Эйфория (джен)

Главный филиал компании Артура Элвуда располагался в Клеркенуэлле, близ Маленькой Италии, среди литейных и часовых мастерских. Кэб остановился у четырехэтажного кирпичного здания со скромной медной табличкой «Элвуд Инструментс — точная оптика и механические инструменты».

Воздух здесь пропитался запахами машинного масла и раскаленного металла — разительный контраст с Кенсингтоном. Неторопливо оглядевшись, Холмс распахнул дверь, и мы вошли в небольшую приемную — слишком чистую и аккуратную для этого механического царства, среди угля, креозота и копоти.

Уже входя, я бросил взгляд на противоположную сторону улицы. В темноте окна напротив бледнело лицо мужчины. Я с трудом разглядел его лицо под полями надвинутой на лоб шляпы. В следующее мгновение мужчина отпрянул, растворившись в тени. Плотно закрыв за собой дверь, я вошел в приемную.

— Что вам угодно, джентльмены? — обратился к нам клерк за высоким столом напротив входа.

— У себя ли сейчас мистер Элвуд? — спросил Холмс. — Мы бы хотели увидеться с ним.

Следуя скупым указаниям клерка, мы прошли в небольшой шумный цех, заполненный несколькими рядами станков. Пока мы двигались по узкому проходу, петляя между рабочими, я почти ослеп от то и дело вспыхивающих снопов искр, а уши начали болеть от рева моторов и надсадного визга стальной фрезы. Четыре лестничных пролета — и короткий коридор с единственной дверью напротив. Шум станков сюда едва доносился, и я, облегченно вздохнув, следом за Холмсом направился ко входу.

Кабинет Артура Элвуда больше напоминал мастерскую и, в отличие от приемной, аккуратностью не отличался. Первое, что мне бросилось в глаза — верстак с ворохом механических деталей, рядом — ящик, забитый перевязанными рулонами чертежной бумаги. Над верстаком красовался портрет лорда Кельвина в серебристой рамке.

— День добрый, — услышал я хриплый голос слева от себя, и, поспешно обернувшись, увидел самого хозяина кабинета.

Артур Элвуд меньше всего походил на владельца компании — встретив на улице, его легко можно было бы принять за начальника цеха. Простой рабочий жилет поверх городского костюма, мозолистые, испещренные мелкими шрамами руки, широкие запястья, охваченные рукавами с потертыми изумрудно-зелеными запонками, не слишком аккуратные бакенбарды и добродушный взгляд прищуренных глаз — вот каким был второй из друзей сэра Уортингтона. Мистер Элвуд явно не чурался физического труда, и не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять: его мир с юности был заполнен грохотом механизмов и запахом стали.

Поприветствовав хозяина кабинета и представившись, мы подошли ближе. Мистер Элвуд сидел, ссутулившись, за простым письменным столом, ничем не напоминавшим то изделие столярного искусства, которое мы видели в доме сэра Уортингтона. Прямо перед ним в раскрытой папке белела стопка контрактов, которые он изучал в минуту, когда мы его потревожили. На углу стола лежал толстый журнал, увенчанный фотоаппаратом до странности небольших размеров. Из-под черного корпуса на обложке виднелось название «Оптическая инженерия». Еще несколько журналов хозяин небрежно бросил прямо на стоящий у стены небольшой диванчик: среди названий, которые я смог разобрать, было что-то про светочувствительные составы и экспериментальную физиологию.

— Так и думал, что полковник что-то учудит, — покачал головой, проговорил Элвуд, усадив нас напротив. — Вбил себе в голову, что бедняга Уортингтон услышал глас небес…

— Насколько я понимаю, мистер Элвуд, вы склоняетесь к версии полиции? — поинтересовался Холмс.

— Я не доктор, — пожал тот плечами. — Но мне сказали, что никаких следов насилия не обнаружили. Ничего не поделать, иногда злодеем оказывается сама наша несовершенная человеческая природа.

— По словам полковника Фортескью, вы человек рационального и скептического склада ума, — заметил Холмс. — Но позвольте спросить: что в таком случае заставило вас вместе с друзьями посещать, гм, место отправления духовных практик?

— Духовных практик, вы сказали? — мистер Элвуд искренне развеселился, но потом, должно быть, сочтя веселье неуместным, согнал улыбку с лица и покачал головой. — Сразу видно, что вы еще не заходили в «Эйфория-чамберз». Этот салон — не совсем то, что вы могли о нем подумать. Посетители не сидят в позе лотоса и не читают мантры.

— Чем же вы там занимались? — полюбопытствовал я.

— Если совсем коротко, то вдыханием закиси азота.

— Простите? — опешил я.

— Вы как человек с медицинскими познаниями, — обратился он ко мне, — наверняка знаете, какое действие оказывает этот газ на человеческий организм. Расслабление, эйфория, даже легкое опьянение.

— И ради этого посетители готовы платить весьма существенную, насколько я знаю, сумму? — нахмурился Холмс.

— Нет, мистер Холмс, все сложнее. Дело в том, что та же закись азота, вдыхаемая под небольшим давлением, действует многократно сильнее. Транс, галлюцинации и масса крайне любопытных психологических эффектов. Да, мы все время от времени слышим голоса. Иногда они и впрямь похожи на туманные пророчества. Конечно, я ни капли не верю во всю эту мистическую чепуху, которую так любит старина Фортескью, но салон посещаю с удовольствием. Для меня это не более, чем приятный отдых, за который я готов платить — как и многие другие.

— Но ведь это полностью меняет дело! — воскликнул я. — Подобные практики могут быть попросту опасными. Действие закиси азота под давлением до сих пор плохо изучено. У человека с больным сердцем этот газ вполне может спровоцировать приступ, не говоря уже о возможности отравления примесями…

— Мы все не первый год посещаем «Эйфория-чамберз», — пожал плечами Элвуд. — Сам же салон начал работу и того раньше, и, насколько мне известно, до сих пор ничего подобного не случалось. Но, конечно, все может быть: вы, доктор Ватсон, разбираетесь во всем этом куда лучше меня.

— Что же произошло в тот четверг?

— Вряд ли я смогу добавить что-то к тому, что уже сообщил полиции, — сказал Элвуд. — Реджинальд был сам не свой после сеанса. Смотрел на всех с ужасом, даже на полковника. Мы, конечно, настояли на том, чтобы он объяснился. Реджинальд нехотя рассказал эту безумную историю с пророчеством о смерти, после чего оставил нас, и больше я его живым не видел. Не знаю, как это объяснить. Скорей всего, бедняга так испереживался из-за того, что услышал, что это и привело к сердечному приступу.

— Вполне разумное объяснение, — сказал я. — Как вы полагаете, Холмс?

Тот несколько рассеянно, как мне показалось, кивнул и спросил:

— Скажите, мистер Элвуд, а когда именно вы узнали о существовании салона и как приняли решение впервые сходить туда?

— Меня уговорил сам покойный Реджинальд. Я, признаться, поначалу наотрез отказывался, но потом все же решил попробовать. А вот его туда впервые пригласил полковник Фортескью. Он… Ну, вы, наверное, и сами заметили. Как вернулся из Индии, так и носится с восточной мистикой, тайнами йоги и подобными глупостями.

— Давно вы знаете полковника?

— Несколько лет, — отозвался Элвуд и ухмыльнулся. — Мы и познакомились-то, когда он вынашивал идею использовать мои сверхчувствительные фотоаппараты для съемки призрака, представляете?

— Такие фотоаппараты? — кивнул Холмс в сторону лежащего на столе устройства.

— О, да, — сказал Элвуд и, взяв фотоаппарат в руки, любовно погладил его по кожуху. — Мой шедевр. За ними будущее, и это не пустое бахвальство, уверяю вас. Он компактен, его корпус изготовлен из легкого алюминиевого сплава, а объектив моей собственной конструкции — многолинзовый анастигмат, который обеспечивает фантастическую четкость изображения! Но главное — чувствительность. Наш собственный состав на основе азотнокислого серебра позволяет вести съемку даже при совсем слабом освещении. Если же использовать магниевую вспышку, то вы сможете получить воистину безупречную фотографию. Хотите посмотреть?

— Право, это излишне… — начал было я, ошеломленный энтузиазмом Элвуда, но Холмс меня перебил.

— С удовольствием, — кивнул он. — Я тоже имею некоторые познания в химии и, конечно, буду рад увидеть, каких возможностей удается добиться современными составами.

— Значит, мы почти коллеги! — расплылся тот в улыбке, не слишком уместной на его широком грубоватом лице, и, выдвинув ящик стола, выволок оттуда целую стопку позитивов.

Я никогда не питал страсти к фотографии, но, признаюсь, изображениям, которые я узрел в тот день, удалось поразить даже меня. Преимущественно это были фотопортреты: самого Элвуда, его инженеров и рабочих, просто незнакомых людей. С одной из фотографий на нас горделиво смотрел полковник Фортескью, и такой четкости, такой точной передачи теней мог бы позавидовать любой живописец!

— Это невероятно, мистер Элвуд, — проговорил Холмс. — Вы и впрямь настоящий мастер своего дела.

— Без ложной скромности могу сказать, что на сегодняшний день мой фотоаппарат — наиболее совершенный из существующих, — сказал разом покрасневший от похвалы Элвуд. — Главная его беда — цена слишком высока для большинства покупателей. Алюминий очень дорог, обработка линз длительна даже посредством наших шлифовальных станков, не говоря уже про специальные добавки к стеклу… И, конечно, сам фотографический процесс. Изготовление снимков сейчас возможно только в наших лабораториях. Больше никто не имеет подходящего оборудования и составов.

— Уверен, вы найдете решение, с вашей-то изобретательностью, — сказал Холмс.

— У меня уже есть кое-какие идеи, — кивнул Элвуд. — Возможно, наше Военное министерство заинтересуется этими аппаратами. Сами понимаете, в разведке они могли бы стать исключительно полезным инструментом. Сэр Уортингтон по моей просьбе занялся было этим вопросом, но…

Артур Элвуд горестно развел руками, но через мгновение угасшее было воодушевление вновь вернулось на его лицо и он воскликнул:

— А знаете что, мистер Холмс? Я подарю вам один из них.

Он вскочил, загрохотав стулом и прошествовал через весь кабинет, гулко топая, к запертому стеклянному шкафу в углу. Отперев дверцу, он извлек оттуда в точности такое же устройство, как то, что лежало у него на столе, и направился к нам.

— Держите, мистер Холмс. Вы расследуете гибель моего друга, для меня это важно. Кроме того, в вашем лице я вижу настоящего ценителя, и, я уверен, этот аппарат не раз сослужит вам хорошую службу с вашим родом деятельности. Сбор улик на месте преступления с ним станет гораздо проще, согласитесь. И не стесняйтесь обращаться к нам, чтобы изготовить фотографии самого лучшего качества!

* * *

— Крайне увлеченный человек мистер Элвуд, — заметил Холмс, когда мы выбрались из кэба близ Кавендиш-сквер. — И, похоже, никогда не расстается с этим своим фотоаппаратом.

— Ну, этого мы не знаем… — попытался было возразить я, но осекся.

— Не мы, а вы, дорогой друг. Фотоаппарат, как видите, снабжен узким ремнем из кожи. И, судя по характерной потертости на шее мистера Элвуда, носит он его постоянно. Но давайте об этом чуть позже. Мы добрались.

Вывеска «Эйфория-чамберз» на темно-карминовой облицовке здания производила то же впечатление, что и визитная карточка, полученная от Фортескью. Стилизация под хинди, золотые буквы, резные перила по сторонам высокого крыльца — будто мы стояли не на пороге лондонского салона, а у входа в индуистский храм. Плотные занавески на окнах лишали шансов любой нескромный взгляд с улицы. Одеяние полноватого швейцара, вытянувшегося у двери, также было под стать зданию: мешковатые штаны, длинная плотная туника алого цвета и массивный тюрбан — из тех, которые можно видеть на головах сикхов.

— Добрый день, джентльмены, — обратился он к нам басом. — Вы по рекомендации?

— Полковник Фортескью предложил нам встретиться с мадам д'Арси, — кивнул Холмс, протягивая визитку.

Взглянув на карточку, швейцар церемонно поклонился и распахнул перед нами дверь.

— Она будет рада принять вас, — сказал он.

Розалинда д’Арси, встретившая нас едва ли не на пороге, и впрямь излучала радость — какой может быть радость хищника при виде очередной жертвы. Для себя я решил, что хозяйке салона около сорока, но вывод свой сделал исключительно по манерам. Облик же ее скорей скрывал истинный возраст. Заостренное, выразительное лицо с высокими скулами и большими карими глазами трудно было назвать по-настоящему красивым, но, раз увидев его, забыть не смог бы никто. Темно-каштановые волосы, уложенные по последней парижской моде — с тщательно выверенной долей небрежности — лишь усиливали общее впечатление.

И, что любопытно, ни капли восточной эстетики, пропитавшей это место насквозь. Темно-зеленое бархатное платье, минимум кружев, легкие жемчужные серьги в ушах, на шее — золотой медальон тонкой работы. Питала ли она пристрастие ко всему тому мистицизму, к которому приобщала своих посетителей, — не знаю, но сама мадам д’Арси определенно оставалась до мозга костей представителем западной цивилизации.

Когда мы представились и сообщили цель своего визита, хозяйка на мгновение помрачнела, но сразу же улыбнулась — прежней, чуть насмешливой, улыбкой и грациозным жестом пригласила нас следовать за ней.

— Полиция тоже интересовалась моим… заведением, — сообщила она, не спеша вышагивая по низкому коридору сквозь легкую дымку благовоний. — Заявились на следующий день, все здесь перерыли и едва не испортили оборудование. Quelle horreur! В конце концов потребовали прекратить сеансы, пока независимый эксперт не подтвердит их безопасность.

— И когда эксперт этим займется? — спросил я.

— Он уже здесь, — отозвалась мадам д’Арси, пропуская нас в главный холл. — Познакомьтесь с мистером Харгривзом, месье.

Войдя в помещение, я был несколько ошарашен. Вытянутый холл в целом стремился соответствовать антуражу салона: тот же бархат на стенах, расписанных тонкой вязью санскрита, курящиеся благовония по углам и приглушенное освещение. Но шесть угрожающего вида стальных цилиндров, выстроившихся в ряд, не оставляли от этих попыток даже пыли. Каждый цилиндр был снабжен приборной панелью, а из металлического корпуса куда-то под пол уходила пара труб с закрепленным на них манометром.

Поглощенный разглядыванием всего этого оборудования, я едва не пренебрег правилами этикета, но вовремя спохватился и пожал руку, которую мне протянул мистер Харгривз. Последний оказался инженером, имел крайне усталый вид и поддерживать разговор, похоже, желанием не горел. Как только закончился обмен формальностями, он немедленно вернулся к ближайшей приборной панели.

— Зачем эти стальные баки? — полюбопытствовал я.

— О, mon cher docteur, — немедленно отозвалась мадам д’Арси, — это и есть главная часть нашей методики. Перед вами эйфорические камеры. Прошу вас.

Хозяйка салона подошла к одному из цилиндров и потянула за рукоять на ее корпусе. То, что я принимал за приклепанный фрагмент кожуха, оказалось идеально подогнанной стальной дверцей. Она широко распахнулась, явив нам внутреннюю часть камеры с установленным там креслом. Под потолком мерцало стекло выключенного эдисоновского фонаря.

— Клиент размещается внутри камеры, которая герметично запирается, — деловито пояснила мадам д’Арси. — Туда под давлением начинает поступать дыхательная смесь с высоким содержанием закиси азота. Когда внутреннее давление достигает трех атмосфер, компрессор останавливается, и следующие пятнадцать минут клиент испытывает то, что мы называем высшим состоянием ума. Затем давление постепенно сбрасывается, на что уходит около девяти минут, и камера открывается. Voilà!

Что-то промелькнуло у меня в голове во время ее рассказа — что-то тревожащее. Да, закись азота не опасна для человека. Но кто сказал, что здесь повинна именно закись азота? А что если в дыхательную смесь подмешали что-то еще, какой-то газ, вызывающий смерть через несколько часов после вдыхания? Холмс, как видно, тоже пришел к аналогичным выводам, поскольку спросил:

— Откуда именно подается смесь? Из подвала?

— В нижнем ярусе у нас расположено машинное отделение с компрессорами и баллонами с газом, — кивнула мадам д’Арси.

— Клиенты каждый раз используют одни и те же камеры?

— Vous savez, на самом деле нет. У нас нет четкого времени начала сеанса, поэтому при каждом визите посетителю доступны лишь те камеры, которые не заняты.

— А машинное отделение внизу? Оно доступно для посетителей?

— Ни в коем случае, мистер Холмс. Право, я меньше всего хочу, чтобы мои клиенты повредили сами себе или вывели что-то из строя. Войти туда могут только работники салона. И я сама, конечно же. Уж поверьте мне, уничтожать репутацию своего заведения мне ни к чему. Если вы намекаете на то, что я довела до смерти одного из своих лучших клиентов…

— Мы ничего подобного не говорили, мадам д’Арси, — возразил Холмс.

— О, я не настолько глупа, чтобы не видеть, к чему вы клоните. Мистер Холмс, если бы мне и впрямь понадобилось убить сэра Уортингтона, я бы просто застрелила его подальше отсюда, и уж точно не в день сеанса.

Глядя на улыбку, которой хозяйка сопроводила свои слова, я искренне не мог понять: всерьез она говорит, или же это ее специфическая форма юмора. При этом нельзя было не признать, что резон в ее рассуждениях имелся.

— И, держу пари, вы отлично стреляете, — заметил Холмс. — К тому же регулярно упражняетесь с револьвером. Сент-Этьенн, если не ошибаюсь? Серьезное оружие. Признаться, я удивлен. Даже для мужчины он тяжеловат.

Впервые за нашу встречу мадам д’Арси выглядела растерянной и, казалось, утратила дар речи. Впрочем, ненадолго. Ее взгляд вновь окрасился прежней усмешкой, и она, окинув Холмса пристальным взглядом, заметила:

— Вы на редкость проницательны, мистер Холмс.

— Проницательность — ничто без фактов, таких, как характерная потертость у вашего большого пальца на правой руке. Вы позволите нам осмотреть помещение?

Она молча обвела рукой зал, показывая, что тот в нашем распоряжении. Мы, не торопясь, обошли с обратной стороны ряд камер, и я негромко сказал:

— Вряд ли есть шансы что-то найти, Холмс. За неделю здесь не раз проводили уборку.

— Но не слишком преуспели, мой друг.

Холмс протянул руку и провел пальцами по нижней стороне металлической трубы, уходящей в кожух камеры и поднес ладонь к лицу. На его пальцах остался заметный слой пыли и капли грязного масла.

Мы прошли весь холл, стараясь ничего не упускать, затем вернулись обратно. Находки наши ограничились сплющенной ржавой заклепкой, которую я обнаружил в самом углу, и странной блестящей пластинкой зеленого цвета, извлеченной Холмсом из зазора в паркете рядом с одной из камер.

— Что это? — полюбопытствовал я, разглядывая пластинку в его руках.

— Целлулоид, без сомнения, — сказал он, потерев ее пальцами, затем поднес ее к лицу и понюхал. — Шелковистый на ощупь, со слабым запахом камфоры, ни с чем не спутать. Популярный материал для запонок, между прочим.

— Боже, Холмс! — воскликнул я. — Артур Элвуд! У него же зеленые запонки…

Холмс улыбнулся, не прекращая разглядывать пластинку в пальцах.

— Делаете успехи, Ватсон. Все верно, это осколок круглой запонки. Свидетельство того, что мистер Элвуд мог побывать здесь. Правда, это нам и так было известно.

— Да, но что, если он был здесь до сеанса и вывел из строя камеру сэра Уортингтона?

— Попробуем выяснить. Мадам д’Арси! Позвольте вопрос…

— Да, мистер Холмс? — отозвалась та, подходя к нам.

— Вы случайно не запомнили, какого цвета запонки носил мистер Элвуд в тот четверг?

Мадам д’Арси с усмешкой покачала головой и проговорила:

— Неделю назад? Assez, messieurs! Мне вряд ли вспомнить, что я сама носила в тот день. Может быть, Мэри что-то вспомнит.

Мэри оказалась молодой девушкой, которая, по словам хозяйки, прислуживала гостям в день сеанса. Наши расспросы не на шутку перепугали ее, и она, глядя в ответ широко раскрытыми глазами, пробормотала:

— Неужели вы думаете, что мистер Элвуд повинен в чем-то?

Холмс заверил ее в том, что мы лишь заняты сбором фактов, и девушка, заметно успокоившись, принялась рассказывать.

— Да-да, я запомнила его запонки. Вряд ли я обратила бы на них внимание, но, видите ли, он зацепился одной из них, когда клал фотоаппарат на столик, и она покатилась по полу. Я ее подобрала и вернула ему, но, по-моему, от нее откололся кусочек. Очень жаль: такая красивая вещь!

— Так фотоаппарат был при нем?

— О, конечно. Мистер Элвуд не расстается с ним. Я не пыталась подслушивать, но… Однажды он сказал полковнику Фортескью забавную вещь. Мол, никогда не знаешь, когда столкнешься с главным событием своей жизни, и он хотел бы запечатлеть это событие.

— Не припоминаете, в тот день он не фотографировал?

— Нет, ничего такого. Должно быть, главное событие его жизни пока не настало, — заулыбалась Мэри.

— У вас чудесная память, мисс. Может быть, вы запомнили, где в тот день были камеры наших трех друзей?

— Конечно, мистер Холмс. Полковник был там, в самой крайней. Рядом с ним — сэр Уортингтон, а следом — мистер Элвуд.

Отпустив девушку, мы было подошли к мадам д’Арси, чтобы попрощаться, но в этот момент я неожиданно для самого себя произнес:

— А нельзя ли мне опробовать одну из этих камер? Вторую от края, ту самую, где был сэр Уортингтон?

Хозяйка салона окинула меня насмешливым взглядом и проговорила:

— Мои услуги недешевы, доктор. Но… считайте это подарком.

— Вы серьезно, Ватсон? — тихо спросил Холмс, когда мадам д’Арси направилась к ряду камер. — Если камера действительно выведена из строя, вы рискуете жизнью.

— Я доктор. Думается, я смогу распознать опасные симптомы до того, как получу фатальный ущерб. А вот ни в чем не повинный человек, которому эта камера достанется в будущем, и впрямь рискует.

Конечно, я кривил душой. Сэр Уортингтон скончался спустя несколько часов после сеанса, а до того ни о каких странных ощущениях не рассказывал. Если пребывание в камере смертельно, то узнаю я об этом, когда будет уже поздно. Но… любопытство оказалось сильнее. И, честно сказать, я ни капли не верил в то, что сеанс убьет меня. Если убийца использовал камеру для злодеяния, то наверняка уже замел всякие следы.

Розалинда д’Арси подвела меня к цилиндру и подошла к приборной панели. Она перевела один из регуляторов на пятнадцать делений и пояснила:

— Это продолжительность основной части сеанса. Когда указатель вернется в исходное положение, начнется сброс давления.

Второй регулятор она выкрутила на девять делений.

— И девять минут на то, чтобы давление выровнялось, — пояснила она. — В общей сложности двадцать четыре минуты. Этого вполне достаточно. Мы пытались проводить более продолжительные сеансы, но это ведет лишь к спутанности сознания, а порой клиент и вовсе засыпает. Прошу вас, доктор…

Я нерешительно вошел в камеру и разместился на кресле. Последнее, что я увидел, — сосредоточенный взгляд Шерлока Холмса, стоявшего в паре футов за спиной мадам д’Арси и наблюдавшего за каждым ее движением. Потом она закрыла за мной дверь, и звуки снаружи как обрубило.

Мертвая тишина и желтоватый свет фонаря над головой. То предупреждение о смерти… Если бы кто-то и подошел к камере, чтобы прошептать его сэру Уортингтону, то неминуемо потерпел бы неудачу: звукоизоляция здесь была выше всяческих похвал. Все, что он услышал, родилось в его голове. А это значит…

За спиной послышался свист, сменившийся тихим шипением, и ход моих мыслей прервался. В воздухе разнесся сладковатый запах, рассеивая остатки тревоги. Уши заложило, как при быстром спуске с высокогорья. Голова закружилась, но это было приятное головокружение. Дыхание перехватило от нахлынувшего восторга, и молчание мыслей сменилось их неудержимым потоком.

Кажется, я рассмеялся, и мир завибрировал в такт моему голосу. Воспоминания вперемешку с фантазиями роились в моей голове, сменяя друг друга, но ни одно из них я не мог удержать даже на секунду: я будто бежал в картинной галерее не в силах остановиться. А потом… Мне, добровольному биографу Шерлока Холмса, не привыкать к описанию того, что я вижу и чувствую. Для самых причудливых обстоятельств я способен найти слова — так мне казалось до этой минуты. Но даже под пытками я не смогу описать то, что ощутил внутри эйфорической камеры.

Свет окутал меня, и больше не было никакой камеры — только глубина, прозрачная, как воздух, и ледяная, как вода океана. «Как воздух», — произнес кто-то, и я молча согласился. «Там был воздух, — повторил голос, — воздух, несущий смерть». В ушах зазвенело, свет померк. В груди прокатилась резкая волна холода, и, вернувшись к границам тела, я сделал судорожный вдох. Воздух был густым и тяжелым, как ртуть, а фонарь над головой — тусклым и блеклым. Что-то шипело за спиной, и я вспомнил: этап сброса давления.

Я не ощущал времени, и, когда я увидел озабоченное лицо своего друга в проеме распахнутой двери, то мое путешествие в мир высшего состояния ума показалось мне необычайно кратким. Спроси меня кто-то в тот миг, я был бы готов заключить пари, что продолжалось оно не дольше минуты.

Опираясь на руку Холмса, я выбрался наружу и пошатнулся: головокружение еще не покинуло меня полностью. Мадам д’Арси подошла, и я увидел на ее губах ироничную улыбку.

— Как самочувствие, доктор? — спросила она.

— Спасибо, — пробормотал я. — Все хорошо. Там был воздух.

— Что? — нахмурился Холмс.

— Я слышал голос. Он сказал… Там был воздух. Холмс!

— Слушаю вас, мой друг.

— Сэр Уортингтон. Я знаю, что его убило.

Все взгляды устремились на меня, и я, облизав пересохшие губы, повторил:

— Я знаю, от чего умер сэр Уортингтон. Боюсь, мадам д’Арси, непосредственной причиной и впрямь стала эта камера.

— Исключено! — бросила она. — Годы испытаний…

— Дело не в неисправности. Позвольте мне рассказать подробней, — сказал я.

— Уж будьте любезны, доктор.

Я глубоко вдохнул: после сеанса мне никак не удавалось вернуться к прежнему ритму дыхания. В горле слегка саднило, но я, не обращая на это внимания, заговорил:

— Смерть вызвана кессонной болезнью. Холмс, вы же помните результаты вскрытия! Пузырьки воздуха в крупных сосудах — именно то, что наблюдается в таких случаях. Рабочие из глубоководных кессонов порой умирают, и причиной считается именно перепад давления. Во время сеанса перепад очень плавный и вреда не наносит, но если вмешаться в работу компрессора…

— Вы ошибаетесь, доктор Ватсон, — услышал я за спиной и обернулся.

Передо мной стоял инженер Харгривз, вытирая куском ткани испачканные машинным маслом руки.

— Мистер Харгривз, — начал было я, — достаточно сократить период сброса давления…

— И не будет ничего, кроме кратких неприятных ощущений, — перебил он. — Я занимался строительством мостов и проектированием кессонов, я знаю, о чем говорю. Этот недуг действительно убивает, да только давление для этого должно быть никак не меньше пяти-шести атмосфер. А здесь… Вот, смотрите!

Инженер подвел нас к той самой камере, которую я недавно покинул, и указал на странное приспособление в виде толстого патрубка на боковой части.

— Клапан для сброса избыточного давления, который срабатывает на трех с половиной атмосферах, — пояснил мистер Харгривз. — Даже если бы кому-то удалось временно заменить клапан или вывести его из строя… Что ж, я уже видел компрессор внизу. Его мощности просто не хватит. Три атмосферы — предел.

— Вы уверены? — спросил я, отчаянно не желая расставаться с красивой гипотезой. — Может быть, если воспользоваться другим компрессором…

— Если только разобрать стену, чтобы установить новый, — хмыкнул Харгривз. — Доктор Ватсон, я не подвергаю сомнению ваши медицинские познания. Но если сэр Уортингтон и умер от кессонной болезни, как вы говорите, то эти камеры тут уж точно ни при чем.

Возразить было нечем, и я лишь сокрушенно вздохнул. Мадам д’Арси, во время нашей короткой дискуссии смотревшая на меня едва ли не враждебно, расплылась в торжествующей улыбке. Холмс, все это время внимательно слушавший, неожиданно заговорил.

— Мадам д’Арси, вы позволите мне сделать снимок приборной панели?

— Конечно, мистер Холмс, — небрежно махнула она рукой. — Здесь никаких технических секретов, обычная барокамера.

Холмс принялся колдовать над фотоаппаратом, устанавливая резкость, потом плавно потянул рычаг. Магниевая смесь вспыхнула над объективом, подняв столб густого белого дыма. В аппарате что-то громко щелкнуло и провернулось. Когда я, ослепленный вспышкой, подошел к Холмсу, он в задумчивости смотрел вверх, на расплывавшееся дымное облако над нашими головами.

— Все в порядке, Холмс? — спросил я.

— Нам пора идти, Ватсон, — сказал он, закрывая объектив чехлом и направляясь к выходу. — Есть о чем поговорить и о чем подумать. До скорой встречи, мадам д’Арси!

Вопреки ожиданию, Холмс не попытался остановить проезжавший кэб, а неспешно повел меня вдоль тихой улицы, обильно дымя трубкой.

— Что навело вас на мысль о кессонной болезни, Ватсон?

— Пузырьки в сосудах, конечно.

— Нет, я не об этом. Предположи вы нечто подобное сразу после того, как мы ознакомились с отчетом коронера, у меня не возникло бы вопросов. Но почему именно сейчас? Это связано с тем, что вы испытали в камере?

Я кивнул.

— Это и впрямь необыкновенные ощущения, Холмс. Пока не знаю, хотел бы я повторить этот опыт или нет. Он был восхитительным и в то же время — гм… Было в нем что-то пугающее.

— Вот как?

— Никогда не испытывал ничего подобного. Вначале я почувствовал головокружение, но затем…

Рассказ мой, боюсь, оказался столь же сумбурным, как у полковника Фортескью. Когда я, мучительно подбирая нужные слова, добрался до эпизода с голосом, Холмс удовлетворенно кивнул и проговорил:

— Отлично, Ватсон. Должен признать, ваш эксперимент серьезно помог нашему расследованию.

— Каким образом? — удивился я. — Вы же слышали мистера Харгривза. Моя гипотеза ошибочна.

— Это неважно. До сих пор я ломал голову, каким образом сэр Уортингтон смог услышать пророчество о грядущей гибели. И вот вы возвращаетесь из камеры и озвучиваете то, о чем сами могли бы подумать, но все же не подумали. Я не знаю, что происходит с человеком во время сеанса. Но вполне очевидно, что его мимолетные мысли, потаенные размышления, скрытая работа ума — все это вдруг оказывается на поверхности. Думаю, Ватсон, где-то глубоко внутри вы уже сделали вывод о кессонной болезни задолго до того, как пришли сюда. Понадобилось иное состояние ума, чтобы услышать голос собственных мыслей.

— То есть сэр Уортингтон и сам догадывался, что скоро умрет? Бог мой! Он ведь мог подозревать что-то… кого-то.

— Вот тут, Ватсон, вы попали в точку, — улыбнулся Холмс и глубоко затянулся. — Он определенно догадывался, даже если гнал от себя эти мысли.

— Но тогда… Что если он сказал больше, чем мы узнали от полковника Фортескью? Он ведь мог назвать имя того, кого подозревал. И если этот разговор подслушали, то злоумышленник поспешил расправиться с ним при первой же возможности!

— И страшное пророчество сбылось именно потому, что его озвучили, — в тон мне отозвался Холмс, и в голосе его я услышал оттенок усмешки. — Любопытная гипотеза, Ватсон.

— Вы предполагаете нечто иное?

— Мне надо хорошо подумать, мой друг, — сказал Холмс и вновь глубоко затянулся. — Вернемся домой, поужинаем. Боюсь, мне предстоит бессонная ночь.

Услышав за спиной шаги, я обернулся. Высокий джентльмен в сером пальто, не глядя на нас, свернул за угол.