Эйфория (джен)

Впервые я услышал полковника Фортескью в клубе «Диоген». Да, обычно там невозможно услышать что-то громче шелеста газет или колес проезжающего на улице кэба. Однако тем безоблачным весенним утром — первым после долгой череды пасмурных зимних дней — все пошло не так.

Мы с Холмсом сидели в комнате для гостей напротив Майкрофта, по просьбе которого, собственно, и явились в клуб. Тот был обеспокоен утечкой секретных данных из Военного министерства и с самого начала встречи принялся терзать нас потоком улик и свидетельств. Уже через пять минут заскучал не только я, но и мой друг: браться за это дело он определенно желанием не горел.

Потому-то громкие крики со стороны входа мы оба восприняли как вмешательство самого провидения, несмотря на то, что в стенах «Диогена» подобное поведение было если не преступлением, то по меньшей мере кощунством.

— Мистер Шерлок Холмс! — вновь донесся до нас зычный возглас, заставив Майкрофта умолкнуть на полуслове. — Где здесь мистер Холмс? А ну уберите от меня руки, проходимцы! Вы знаете, кто я такой?

Холмс поспешно поднялся из кресла и развел руками:

— Прости, Майкрофт, но без меня, похоже, не обойтись.

Я встал следом, но Майкрофт раздраженно сверкнул глазами и бросил:

— Шерлок, ты же понимаешь, что речь идет о деле государственной важности? С этим посетителем разберутся и без тебя.

Посетитель, который, судя по звукам, уже был в соседнем помещении, категорически не желал, чтобы с ним разобрались.

— Я тебе покажу, негодяй, как меня за рукава хватать! — гремел он. — Да в молодости я таких, как ты… Отдай трость, мерзавец!

— Мы обязательно продолжим разговор завтра, Майкрофт, — пообещал Холмс, направляясь к выходу из комнаты. — Ватсон, давайте узнаем, что от меня хочет этот джентльмен.

Визитер оказался высоким и все еще крепким, несмотря на возраст, мужчиной с седоватыми, аккуратно постриженными усами. Держался он с возмущенным достоинством и пытался даже сохранять горделивую осанку, насколько это было возможно в мертвой хватке сразу трех человек.

— Вы Шерлок Холмс? — обратил он ко мне грозный взгляд.

Я, опешив, не смог вымолвить ни слова, но за меня ответил мой друг.

— Шерлок Холмс — это я, — сказал он, коротко поклонившись. — Чем могу быть полезен, мистер…

— Полковник Бэзил Фортескью, — отчеканил тот. — И я требую, чтобы от меня убрали этих дикарей! Я прошел Индию и Судан не для того, чтобы какие-то лакеи мою лучшую сорочку драли на лоскуты.

— Джентльмены, прошу вас, — кивнул Холмс.

Полковник, обретя свободу, с ворчанием подобрал с пола мятый цилиндр и принялся стряхивать с его полей отпечаток ноги.

— Я пришел к вам по важному делу, — начал было он, но Холмс увлек его за собой к выходу.

— Мы обсудим ваше дело, полковник, — сказал он. — Но только не здесь. Если не ошибаюсь, на Пэлл-Мэлл недалеко отсюда есть отличная кофейня.

Тот хмуро кивнул, выдернул из рук чопорного портера трость с причудливым серебряным набалдашником в форме кобры и, выпрямившись, чеканным шагом прошествовал к выходу.

* * *

Кофейня на Пэлл-Мэлл и впрямь оказалась недурна, несмотря на поминутное ворчание Фортескью: тот полагал, что кофе в Лондоне варить не умеют, и вообще нигде не умеют последние лет десять. То ли дело во время его службы под Хартумом! Махнув рукой и провозгласив, что так называемая цивилизация портит все, к чему прикасается, полковник с видимым удовольствием сделал глоток, поставил чашку и перешел к делу.

— Так вот, зачем я, собственно, явился… Неделю назад скончался мой друг.

— И вы уверены в том, что это убийство, — кивнул Холмс. — Но полиция настаивает на том, что смерть вашего друга носила естественный характер.

— Откуда вы знаете? — нахмурился Фортескью.

— Просто предположил. В противном случае вы вряд ли стали бы искать со мной встречи.

— Да, это так, — кивнул полковник. — Коронер уверяет, что причиной стала сердечная недостаточность. Вздор! Я попросил совета у одного сослуживца…

— Он тоже артиллерист? — перебил Холмс.

Фортескью умолк и поднял на моего друга настороженный взгляд.

— Я не говорил, что служил в артиллерии, — прищурившись, заметил он.

— Этого и не требовалось, — пожал плечами Холмс, неспешно раскуривая трубку. — Об этом мне рассказали следы загара на вашем лице. Защитные очки такой формы сложно с чем-то спутать. Как и пороховой ожог на тыльной стороне руки. Или манеру поворачивать к собеседнику правое ухо при разговоре: офицер или наводчик, который провел много времени справа от орудия, хуже слышит левым.

— Верно, — кивнул Фортескью, заметно расслабившись. — Вы абсолютно правы, мистер Холмс, артиллерия — моя жизнь. Железо и кровь, как говорил великий Бисмарк! Я знал, вы сможете увидеть то, на что полиция не обратит внимания.

— Так мы вас слушаем, полковник, — проговорил Холмс. — Расскажите нам все с самого начала.

Фортескью прищурился, резко обернулся к ближайшему окну, за которым маячил мальчишка-газетчик, фыркнул и вернулся к своему кофе с самым мрачным видом.

— За мной следят, мистер Холмс, — сказал он, понизив голос. — Дьявол меня подери, если это не связано! Я у них следующий в списке, это как пить дать. Думают, раз я уже не молод, так со мной легко покончить. Ха! Я под Пенджабом такого насмотрелся, что уже ничего не боюсь… Но я отвлекся, простите. Так вот, ровно неделю назад, в четверг, когда мы втроем вышли из салона…

— Втроем?

— Именно. Я собственной персоной, сэр Реджинальд Уортингтон и мистер Элвуд. И когда мы покидали салон, мадам д’Арси сказала…

Рассказчик из Фортескью оказался прескверным, и я воздержусь от буквального изложения этой сумбурной истории. Полковник то и дело отвлекался на посторонние предметы, повторял уже рассказанное, перескакивал по эпизодам не хуже уэллсовской машины времени, упоминал людей, о которых мы и слыхом не слыхивали, или напротив, принимался в очередной раз пересказывать биографию уже знакомых. Мало-помалу из этой словесной каши перед нами начала выстраиваться и впрямь любопытная картина.

Сэр Реджинальд Уортингтон, занимавший высокую должность в Департаменте военных коммуникаций, со своими давними друзьями — Артуром Элвудом и полковником Фортескью — каждую неделю посещал салон «Эйфория-чамберз», принадлежавший некоей мадам Розалинде д’Арси. На наши расспросы о том, что собой представляет салон, полковник отвечал неохотно и в общих словах, но в конце концов сдался и поведал некоторые подробности.

«Эйфория-чамберз» вовсе не был подпольным притоном с развлечениями сомнительного характера, как я поначалу решил. Все клиенты заведения, как нас заверил Фортескью, — люди в высшей степени достойные и уважаемые. И не из бедных — иначе не смогли бы себе позволить такую плату за услуги. В чем эти услуги состояли, мне удалось уяснить лишь отчасти: в изложении Фортескью это были некие духовные практики, «пробуждающие подпороговое сознание» для исследования «высших состояний ума».

В тот четверг сэр Уортингтон, пребывая в высшем состоянии ума, ясно услышал голос, предупреждавший о его близкой смерти. «Тебе не суждено увидеть рассвет», — так полковник процитировал грозное послание высших сил. Элвуд, будучи человеком весьма приземленным, воспринял услышанное скептически, но сам Уортингтон по-настоящему встревожился, а потому, поспешно распрощавшись с друзьями, отправился прямиком к себе домой. Там он незамедлительно заперся на все замки, попросив охрану сохранять бдительность.

На следующее утро горничная постучалась к хозяину, чтобы принести завтрак, но на стук никто не ответил. Поначалу ее это не напугало: сэр Уортингтон порой работал допоздна и мог пропустить время завтрака, отсыпаясь после бессонной ночи. Но ближе к одиннадцати беспокойство охватило не только ее, но и охрану. Массивную дубовую дверь не без труда выбили и недалеко от входа обнаружили бездыханное тело Уортингтона.

— И, полагаю, никаких следов насильственной смерти? — спросил Холмс, когда полковник добрался до этой сцены в повествовании.

— Никаких, — мрачно подтвердил Фортескью. — А еще — запертая дверь, полное отсутствие признаков проникновения и всенощная охрана. Потому-то полиция и заключила, что это не убийство. Близорукие глупцы!

— Почему же вы уверены, что произошло злодейство?

— Да слушали ли вы меня, мистер Холмс? — возмутился полковник. — Моего друга предупреждали о том, что той ночью он будет убит! Или вы тоже станете рассказывать про случайное совпадение?

— Честно говоря… — попытался было я вмешаться, но, уловив строгий взгляд Холмса, умолк.

— Ни в коем случае, полковник, — ровно ответил мой друг. — Полагаю, исследовать тело возможности нет?

— К сожалению, сэр Уортингтон уже похоронен. Без веских оснований никто не даст дозволения на эксгумацию.

Он рассеянно потер пальцем некогда глубокий, но уже почти заживший порез на шее, оставленный, вероятно, бритвой.

— В таком случае нам понадобится осмотреть место преступления и опросить всех возможных свидетелей, начиная с мистера Элвуда, — сказал Холмс.

— О большем не смею и просить.

— И еще…

— Да, мистер Холмс?

— Вы упомянули, что за вами следят. Почему вы так решили?

— Да как вам сказать… Я несколько раз видел одного человека. Ходит в темном пальто и постоянно попадается в самых разных местах, куда бы я ни пошел. И моя почта… Я не бог весть какой знаток по этой части, но готов побиться об заклад: конверты кто-то вскрывает, а потом заклеивает.

— И все это началось еще до кончины вашего друга, не так ли?

— Так точно, — кивнул Фортескью. — За неделю где-то. Может, еще раньше.

— Что ж, я беру это дело. Для начала не помешает нанести визит в Скотланд-Ярд. Полиция может знать больше, чем говорит.

— Удачи, мистер Холмс, — важно кивнул Фортескью. — Потрясите их там хорошенько. И еще, думаю, вам стоит заглянуть сюда.

Он протянул Холмсу безупречно белую визитную карточку, на которой затейливым шрифтом со стилизацией под индийское письмо значилось:

«ЭЙФОРИЯ-ЧАМБЕРЗ

Общество экспериментальной психофизиологии

и терапевтического дыхания.

Госпожа Розалинда д’Арси — директор исследований

в области психофизиологии и метапсихики.

Лондон, Кавендиш-сквер, 15.

Только по приглашению».

— На входе назовите мое имя, — добавил Фортескью.

* * *

Лестрейд, выслушав нас, только хмыкнул:

— Этот несносный Фортескью уже неделю не дает нам покоя. Похоже, теперь ваша очередь, Холмс.

— Он уверен, что сэр Уортингтон стал жертвой убийства, — заметил Холмс. — Полагаю, полковник уже делился с вами своими соображениями.

— Ну конечно, он уверен. Профаны всегда уверены, вы не хуже меня это знаете. А такому, как он, немудрено заскучать на пенсии — вот и выдумывает происки врагов на ровном месте. Честное слово, мистер Холмс, вы просто потеряете время.

— Вы могли бы уберечь нас от этой неприятности, инспектор, если бы показали отчет коронера.

Лестрейд снова хмыкнул и покачал головой.

— Уверяю вас… — начал было он, но, встретившись взглядом с Холмсом, умолк и обреченно махнул рукой. — А впрочем, дело ваше.

Он выглянул за дверь и гаркнул:

— Хендерсон! Копию отчета дознания по Уортингтону, побыстрее.

Меньше чем через три минуты на столе перед нами лежала тонкая папка, перевязанная красной нитью. Холмс нетерпеливо раскрыл ее и впился взглядом в аккуратный машинописный текст.

— Ватсон, — негромко сказал он. — Это по вашей части. Взгляните.

Подвинув стул, я склонился над документом рядом с Холмсом и принялся читать.

«Обстоятельства смерти (по показаниям свидетелей):

Последний раз покойного живым видела его горничная Элиза Хартли примерно в восемь часов вечера 5-го числа.

В девять тридцать следующего утра, не получив ответа на неоднократный стук, швейцар Джеймс Рук в присутствии двух полицейских взломал входную дверь. Покойный был обнаружен лежащим на полу возле двери, полностью одетым, лицом вниз и, по-видимому, без признаков жизни.

Тело осмотрел доктор Генри Колбридж, член Королевского колледжа хирургов, который подтвердил отсутствие на теле следов внешних повреждений, а также признаков борьбы. Помещение пребывало в идеальном порядке, окна первого этажа были заперты изнутри, окна спальни и кабинета — открыты.

Лечащий врач также подтвердил, что покойный долгое время страдал слабостью сердца и периодическим головокружением. Это подтверждается и тем, что в спальне ощущался запах амилнитрита, а на полу была обнаружена разбитая ампула с препаратом: вероятно, сэр Уортингтон, ощутив приближение приступа, попытался вдохнуть прописанное ему средство».

— И ни слова про посещение салона, — негромко сказал Холмс.

— Что-что? — вскинулся Лестрейд. — Вы про этот частный клуб? Мы там уже побывали. Глупости для скучающих толстосумов, но ничего угрожающего. Салон действует уже лет пять, и будь там что-то опасное для жизни…

— Не обязательно опасное, — возразил Холмс. — Впрочем, это мы выясним в свое время. Ватсон, что вы скажете о результатах дознания?

Я скользнул взглядом в конец страницы, где над печатью коронера увидел интересующие меня строки медицинского заключения.

«Смерть наступила в результате остановки сердца, вызванной нервным истощением и возможным шоком».

— Этого мало, — покачал я головой и перелистнул страницу.

Под ней оказалась копия заключения доктора Колбриджа — куда более полезная по содержанию, но столь же разочаровывающая.

«При внешнем осмотре выявлено, что тело не имеет следов насилия, ушибов или проколов любого рода. Лицо было слегка покрасневшее, губы имели синеватый оттенок. Пальцы были сжаты, вокруг рта наблюдалась слабая пена.

Внутренний осмотр тела показал, что легкие умеренно заполнены. Обнаружены несколько небольших пузырьков воздуха внутри крупных сосудов — вероятно, вследствие посмертных застойных явлений. Было отмечено некоторое расширение головных сосудов, имеющее, по всей видимости, врожденный характер. Правая сторона сердца содержала небольшое количество темной жидкой крови; левая сторона была почти пуста. При этом желудок и внутренние органы — в норме, запахи ядовитых веществ не наблюдались».

— Пожалуй, Холмс, — проговорил я, — мне придется присоединиться к мнению моего коллеги. Симптомы не свидетельствуют ни об отравлении, ни о любой иной форме насильственного воздействия. Скорей всего, это и впрямь сердечная недостаточность.

— Наконец-то я слышу голос здравого смысла, — отозвался Лестрейд. — Что вы теперь скажете, мистер Холмс?

— О, я не подвергаю сомнению компетенцию доктора Колбриджа и моего друга, доктора Ватсона. И все же мы все отлично помним дело сэра Чарльза Баскервиля. Он также умер от сердечного приступа, а по итогу нам пришлось иметь дело с одним из наиболее изобретательных преступников своего времени.

— Полагаете, что и здесь что-то подобное? — поднял бровь Лестрейд.

— Это нам и предстоит выяснить. Между прочим, что насчет завещания? Полагаю, оно уже было оглашено? Кто наследники?

— В основном это племянник покойного, мистер Арчибальд Уортингтон. Вот только он с супругой уже больше месяца в Индии, и я даже не уверен, что ему успели сообщить. Потому, если вам вдруг захочется посмотреть на жилище сэра Уортингтона и поговорить с персоналом, момент сейчас удачный. До возвращения законного наследника охрана и слуги продолжают исполнять свои обязанности, как и раньше.

— Вряд ли нас так просто впустят в дом государственного чиновника без дозволения властей, — проговорил Холмс, многозначительно посмотрев на инспектора. — Поэтому буду признателен за содействие.

— Это меня-то вы относите к властям? — развеселился Лестрейд. — Ладно. Я подготовлю для вас служебную записку, но, строго говоря, она ничего не значит и никаких прав не дает.

Он выдвинул ящик стола, откуда извлек лист бумаги с гербом полиции и принялся писать.

* * *

Дом сэра Реджинальда Уортингтона располагался на тихой кенсингтонской улице недалеко от Парламента. Сойдя с кэба у кованой ограды, мы увидели за ней узкий трехэтажный таунхаус с мансардой и фасадом из красного кирпича, располагавшийся в конце короткой аллеи с высаженными вдоль нее молодыми вязами.

После доброй минуты скрупулезного изучения служебной записки от Лестрейда швейцар, не меняя выражения лица, распахнул перед нами железную калитку во внутренний двор. Там нас уже поджидали двое вооруженных дубинками охранников — им хватило короткого взгляда на документ, чтобы молча пропустить нас к дому.

Холмс попытался было завести с ними разговор о трагедии, но в итоге мы узнали лишь, что в прошлый четверг была не их смена, и прежнюю охрану не увидеть раньше субботы. Мы поднялись на крыльцо, и Холмс, бегло осмотрев массивную входную дверь, обитую листовой медью, ударил дверным молоточком.

— Проникнуть в дом снаружи и впрямь непросто, — заметил он. — Если бы я замыслил убийство хозяина, то выбрал бы более удобное для этого место.

— Мой друг, вряд ли это убийство, — покачал я головой. — А от сердечного приступа, увы, не защититься ни дверьми, ни вооруженной охраной.

Ответить Холмс не успел: дверь широко распахнулась. За порогом я увидел невысокую особу лет тридцати в темно-синем платье и белоснежном фартуке, сурово взиравшую на нас снизу вверх.

Элиза Хартли, как она представилась, оказалась не слишком услужливой. На документ из Скотланд Ярда она взглянула с откровенным пренебрежением, и нам пришлось потратить немало времени и запасов красноречия, чтобы убедить ее впустить нас в дом. От нас она не отходила ни на шаг: очевидно, полагала, что мы непременно прихватим с собой что-то из имущества умершего хозяина.

Дом Реджинальда Уортингтона стал сущим разочарованием: смотреть было решительно не на что. Никакого декора. Ни следа увлечений хозяина. Чистые, но полупустые, почти не обжитые помещения без капли затейливости, какую можно было бы ожидать от человека, увлеченного «высшими состояниями ума».

Холмс внимательно изучил ковровую дорожку, ведущую от лестницы ко входной двери, и обернулся к горничной.

— Сэр Уортингтон лежал здесь, полагаю? — спросил он.

Элиза Хартли, холодно наблюдавшая за нами, кивнула.

— Чуть ближе к двери.

— Когда вы в последний раз видели его живым?

— Когда и все. Вечером предыдущего дня, когда принесла ужин.

— Вы не обратили внимание на его состояние? — поспешил спросить я. — Он не показался вам нездоровым?

Горничная нахмурилась, вспоминая.

— Возможно, — нехотя проговорила она наконец. — Тогда я решила, что он чем-то встревожен.

— А кто-нибудь после вас заходил к хозяину? — спросил Холмс.

— Откуда мне знать? — резко отозвалась она, но сразу же попыталась смягчить ответ: — Я сразу пошла на кухню, а когда прибралась там, то отправилась в свою комнату. Судя по тому, что я слышала, сэр Уортингтон провел остаток вечера в одиночестве.

Мы поднялись на второй этаж, где располагалась спальня с уже привычным скучным интерьером. Всем своим видом это помещение будто силилось сказать: «здесь место для сна и ничего больше». Вероятно, Холмсу удалось увидеть что-то любопытное, но единственное, за что зацепился мой взгляд, — небольшой картонный короб рядом с подсвечником. Заглянув внутрь, я обнаружил три запаянных ампулы с наклеенными на них этикетками «Амилнитрит» — очередное подтверждение правоты полиции.

— Я вижу, окно сейчас закрыто, — произнес Холмс.

— И что с того? — ответила горничная. — Я всегда закрываю окна к вечеру. Хозяин плохо переносит сырость.

Воистину, сэр Уортингтон был сущим ангелом, коль скоро мог вынести эту особу с ее манерами.

— А утром, когда обнаружилось тело, окна на втором этаже уже оказались открыты, верно? — как ни в чем не бывало спросил Холмс.

— Вроде бы да, — пожала она плечами. — Но я тут ни при чем. Должно быть, это сделал сам хозяин.

— Но вы же только что сказали…

— Я представления не имею, зачем сэр Уортингтон открыл окна! — вспыхнула горничная. — Раньше он никогда этого не делал.

Холмс удовлетворенно кивнул и сказал:

— Пожалуй, следует наведаться в его кабинет. Насколько я знаю из отчета, окно в нем тоже было открыто тем утром.

Элиза Хартли молча провела нас по коридору, отделанному панелями из мореного дуба, и, отомкнув перед нами дверь, посторонилась. Войдя в просторное помещение, я был приятно удивлен. Кабинет сэра Уортингтона являл полную противоположность пустым и безжизненным помещениям дома, которые мы успели увидеть.

Сложенный из гранитных блоков камин в человеческий рост, способные посрамить Биг-Бен напольные часы из красного дерева и декоративной бронзы, шкафы, заставленные книгами до самого потолка. Напротив двери, прямо под широким окном, располагался массивный рабочий стол.

— Очевидно, сэр Уортингтон жил своей работой и мало чем интересовался за ее пределами, — заметил Холмс, едва войдя в кабинет.

— Как странно в таком случае, что он посещал «Эйфория-чамберз», — покачал я головой. — Обычно к такому склонны весьма увлекающиеся люди.

— Не будем спешить с выводами, мой друг. Мы пока не были в этом салоне. И не забывайте, сэр Уортингтон — не обычный обыватель. Посмотрите внимательнее на его рабочий стол.

Я обошел стол кругом, стараясь не упустить ни одной детали, но все равно ничего странного не заметил. Некогда до блеска отполированная, а теперь основательно потертая поверхность. Чернильница. Декоративная подставка для перьев из черненого серебра. Малахитовое пресс-папье с профилем ее величества. Вот, собственно, и все, что мне удалось обнаружить, хотя, видит Бог, я изо всех сил старался не ударить лицом в грязь.

— Увы, Холмс, я не вижу здесь ничего…

— В точку, мой друг! Ничего. В то время как человек, полностью погруженный в работу, имеет на рабочем столе горы документов.

Горничная у нас за спиной подала голос, в котором явственно слышалась насмешка:

— Вскоре после смерти хозяина пришли люди из Военного министерства, — сказала она. — Забрали все бумаги из ящиков и со стола.

— Любопытно, — сказал Холмс. — Тогда позвольте спросить: уходя, сэр Уортингтон оставлял вам ключ от кабинета?

— Иногда, — отозвалась та, подняв на него взгляд исподлобья. — Когда требовалась уборка. Раньше он делал это чаще.

— Раньше?

Элиза Хартли беспокойно шевельнулась.

— Около трех недель назад он стал более… скрытным. Если и позволял мне войти в кабинет, то запирал все бумаги в столе или забирал их с собой.

— А что случилось три недели назад? — поинтересовался я.

— Да ничего не случилось. Что могло случиться?

— Вероятно, у хозяина бывали гости? — спросил Холмс.

— Да, и довольно часто. Почему вы спрашиваете? Если что-то из документов пропало, то я об этом ничего не знаю.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, кого именно принимал сэр Уортингтон, — сказал Холмс, проигнорировав вопрос.

— Сотрудники Министерства в основном, — пожала плечами горничная. — Нередко бывали и полковник Фортескью с мистером Элвудом. В последнее время несколько раз приходил какой-то джентльмен в темно-сером костюме, его звали… Мериголд? Мерридейл? Уже не вспомню.

— А родственники?

— Да у хозяина никого и нет давно, — усмехнулась она. — Племянник только, но у них не слишком теплые отношения.

Холмс, не торопясь, прошелся по периметру кабинета, потом, встав в центре, задрал голову и принялся разглядывать ряды нависающих над нами массивных потолочных балок из мореной древесины.

— И все же именно молодому Арчибальду сэр Уортингтон завещал свое имущество, не так ли? — проговорил он.

— А кому еще? — отозвалась горничная, чью неприязнь Холмсу, похоже, все-таки удалось преодолеть. — Ни жены, ни детей. А тут хоть какая, но родня. На благотворительность он вроде бы тоже что-то направил.

— Вам некоторая сумма, полагаю, тоже досталась? — обернулся к ней Холмс.

Она встретила его взгляд, поджав губы, и в ее голос моментально вернулся тот холод, с которым она встретила нас на пороге.

— Да. И не только мне. Еще швейцару. И охране. И своим друзьям тоже: полковнику Фортескью и мистеру Элвуду. Это что-то значит, по-вашему?

— Все прочие тут давно, — возразил Холмс. — Вы же в этом доме не проработали и полугода, если не ошибаюсь.

— Сэр Уортингтон… был очень добр ко всем, — побледнев, проговорила она. — Я… Я могу еще чем-то помочь?

Холмс не ответил, по-прежнему изучая одну из балок под потолком.

— Пожалуй, можете, — сказал он, — Скажите, во время уборки вы протираете эти балки?

Горничная выпрямилась и резко сказала:

— Разумеется. Раз в месяц, потому что чаще — нет смысла. А если вы хотите сказать, что я плохо справляюсь со своими…

— И когда в последний раз? — бесцеремонно перебил ее Холмс.

— Месяц назад! — выпалила она. — Что это значит, мистер Холмс?

— Это значит, что вы оказали следствию неоценимую услугу. Раз в месяц — очень хорошо, но я думаю, что можно и раз в год. Любой сыщик только поблагодарит вас за прагматичный подход. А сейчас не могли бы вы принести стремянку?

Подождав, пока порядком озадаченная Элиза Хартли не покинула кабинет, я, удивленный ничуть не меньше ее, спросил:

— Что вы хотите там обнаружить?

— Хотя бы одну улику в этом деле, дорогой Ватсон, которую не успели уничтожить. Регулярная уборка способна поставить крест на самом многообещающем расследовании.

Когда горничная вернулась со стремянкой, Холмс подтащил ее ближе к столу и забрался на самый верх. Он провел по интересовавшей его балке пальцем, затем, достав из кармана платок, тщательно протер деревянную поверхность, свернул ткань и спустился с совершенно довольным видом.

— Боже, Холмс, к чему эта загадочность? — утратил я терпение.

— Помилуйте, мой друг, ничего загадочного. Я просто взял образец пыли. На этом, полагаю, осмотр дома можно закончить. Настало время поговорить со вторым свидетелем.

Мое любопытство в тот день так и осталось не удовлетворенным. Холмс напротив, выглядел так, как будто понял все с первой же минуты. Покинув этот мрачноватый дом, он заметно оживился и увлек меня за собой к перекрестку, где, прислонясь к своему экипажу, курил кэбмен.

— Ну, Ватсон, что вы теперь думаете? — спросил Холмс.

— Не знаю, что и сказать. Пока ничего не противоречит исходной гипотезе.

— Но вы же наверняка сделали какие-то выводы о личности покойного?

— Что ж, могу согласиться с вами: сэр Уортингтон был полностью углублен в свою работу. Кроме того, он человек широкой души. То, что он включил в завещание даже особу, которая служит совсем недолго… Кстати, а откуда вам это известно? Ни Лестрейд, ни Фортескью про нее ни слова не сказали.

— Зато ее руки рассказали во всех подробностях. Опытные горничные стригут ногти коротко, а кожа рук у них быстро грубеет от мыла и щелока. Но у нашей не очень любезной знакомой ногти длинные, а кожа сохранила свежесть и белизну. При этом платье и фартук — совсем новые и явно приобретены в одно время. Думаю, мой друг, миссис Хартли впервые работает горничной…

— «Миссис»?

— Судя по очертаниям обручального кольца, которое она носит на цепочке под платьем, она вдова. Свежий след от него же на пальце это подтверждает. А еще темная лента на запястье — вероятно, она потеряла мужа меньше года назад и, оставшись без средств к существованию, приняла решение пойти горничной к сэру Уортингтону. И то, что он предпочел ее более опытной работнице, заставляет меня думать, что он был знаком с ее мужем и хотел как-то помочь вдове.

— Так вот почему она так вела себя!

— Верно, Ватсон. Не будьте строги к бедняжке: люди болезненно переживают подобное изменение своего статуса. Кроме того, она не может не тревожиться о своем ближайшем будущем. В конце концов, у нее ребенок. Мальчик лет восьми.

— Боже, Холмс, но это-то вам откуда известно? — опешил я.

— Он смотрел на нас из окна ее комнаты, когда мы покидали дом, — весело отозвался Холмс, забираясь в кэб. — Ну а теперь, думаю, самое время посетить второго человека из тех, кто был в салоне в тот четверг.

Я выглянул в окошко на оставшуюся позади ограду дома. Недалеко от входа, прислонившись к стволу вяза, стоял высокий худощавый мужчина в сером пальто и, не отрываясь, провожал взглядом наш кэб.

Главный филиал компании Артура Элвуда располагался в Клеркенуэлле, близ Маленькой Италии, среди литейных и часовых мастерских. Кэб остановился у четырехэтажного кирпичного здания со скромной медной табличкой «Элвуд Инструментс — точная оптика и механические инструменты».

Воздух здесь пропитался запахами машинного масла и раскаленного металла — разительный контраст с Кенсингтоном. Неторопливо оглядевшись, Холмс распахнул дверь, и мы вошли в небольшую приемную — слишком чистую и аккуратную для этого механического царства, среди угля, креозота и копоти.

Уже входя, я бросил взгляд на противоположную сторону улицы. В темноте окна напротив бледнело лицо мужчины. Я с трудом разглядел его лицо под полями надвинутой на лоб шляпы. В следующее мгновение мужчина отпрянул, растворившись в тени. Плотно закрыв за собой дверь, я вошел в приемную.

— Что вам угодно, джентльмены? — обратился к нам клерк за высоким столом напротив входа.

— У себя ли сейчас мистер Элвуд? — спросил Холмс. — Мы бы хотели увидеться с ним.

Следуя скупым указаниям клерка, мы прошли в небольшой шумный цех, заполненный несколькими рядами станков. Пока мы двигались по узкому проходу, петляя между рабочими, я почти ослеп от то и дело вспыхивающих снопов искр, а уши начали болеть от рева моторов и надсадного визга стальной фрезы. Четыре лестничных пролета — и короткий коридор с единственной дверью напротив. Шум станков сюда едва доносился, и я, облегченно вздохнув, следом за Холмсом направился ко входу.

Кабинет Артура Элвуда больше напоминал мастерскую и, в отличие от приемной, аккуратностью не отличался. Первое, что мне бросилось в глаза — верстак с ворохом механических деталей, рядом — ящик, забитый перевязанными рулонами чертежной бумаги. Над верстаком красовался портрет лорда Кельвина в серебристой рамке.

— День добрый, — услышал я хриплый голос слева от себя, и, поспешно обернувшись, увидел самого хозяина кабинета.

Артур Элвуд меньше всего походил на владельца компании — встретив на улице, его легко можно было бы принять за начальника цеха. Простой рабочий жилет поверх городского костюма, мозолистые, испещренные мелкими шрамами руки, широкие запястья, охваченные рукавами с потертыми изумрудно-зелеными запонками, не слишком аккуратные бакенбарды и добродушный взгляд прищуренных глаз — вот каким был второй из друзей сэра Уортингтона. Мистер Элвуд явно не чурался физического труда, и не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять: его мир с юности был заполнен грохотом механизмов и запахом стали.

Поприветствовав хозяина кабинета и представившись, мы подошли ближе. Мистер Элвуд сидел, ссутулившись, за простым письменным столом, ничем не напоминавшим то изделие столярного искусства, которое мы видели в доме сэра Уортингтона. Прямо перед ним в раскрытой папке белела стопка контрактов, которые он изучал в минуту, когда мы его потревожили. На углу стола лежал толстый журнал, увенчанный фотоаппаратом до странности небольших размеров. Из-под черного корпуса на обложке виднелось название «Оптическая инженерия». Еще несколько журналов хозяин небрежно бросил прямо на стоящий у стены небольшой диванчик: среди названий, которые я смог разобрать, было что-то про светочувствительные составы и экспериментальную физиологию.

— Так и думал, что полковник что-то учудит, — покачал головой, проговорил Элвуд, усадив нас напротив. — Вбил себе в голову, что бедняга Уортингтон услышал глас небес…

— Насколько я понимаю, мистер Элвуд, вы склоняетесь к версии полиции? — поинтересовался Холмс.

— Я не доктор, — пожал тот плечами. — Но мне сказали, что никаких следов насилия не обнаружили. Ничего не поделать, иногда злодеем оказывается сама наша несовершенная человеческая природа.

— По словам полковника Фортескью, вы человек рационального и скептического склада ума, — заметил Холмс. — Но позвольте спросить: что в таком случае заставило вас вместе с друзьями посещать, гм, место отправления духовных практик?

— Духовных практик, вы сказали? — мистер Элвуд искренне развеселился, но потом, должно быть, сочтя веселье неуместным, согнал улыбку с лица и покачал головой. — Сразу видно, что вы еще не заходили в «Эйфория-чамберз». Этот салон — не совсем то, что вы могли о нем подумать. Посетители не сидят в позе лотоса и не читают мантры.

— Чем же вы там занимались? — полюбопытствовал я.

— Если совсем коротко, то вдыханием закиси азота.

— Простите? — опешил я.

— Вы как человек с медицинскими познаниями, — обратился он ко мне, — наверняка знаете, какое действие оказывает этот газ на человеческий организм. Расслабление, эйфория, даже легкое опьянение.

— И ради этого посетители готовы платить весьма существенную, насколько я знаю, сумму? — нахмурился Холмс.

— Нет, мистер Холмс, все сложнее. Дело в том, что та же закись азота, вдыхаемая под небольшим давлением, действует многократно сильнее. Транс, галлюцинации и масса крайне любопытных психологических эффектов. Да, мы все время от времени слышим голоса. Иногда они и впрямь похожи на туманные пророчества. Конечно, я ни капли не верю во всю эту мистическую чепуху, которую так любит старина Фортескью, но салон посещаю с удовольствием. Для меня это не более, чем приятный отдых, за который я готов платить — как и многие другие.

— Но ведь это полностью меняет дело! — воскликнул я. — Подобные практики могут быть попросту опасными. Действие закиси азота под давлением до сих пор плохо изучено. У человека с больным сердцем этот газ вполне может спровоцировать приступ, не говоря уже о возможности отравления примесями…

— Мы все не первый год посещаем «Эйфория-чамберз», — пожал плечами Элвуд. — Сам же салон начал работу и того раньше, и, насколько мне известно, до сих пор ничего подобного не случалось. Но, конечно, все может быть: вы, доктор Ватсон, разбираетесь во всем этом куда лучше меня.

— Что же произошло в тот четверг?

— Вряд ли я смогу добавить что-то к тому, что уже сообщил полиции, — сказал Элвуд. — Реджинальд был сам не свой после сеанса. Смотрел на всех с ужасом, даже на полковника. Мы, конечно, настояли на том, чтобы он объяснился. Реджинальд нехотя рассказал эту безумную историю с пророчеством о смерти, после чего оставил нас, и больше я его живым не видел. Не знаю, как это объяснить. Скорей всего, бедняга так испереживался из-за того, что услышал, что это и привело к сердечному приступу.

— Вполне разумное объяснение, — сказал я. — Как вы полагаете, Холмс?

Тот несколько рассеянно, как мне показалось, кивнул и спросил:

— Скажите, мистер Элвуд, а когда именно вы узнали о существовании салона и как приняли решение впервые сходить туда?

— Меня уговорил сам покойный Реджинальд. Я, признаться, поначалу наотрез отказывался, но потом все же решил попробовать. А вот его туда впервые пригласил полковник Фортескью. Он… Ну, вы, наверное, и сами заметили. Как вернулся из Индии, так и носится с восточной мистикой, тайнами йоги и подобными глупостями.

— Давно вы знаете полковника?

— Несколько лет, — отозвался Элвуд и ухмыльнулся. — Мы и познакомились-то, когда он вынашивал идею использовать мои сверхчувствительные фотоаппараты для съемки призрака, представляете?

— Такие фотоаппараты? — кивнул Холмс в сторону лежащего на столе устройства.

— О, да, — сказал Элвуд и, взяв фотоаппарат в руки, любовно погладил его по кожуху. — Мой шедевр. За ними будущее, и это не пустое бахвальство, уверяю вас. Он компактен, его корпус изготовлен из легкого алюминиевого сплава, а объектив моей собственной конструкции — многолинзовый анастигмат, который обеспечивает фантастическую четкость изображения! Но главное — чувствительность. Наш собственный состав на основе азотнокислого серебра позволяет вести съемку даже при совсем слабом освещении. Если же использовать магниевую вспышку, то вы сможете получить воистину безупречную фотографию. Хотите посмотреть?

— Право, это излишне… — начал было я, ошеломленный энтузиазмом Элвуда, но Холмс меня перебил.

— С удовольствием, — кивнул он. — Я тоже имею некоторые познания в химии и, конечно, буду рад увидеть, каких возможностей удается добиться современными составами.

— Значит, мы почти коллеги! — расплылся тот в улыбке, не слишком уместной на его широком грубоватом лице, и, выдвинув ящик стола, выволок оттуда целую стопку позитивов.

Я никогда не питал страсти к фотографии, но, признаюсь, изображениям, которые я узрел в тот день, удалось поразить даже меня. Преимущественно это были фотопортреты: самого Элвуда, его инженеров и рабочих, просто незнакомых людей. С одной из фотографий на нас горделиво смотрел полковник Фортескью, и такой четкости, такой точной передачи теней мог бы позавидовать любой живописец!

— Это невероятно, мистер Элвуд, — проговорил Холмс. — Вы и впрямь настоящий мастер своего дела.

— Без ложной скромности могу сказать, что на сегодняшний день мой фотоаппарат — наиболее совершенный из существующих, — сказал разом покрасневший от похвалы Элвуд. — Главная его беда — цена слишком высока для большинства покупателей. Алюминий очень дорог, обработка линз длительна даже посредством наших шлифовальных станков, не говоря уже про специальные добавки к стеклу… И, конечно, сам фотографический процесс. Изготовление снимков сейчас возможно только в наших лабораториях. Больше никто не имеет подходящего оборудования и составов.

— Уверен, вы найдете решение, с вашей-то изобретательностью, — сказал Холмс.

— У меня уже есть кое-какие идеи, — кивнул Элвуд. — Возможно, наше Военное министерство заинтересуется этими аппаратами. Сами понимаете, в разведке они могли бы стать исключительно полезным инструментом. Сэр Уортингтон по моей просьбе занялся было этим вопросом, но…

Артур Элвуд горестно развел руками, но через мгновение угасшее было воодушевление вновь вернулось на его лицо и он воскликнул:

— А знаете что, мистер Холмс? Я подарю вам один из них.

Он вскочил, загрохотав стулом и прошествовал через весь кабинет, гулко топая, к запертому стеклянному шкафу в углу. Отперев дверцу, он извлек оттуда в точности такое же устройство, как то, что лежало у него на столе, и направился к нам.

— Держите, мистер Холмс. Вы расследуете гибель моего друга, для меня это важно. Кроме того, в вашем лице я вижу настоящего ценителя, и, я уверен, этот аппарат не раз сослужит вам хорошую службу с вашим родом деятельности. Сбор улик на месте преступления с ним станет гораздо проще, согласитесь. И не стесняйтесь обращаться к нам, чтобы изготовить фотографии самого лучшего качества!

* * *

— Крайне увлеченный человек мистер Элвуд, — заметил Холмс, когда мы выбрались из кэба близ Кавендиш-сквер. — И, похоже, никогда не расстается с этим своим фотоаппаратом.

— Ну, этого мы не знаем… — попытался было возразить я, но осекся.

— Не мы, а вы, дорогой друг. Фотоаппарат, как видите, снабжен узким ремнем из кожи. И, судя по характерной потертости на шее мистера Элвуда, носит он его постоянно. Но давайте об этом чуть позже. Мы добрались.

Вывеска «Эйфория-чамберз» на темно-карминовой облицовке здания производила то же впечатление, что и визитная карточка, полученная от Фортескью. Стилизация под хинди, золотые буквы, резные перила по сторонам высокого крыльца — будто мы стояли не на пороге лондонского салона, а у входа в индуистский храм. Плотные занавески на окнах лишали шансов любой нескромный взгляд с улицы. Одеяние полноватого швейцара, вытянувшегося у двери, также было под стать зданию: мешковатые штаны, длинная плотная туника алого цвета и массивный тюрбан — из тех, которые можно видеть на головах сикхов.

— Добрый день, джентльмены, — обратился он к нам басом. — Вы по рекомендации?

— Полковник Фортескью предложил нам встретиться с мадам д'Арси, — кивнул Холмс, протягивая визитку.

Взглянув на карточку, швейцар церемонно поклонился и распахнул перед нами дверь.

— Она будет рада принять вас, — сказал он.

Розалинда д’Арси, встретившая нас едва ли не на пороге, и впрямь излучала радость — какой может быть радость хищника при виде очередной жертвы. Для себя я решил, что хозяйке салона около сорока, но вывод свой сделал исключительно по манерам. Облик же ее скорей скрывал истинный возраст. Заостренное, выразительное лицо с высокими скулами и большими карими глазами трудно было назвать по-настоящему красивым, но, раз увидев его, забыть не смог бы никто. Темно-каштановые волосы, уложенные по последней парижской моде — с тщательно выверенной долей небрежности — лишь усиливали общее впечатление.

И, что любопытно, ни капли восточной эстетики, пропитавшей это место насквозь. Темно-зеленое бархатное платье, минимум кружев, легкие жемчужные серьги в ушах, на шее — золотой медальон тонкой работы. Питала ли она пристрастие ко всему тому мистицизму, к которому приобщала своих посетителей, — не знаю, но сама мадам д’Арси определенно оставалась до мозга костей представителем западной цивилизации.

Когда мы представились и сообщили цель своего визита, хозяйка на мгновение помрачнела, но сразу же улыбнулась — прежней, чуть насмешливой, улыбкой и грациозным жестом пригласила нас следовать за ней.

— Полиция тоже интересовалась моим… заведением, — сообщила она, не спеша вышагивая по низкому коридору сквозь легкую дымку благовоний. — Заявились на следующий день, все здесь перерыли и едва не испортили оборудование. Quelle horreur! В конце концов потребовали прекратить сеансы, пока независимый эксперт не подтвердит их безопасность.

— И когда эксперт этим займется? — спросил я.

— Он уже здесь, — отозвалась мадам д’Арси, пропуская нас в главный холл. — Познакомьтесь с мистером Харгривзом, месье.

Войдя в помещение, я был несколько ошарашен. Вытянутый холл в целом стремился соответствовать антуражу салона: тот же бархат на стенах, расписанных тонкой вязью санскрита, курящиеся благовония по углам и приглушенное освещение. Но шесть угрожающего вида стальных цилиндров, выстроившихся в ряд, не оставляли от этих попыток даже пыли. Каждый цилиндр был снабжен приборной панелью, а из металлического корпуса куда-то под пол уходила пара труб с закрепленным на них манометром.

Поглощенный разглядыванием всего этого оборудования, я едва не пренебрег правилами этикета, но вовремя спохватился и пожал руку, которую мне протянул мистер Харгривз. Последний оказался инженером, имел крайне усталый вид и поддерживать разговор, похоже, желанием не горел. Как только закончился обмен формальностями, он немедленно вернулся к ближайшей приборной панели.

— Зачем эти стальные баки? — полюбопытствовал я.

— О, mon cher docteur, — немедленно отозвалась мадам д’Арси, — это и есть главная часть нашей методики. Перед вами эйфорические камеры. Прошу вас.

Хозяйка салона подошла к одному из цилиндров и потянула за рукоять на ее корпусе. То, что я принимал за приклепанный фрагмент кожуха, оказалось идеально подогнанной стальной дверцей. Она широко распахнулась, явив нам внутреннюю часть камеры с установленным там креслом. Под потолком мерцало стекло выключенного эдисоновского фонаря.

— Клиент размещается внутри камеры, которая герметично запирается, — деловито пояснила мадам д’Арси. — Туда под давлением начинает поступать дыхательная смесь с высоким содержанием закиси азота. Когда внутреннее давление достигает трех атмосфер, компрессор останавливается, и следующие пятнадцать минут клиент испытывает то, что мы называем высшим состоянием ума. Затем давление постепенно сбрасывается, на что уходит около девяти минут, и камера открывается. Voilà!

Что-то промелькнуло у меня в голове во время ее рассказа — что-то тревожащее. Да, закись азота не опасна для человека. Но кто сказал, что здесь повинна именно закись азота? А что если в дыхательную смесь подмешали что-то еще, какой-то газ, вызывающий смерть через несколько часов после вдыхания? Холмс, как видно, тоже пришел к аналогичным выводам, поскольку спросил:

— Откуда именно подается смесь? Из подвала?

— В нижнем ярусе у нас расположено машинное отделение с компрессорами и баллонами с газом, — кивнула мадам д’Арси.

— Клиенты каждый раз используют одни и те же камеры?

— Vous savez, на самом деле нет. У нас нет четкого времени начала сеанса, поэтому при каждом визите посетителю доступны лишь те камеры, которые не заняты.

— А машинное отделение внизу? Оно доступно для посетителей?

— Ни в коем случае, мистер Холмс. Право, я меньше всего хочу, чтобы мои клиенты повредили сами себе или вывели что-то из строя. Войти туда могут только работники салона. И я сама, конечно же. Уж поверьте мне, уничтожать репутацию своего заведения мне ни к чему. Если вы намекаете на то, что я довела до смерти одного из своих лучших клиентов…

— Мы ничего подобного не говорили, мадам д’Арси, — возразил Холмс.

— О, я не настолько глупа, чтобы не видеть, к чему вы клоните. Мистер Холмс, если бы мне и впрямь понадобилось убить сэра Уортингтона, я бы просто застрелила его подальше отсюда, и уж точно не в день сеанса.

Глядя на улыбку, которой хозяйка сопроводила свои слова, я искренне не мог понять: всерьез она говорит, или же это ее специфическая форма юмора. При этом нельзя было не признать, что резон в ее рассуждениях имелся.

— И, держу пари, вы отлично стреляете, — заметил Холмс. — К тому же регулярно упражняетесь с револьвером. Сент-Этьенн, если не ошибаюсь? Серьезное оружие. Признаться, я удивлен. Даже для мужчины он тяжеловат.

Впервые за нашу встречу мадам д’Арси выглядела растерянной и, казалось, утратила дар речи. Впрочем, ненадолго. Ее взгляд вновь окрасился прежней усмешкой, и она, окинув Холмса пристальным взглядом, заметила:

— Вы на редкость проницательны, мистер Холмс.

— Проницательность — ничто без фактов, таких, как характерная потертость у вашего большого пальца на правой руке. Вы позволите нам осмотреть помещение?

Она молча обвела рукой зал, показывая, что тот в нашем распоряжении. Мы, не торопясь, обошли с обратной стороны ряд камер, и я негромко сказал:

— Вряд ли есть шансы что-то найти, Холмс. За неделю здесь не раз проводили уборку.

— Но не слишком преуспели, мой друг.

Холмс протянул руку и провел пальцами по нижней стороне металлической трубы, уходящей в кожух камеры и поднес ладонь к лицу. На его пальцах остался заметный слой пыли и капли грязного масла.

Мы прошли весь холл, стараясь ничего не упускать, затем вернулись обратно. Находки наши ограничились сплющенной ржавой заклепкой, которую я обнаружил в самом углу, и странной блестящей пластинкой зеленого цвета, извлеченной Холмсом из зазора в паркете рядом с одной из камер.

— Что это? — полюбопытствовал я, разглядывая пластинку в его руках.

— Целлулоид, без сомнения, — сказал он, потерев ее пальцами, затем поднес ее к лицу и понюхал. — Шелковистый на ощупь, со слабым запахом камфоры, ни с чем не спутать. Популярный материал для запонок, между прочим.

— Боже, Холмс! — воскликнул я. — Артур Элвуд! У него же зеленые запонки…

Холмс улыбнулся, не прекращая разглядывать пластинку в пальцах.

— Делаете успехи, Ватсон. Все верно, это осколок круглой запонки. Свидетельство того, что мистер Элвуд мог побывать здесь. Правда, это нам и так было известно.

— Да, но что, если он был здесь до сеанса и вывел из строя камеру сэра Уортингтона?

— Попробуем выяснить. Мадам д’Арси! Позвольте вопрос…

— Да, мистер Холмс? — отозвалась та, подходя к нам.

— Вы случайно не запомнили, какого цвета запонки носил мистер Элвуд в тот четверг?

Мадам д’Арси с усмешкой покачала головой и проговорила:

— Неделю назад? Assez, messieurs! Мне вряд ли вспомнить, что я сама носила в тот день. Может быть, Мэри что-то вспомнит.

Мэри оказалась молодой девушкой, которая, по словам хозяйки, прислуживала гостям в день сеанса. Наши расспросы не на шутку перепугали ее, и она, глядя в ответ широко раскрытыми глазами, пробормотала:

— Неужели вы думаете, что мистер Элвуд повинен в чем-то?

Холмс заверил ее в том, что мы лишь заняты сбором фактов, и девушка, заметно успокоившись, принялась рассказывать.

— Да-да, я запомнила его запонки. Вряд ли я обратила бы на них внимание, но, видите ли, он зацепился одной из них, когда клал фотоаппарат на столик, и она покатилась по полу. Я ее подобрала и вернула ему, но, по-моему, от нее откололся кусочек. Очень жаль: такая красивая вещь!

— Так фотоаппарат был при нем?

— О, конечно. Мистер Элвуд не расстается с ним. Я не пыталась подслушивать, но… Однажды он сказал полковнику Фортескью забавную вещь. Мол, никогда не знаешь, когда столкнешься с главным событием своей жизни, и он хотел бы запечатлеть это событие.

— Не припоминаете, в тот день он не фотографировал?

— Нет, ничего такого. Должно быть, главное событие его жизни пока не настало, — заулыбалась Мэри.

— У вас чудесная память, мисс. Может быть, вы запомнили, где в тот день были камеры наших трех друзей?

— Конечно, мистер Холмс. Полковник был там, в самой крайней. Рядом с ним — сэр Уортингтон, а следом — мистер Элвуд.

Отпустив девушку, мы было подошли к мадам д’Арси, чтобы попрощаться, но в этот момент я неожиданно для самого себя произнес:

— А нельзя ли мне опробовать одну из этих камер? Вторую от края, ту самую, где был сэр Уортингтон?

Хозяйка салона окинула меня насмешливым взглядом и проговорила:

— Мои услуги недешевы, доктор. Но… считайте это подарком.

— Вы серьезно, Ватсон? — тихо спросил Холмс, когда мадам д’Арси направилась к ряду камер. — Если камера действительно выведена из строя, вы рискуете жизнью.

— Я доктор. Думается, я смогу распознать опасные симптомы до того, как получу фатальный ущерб. А вот ни в чем не повинный человек, которому эта камера достанется в будущем, и впрямь рискует.

Конечно, я кривил душой. Сэр Уортингтон скончался спустя несколько часов после сеанса, а до того ни о каких странных ощущениях не рассказывал. Если пребывание в камере смертельно, то узнаю я об этом, когда будет уже поздно. Но… любопытство оказалось сильнее. И, честно сказать, я ни капли не верил в то, что сеанс убьет меня. Если убийца использовал камеру для злодеяния, то наверняка уже замел всякие следы.

Розалинда д’Арси подвела меня к цилиндру и подошла к приборной панели. Она перевела один из регуляторов на пятнадцать делений и пояснила:

— Это продолжительность основной части сеанса. Когда указатель вернется в исходное положение, начнется сброс давления.

Второй регулятор она выкрутила на девять делений.

— И девять минут на то, чтобы давление выровнялось, — пояснила она. — В общей сложности двадцать четыре минуты. Этого вполне достаточно. Мы пытались проводить более продолжительные сеансы, но это ведет лишь к спутанности сознания, а порой клиент и вовсе засыпает. Прошу вас, доктор…

Я нерешительно вошел в камеру и разместился на кресле. Последнее, что я увидел, — сосредоточенный взгляд Шерлока Холмса, стоявшего в паре футов за спиной мадам д’Арси и наблюдавшего за каждым ее движением. Потом она закрыла за мной дверь, и звуки снаружи как обрубило.

Мертвая тишина и желтоватый свет фонаря над головой. То предупреждение о смерти… Если бы кто-то и подошел к камере, чтобы прошептать его сэру Уортингтону, то неминуемо потерпел бы неудачу: звукоизоляция здесь была выше всяческих похвал. Все, что он услышал, родилось в его голове. А это значит…

За спиной послышался свист, сменившийся тихим шипением, и ход моих мыслей прервался. В воздухе разнесся сладковатый запах, рассеивая остатки тревоги. Уши заложило, как при быстром спуске с высокогорья. Голова закружилась, но это было приятное головокружение. Дыхание перехватило от нахлынувшего восторга, и молчание мыслей сменилось их неудержимым потоком.

Кажется, я рассмеялся, и мир завибрировал в такт моему голосу. Воспоминания вперемешку с фантазиями роились в моей голове, сменяя друг друга, но ни одно из них я не мог удержать даже на секунду: я будто бежал в картинной галерее не в силах остановиться. А потом… Мне, добровольному биографу Шерлока Холмса, не привыкать к описанию того, что я вижу и чувствую. Для самых причудливых обстоятельств я способен найти слова — так мне казалось до этой минуты. Но даже под пытками я не смогу описать то, что ощутил внутри эйфорической камеры.

Свет окутал меня, и больше не было никакой камеры — только глубина, прозрачная, как воздух, и ледяная, как вода океана. «Как воздух», — произнес кто-то, и я молча согласился. «Там был воздух, — повторил голос, — воздух, несущий смерть». В ушах зазвенело, свет померк. В груди прокатилась резкая волна холода, и, вернувшись к границам тела, я сделал судорожный вдох. Воздух был густым и тяжелым, как ртуть, а фонарь над головой — тусклым и блеклым. Что-то шипело за спиной, и я вспомнил: этап сброса давления.

Я не ощущал времени, и, когда я увидел озабоченное лицо своего друга в проеме распахнутой двери, то мое путешествие в мир высшего состояния ума показалось мне необычайно кратким. Спроси меня кто-то в тот миг, я был бы готов заключить пари, что продолжалось оно не дольше минуты.

Опираясь на руку Холмса, я выбрался наружу и пошатнулся: головокружение еще не покинуло меня полностью. Мадам д’Арси подошла, и я увидел на ее губах ироничную улыбку.

— Как самочувствие, доктор? — спросила она.

— Спасибо, — пробормотал я. — Все хорошо. Там был воздух.

— Что? — нахмурился Холмс.

— Я слышал голос. Он сказал… Там был воздух. Холмс!

— Слушаю вас, мой друг.

— Сэр Уортингтон. Я знаю, что его убило.

Все взгляды устремились на меня, и я, облизав пересохшие губы, повторил:

— Я знаю, от чего умер сэр Уортингтон. Боюсь, мадам д’Арси, непосредственной причиной и впрямь стала эта камера.

— Исключено! — бросила она. — Годы испытаний…

— Дело не в неисправности. Позвольте мне рассказать подробней, — сказал я.

— Уж будьте любезны, доктор.

Я глубоко вдохнул: после сеанса мне никак не удавалось вернуться к прежнему ритму дыхания. В горле слегка саднило, но я, не обращая на это внимания, заговорил:

— Смерть вызвана кессонной болезнью. Холмс, вы же помните результаты вскрытия! Пузырьки воздуха в крупных сосудах — именно то, что наблюдается в таких случаях. Рабочие из глубоководных кессонов порой умирают, и причиной считается именно перепад давления. Во время сеанса перепад очень плавный и вреда не наносит, но если вмешаться в работу компрессора…

— Вы ошибаетесь, доктор Ватсон, — услышал я за спиной и обернулся.

Передо мной стоял инженер Харгривз, вытирая куском ткани испачканные машинным маслом руки.

— Мистер Харгривз, — начал было я, — достаточно сократить период сброса давления…

— И не будет ничего, кроме кратких неприятных ощущений, — перебил он. — Я занимался строительством мостов и проектированием кессонов, я знаю, о чем говорю. Этот недуг действительно убивает, да только давление для этого должно быть никак не меньше пяти-шести атмосфер. А здесь… Вот, смотрите!

Инженер подвел нас к той самой камере, которую я недавно покинул, и указал на странное приспособление в виде толстого патрубка на боковой части.

— Клапан для сброса избыточного давления, который срабатывает на трех с половиной атмосферах, — пояснил мистер Харгривз. — Даже если бы кому-то удалось временно заменить клапан или вывести его из строя… Что ж, я уже видел компрессор внизу. Его мощности просто не хватит. Три атмосферы — предел.

— Вы уверены? — спросил я, отчаянно не желая расставаться с красивой гипотезой. — Может быть, если воспользоваться другим компрессором…

— Если только разобрать стену, чтобы установить новый, — хмыкнул Харгривз. — Доктор Ватсон, я не подвергаю сомнению ваши медицинские познания. Но если сэр Уортингтон и умер от кессонной болезни, как вы говорите, то эти камеры тут уж точно ни при чем.

Возразить было нечем, и я лишь сокрушенно вздохнул. Мадам д’Арси, во время нашей короткой дискуссии смотревшая на меня едва ли не враждебно, расплылась в торжествующей улыбке. Холмс, все это время внимательно слушавший, неожиданно заговорил.

— Мадам д’Арси, вы позволите мне сделать снимок приборной панели?

— Конечно, мистер Холмс, — небрежно махнула она рукой. — Здесь никаких технических секретов, обычная барокамера.

Холмс принялся колдовать над фотоаппаратом, устанавливая резкость, потом плавно потянул рычаг. Магниевая смесь вспыхнула над объективом, подняв столб густого белого дыма. В аппарате что-то громко щелкнуло и провернулось. Когда я, ослепленный вспышкой, подошел к Холмсу, он в задумчивости смотрел вверх, на расплывавшееся дымное облако над нашими головами.

— Все в порядке, Холмс? — спросил я.

— Нам пора идти, Ватсон, — сказал он, закрывая объектив чехлом и направляясь к выходу. — Есть о чем поговорить и о чем подумать. До скорой встречи, мадам д’Арси!

Вопреки ожиданию, Холмс не попытался остановить проезжавший кэб, а неспешно повел меня вдоль тихой улицы, обильно дымя трубкой.

— Что навело вас на мысль о кессонной болезни, Ватсон?

— Пузырьки в сосудах, конечно.

— Нет, я не об этом. Предположи вы нечто подобное сразу после того, как мы ознакомились с отчетом коронера, у меня не возникло бы вопросов. Но почему именно сейчас? Это связано с тем, что вы испытали в камере?

Я кивнул.

— Это и впрямь необыкновенные ощущения, Холмс. Пока не знаю, хотел бы я повторить этот опыт или нет. Он был восхитительным и в то же время — гм… Было в нем что-то пугающее.

— Вот как?

— Никогда не испытывал ничего подобного. Вначале я почувствовал головокружение, но затем…

Рассказ мой, боюсь, оказался столь же сумбурным, как у полковника Фортескью. Когда я, мучительно подбирая нужные слова, добрался до эпизода с голосом, Холмс удовлетворенно кивнул и проговорил:

— Отлично, Ватсон. Должен признать, ваш эксперимент серьезно помог нашему расследованию.

— Каким образом? — удивился я. — Вы же слышали мистера Харгривза. Моя гипотеза ошибочна.

— Это неважно. До сих пор я ломал голову, каким образом сэр Уортингтон смог услышать пророчество о грядущей гибели. И вот вы возвращаетесь из камеры и озвучиваете то, о чем сами могли бы подумать, но все же не подумали. Я не знаю, что происходит с человеком во время сеанса. Но вполне очевидно, что его мимолетные мысли, потаенные размышления, скрытая работа ума — все это вдруг оказывается на поверхности. Думаю, Ватсон, где-то глубоко внутри вы уже сделали вывод о кессонной болезни задолго до того, как пришли сюда. Понадобилось иное состояние ума, чтобы услышать голос собственных мыслей.

— То есть сэр Уортингтон и сам догадывался, что скоро умрет? Бог мой! Он ведь мог подозревать что-то… кого-то.

— Вот тут, Ватсон, вы попали в точку, — улыбнулся Холмс и глубоко затянулся. — Он определенно догадывался, даже если гнал от себя эти мысли.

— Но тогда… Что если он сказал больше, чем мы узнали от полковника Фортескью? Он ведь мог назвать имя того, кого подозревал. И если этот разговор подслушали, то злоумышленник поспешил расправиться с ним при первой же возможности!

— И страшное пророчество сбылось именно потому, что его озвучили, — в тон мне отозвался Холмс, и в голосе его я услышал оттенок усмешки. — Любопытная гипотеза, Ватсон.

— Вы предполагаете нечто иное?

— Мне надо хорошо подумать, мой друг, — сказал Холмс и вновь глубоко затянулся. — Вернемся домой, поужинаем. Боюсь, мне предстоит бессонная ночь.

Услышав за спиной шаги, я обернулся. Высокий джентльмен в сером пальто, не глядя на нас, свернул за угол.

На этот раз никакой легкости и эйфории не было и в помине. Едва шипение газа в клапанах прекратилось, как на грудь навалилась тяжесть, а в висках начала пульсировать тупая боль. Сквозь звон в ушах доносились голоса, и теперь они угрожали. «Тебе не суждено увидеть рассвет», — снова и снова бормотал кто-то невидимый и хохотал, как безумный, протяжным визгливым смехом.

— Мадам д’Арси! — выкрикнул я, не выдержав пытки. — Прошу выпустить меня из камеры! Немедленно!

Стальная дверь оставалась закрытой, а свет над головой приобрел багровый оттенок и стал медленно гаснуть. В панике я рванулся к двери, но не смог подняться: кресло впилось в меня мертвой хваткой, не позволяя сделать ни единого движения. Я закричал и с силой отпихнул кресло обеими руками. Свет погас, и я рухнул на пол, больно ударившись коленом.

Внизу, из гостиной, доносились пронзительные звуки, которые Холмс извлекал из скрипки, — должно быть, их я и принял за безумный смех в своем кошмаре. Ущербная луна светила в окно сквозь туманную дымку, и в ее бледном свете я с трудом разглядел циферблат настольных часов. Половина третьего ночи. Я с трудом поднялся, накинул халат и, прихрамывая, побрел к лестнице.

Холмс сидел в полутьме напротив догорающего камина, прикрыв глаза и скользя смычком по струнам скрипки в резком, рваном ритме. Гостиную заполняли клубы табачного дыма — настолько плотного, что даже я, заядлый курильщик, поморщился, спускаясь по ступеням.

— Вам тоже не спится, мой друг? — спросил Холмс, не повернув головы.

— Да как вам сказать… — начал было я, но Холмс не дослушал.

— Все еще не хватает фактов, — сказал он. — Картина почти выстроилась, но ее недостаточно, чтобы уличить преступника. Два важных фрагмента отсутствуют, а без них — тупик.

— Вы про человека, который за нами следил?

— О, с ним-то все понятно. Это частный детектив.

— В самом деле? — удивился я. — Откуда вы знаете?

— Элиза Хартли упоминала, что в последнее время этот загадочный джентльмен приходил к сэру Уортингтону. А полковник Фортескью при первой нашей встрече уверял, что за ним следят — и опять-таки началось это сравнительно недавно. Напрашивается вывод: сэр Уортингтон нанял частного детектива для слежки за собственными друзьями. Зачем? Затем, что его что-то беспокоило. Что-то настолько серьезное, что во время последнего сеанса в «Эйфория-чамберз» это беспокойство проявилось в форме грозного послания о будущей смерти.

Он наконец-то отложил скрипку и, выбравшись из кресла, разворошил гаснущие угли в камине, которые тут же вновь охватило жаркое пламя.

— Вам лучше поспать, Ватсон, — сказал он. — Завтра будет насыщенный день. А я… Пожалуй, я еще поразмыслю.

* * *

Проснувшись поутру и бросив взгляд на часы, я понял, что пропустил завтрак. Холмса мое отсутствие, должно быть, не обеспокоило, а быть может, проведя ночь в гостиной, он до сих пор не проснулся. Так я думал, наскоро умывшись и сбегая вниз по лестнице. Как оказалось, я ошибался.

— Проснулись, Ватсон? — спросил Холмс, не поднимая взгляда от разворота «Дейли Трибьюн» в его руках. — Не стал вас будить с утра.

— И оставили меня без завтрака, — проворчал я, плюхнувшись в кресло напротив.

— Заедем на обед к Майкрофту, — пожал плечами Холмс. — А пока почитайте вот это. Должно вас взбодрить.

Сложив газету, он протянул ее мне. Я протянул руку и застыл. С первой же страницы на меня с вызовом смотрела мадам д’Арси: газетной фотографии было далеко до сногсшибательного качества Элвуда, но ошибиться я не мог. Развернув номер с самым дурным предчувствием, я прочел заголовок: «Шпионаж в сердце Военного министерства! Немецкие агенты действуют под прикрытием психотерапевтического салона в центре Лондона».

— Шпионаж? — пробормотал я и перевел взгляд на безмятежно курившего трубку Холмса.

Тот не ответил и я углубился в чтение.

«Как заявил инспектор Скотланд-Ярда, Дж. Лестрейд, сэр Реджинальд Уортингтон, занимавший пост заместителя начальника Департамента военных коммуникаций, систематически передавал германским агентам секретные сведения технического характера. Для этого он использовал притон на Кавендиш-сквер, маскирующийся под психотерапевтический салон «Эйфория-чамберз». Его владелица, некая мадам Розалинда д’Арси, в настоящий момент содержится под арестом по подозрению…»

— Что происходит, Холмс? — спросил я, оторвавшись от газеты. — Мы что, с самого начала смотрели не туда? Лестрейд теперь…

— О, наш друг Лестрейд по своему обыкновению проявляет чудеса работоспособности, арестовывая всех подряд.

— Хотите сказать, полиция ошибается?

— Чтобы ошибаться, нужно хоть в чем-то быть близким к истине. Скотланд-Ярд не ошибается, Скотланд-Ярд просто занят ерундой. Собирайтесь, Ватсон. Настал час положить конец этому затянувшемуся делу.

— Но Холмс, объясните же, наконец…

— В пять часов нам придется снова заехать в «Эйфория-чамберз», я уже отправил посыльного с приглашениями.

— Проклятье, Холмс!

— Вы же хотели отобедать, не так ли? Собирайтесь.

Как можно противостоять такому натиску? Я вздохнул и побрел к вешалке за своим пальто.

* * *

Обед у Майкрофта мне не понравился. Оба брата, невыносимо довольные собой, весело переглядывались, отказываясь отвечать на мои вопросы. Вопросов накопился целый ворох, а потому мне, сгоравшему от любопытства, было не до еды. Чего не сказать про Холмсов: едва накрыли на стол, как они увлеченно отдались набиванию желудка. К счастью, пытка продолжалась недолго, и, покончив с яствами, мы вышли на улицу, где нас уже поджидал готовый к отправлению экипаж.

Едва он добрался до Кавендиш-сквер, как могущество прессы вновь заявило о себе самым красноречивым образом. Утренняя статья привела к дверям салона — совсем недавно малоизвестного заведения — толпы любопытствующих, перегородивших нам путь. Двое полисменов у дверей с трудом сдерживали натиск постоянно прибывавших зевак, и нам стоило немалых трудов пробиться ко входу.

За дверью поджидал еще один полисмен, который, не сказав ни слова, направил нас в холл. От мистической ауры, витавшей здесь в наш прошлый визит, не осталось и следа. Лондонское заведение сомнительного характера — вот что предстало перед нами на сей раз. Мадам д’Арси в наручниках, сидевшая напротив входа, гордо вскинув подбородок, окончательно расправилась с моим прежним впечатлением.

— Надеюсь, это не ваших рук дело, мистер Холмс? — спросила она вместо приветствия, когда мы приблизились. — В противном случае вы меня сильно разочаруете.

— Добрый вечер, мадам д’Арси, — поклонился Холмс. — Нет, к вашему аресту я отношения не имею. А вот то, что вас привело сюда…

— Сегодня я пошел у вас на поводу, мистер Холмс, — вмешался Лестрейд, выходя из-за ближайшей барокамеры, — но мы все здесь просто теряем время. Факты, которыми располагает Скотланд-Ярд, совершенно неоспоримы.

— Надеюсь, вы ознакомите нас с тем, что вам стало известно, инспектор? — спокойно спросил Холмс.

— Если желаете. Но вы, кажется, упоминали, что будут и другие, гм, гости? Честно говоря, мне не кажется это хорошей идеей. Речь идет о государственной тайне, и посторонним здесь совершенно не место.

— Уверяю вас, Лестрейд, никто из присутствующих не узнает больше того, что ему полагается знать. Впрочем, подозреваю, что свидетель, на чьи показания вы опираетесь, уже проник в государственную тайну, пусть и без злого умысла.

Лестрейд ухмыльнулся и покачал головой.

— Вас не проведешь, — сказал он. — У меня действительно есть свидетель. Однако, речь идет не просто о каких-то показаниях… Кстати, вот и он. Джентльмены, познакомьтесь с мистером Мерривейлом!

Я обернулся. Высокого худощавого человека в скромном сером костюме я уже видел, и не раз. У дома сэра Уортингтона, напротив филиала «Элвуд Инструментс», на улице близ «Эйфория-чамберз» — он попадался нам повсюду.

— Вы нас преследовали, мистер Мерривейл? — спросил я, протягивая ему руку.

— Не вас, доктор Ватсон, — отозвался он, изогнув в слабой улыбке тонкие бледные губы. — Я был занят сбором сведений по поручению моего клиента, не более того. Джордж Мерривейл, агент «Уорд энд Пайк», к вашим услугам.

— «Уорд энд Пайк»? А ваш клиент — полагаю…

— Вы поймали этого негодяя?! — услышал я голос полковника Фортескью, который ворвался в холл, заставив меня вспомнить его столь же эффектный визит в «Диоген». — Я знал, что вы справитесь, мистер Холмс. От этого упыря в костюмчике житья нет. Куда ни пойду…

— Полковник, прошу вас! — остановил его излияния Холмс. — Это не то, что вы могли подумать. Мистер Мерривейл, полагаю, и впрямь докучал вам на протяжении последних недель, но у него были на то причины.

— Причины?! — рявкнул полковник, выпучив глаза. — Портить жизнь законопослушным… добропорядочным…

За спиной у него распахнулась дверь. В холл вошли миссис Хартли и мистер Элвуд с фотоаппаратом на шее. Полковник, замолчав на полуслове, склонил голову в приветствии.

— Ну что ж, — заметил Лестрейд, с недовольством оглядев гостей, когда мы расселись вокруг заранее приготовленного стола, — я вижу, все приглашенные в сборе. В нормальных обстоятельствах я не склонен делиться материалами расследования. Не сделал бы этого и сейчас, если бы не настоятельная просьба мистера Шерлока Холмса.

— Полноте, инспектор, — отозвался мой друг, — уже завтра газетчики опубликуют вдвое больше, чем вы в силах рассказать.

— Ваша правда, — скривился инспектор. — С самого утра они принялись на все лады перевирать мои слова, а то и выдумывать на ровном месте…

— Но вы действительно подозреваете мадам д’Арси в шпионаже? — не утерпев, спросил я. — В нашу первую встречу вы были убеждены, что речь о сердечном приступе.

— Я убежден в этом и сейчас, доктор Ватсон, — сказал инспектор. — Но эта внезапная смерть позволила нам вскрыть планы злоумышленника. Сэр Уортингтон по служебной необходимости имел доступ к целому ряду секретных разработок. Мы пока не знаем доподлинно, где и когда он был завербован, но, вероятно, произошло это еще три года назад, в этом, с позволения сказать, салоне. Женщина, известная вам под именем Розалинды д’Арси, в действительности является сотрудницей немецкой разведки, а ее заведение, куда были вхожи наиболее влиятельные особы Британской империи, — лишь прикрытие.

— Mon Dieu, какая чушь! — выпалила мадам д’Арси, закатив глаза. — Я похожа на немку, по-вашему?

— Да, француженка на службе Германии — это необычно, — признал Лестрейд. — Но только на первый взгляд. Эксцентричная парижанка не вызывает вопросов странностями своего поведения, ибо ничего иного от нее и не ожидают. Отличное прикрытие, не так ли?

Я напряг извилины, стараясь постичь логику этого умозаключения. Мадам д’Арси привстала было, но один из полисменов с угрюмым выражением лица удержал ее за плечо. Она брезгливо смахнула его руку и горько усмехнулась. Лестрейд тем временем продолжал обвинительную речь:

— К слову, мы навели справки. Ваш отец служил в инженерных войсках в Египте, когда тот перешел под британский контроль, не так ли? Он был убит во время беспорядов в Александрии, и теперь вы вините за это английские власти…

— Даже слушать не хочу, — сказала мадам д’Арси.

— Я прошу прощения, инспектор, но вы, кажется обвинили моего хозяина… — вмешалась Элиза Хартли с угрожающими нотками в голосе.

Лестрейд обратил к ней суровый взгляд.

— К сожалению, должен признать: сэр Реджинальд Уортингтон оказался изменником. И вот тому доказательство!

Инспектор раскрыл папку, которую держал в руках с начала разговора, и положил на стол перед нами фотографию. Столь высокое качество изображения я доселе видел лишь единожды — вчера, — но и без этого невозможно было не узнать лицо, глядевшее на нас с бумажного позитива. Полковник Фортескью вскочил со стула и вперил гневный взор в Лестрейда:

— Что это значит, дьявол побери? — прогрохотал он. — Это не единственная моя фотография, и она уж точно не делает меня преступником!

— Речь не о вас, полковник, — хмыкнул Лестрейд. — Взгляните лучше на этих двоих.

Я перевел взгляд на задний план. Там, рядом с одной из эйфорических камер, освещенная ярким светом из окна, стояла мадам д’Арси, вытянув руку перед собой. Сэр Уортингтон напротив нее, нервно оглядываясь в сторону камеры, протягивал ей свернутую пачку бумаги. Если на ней и был текст, то разобрать его не представлялось возможным, хотя, приглядевшись, я рассмотрел нечто вроде чертежа.

— Наши эксперты изучили этот фрагмент фотографии и пришли к выводу о том, что на передаваемых документах — схема некоего механического приспособления. Какие чертежи мог передавать сотрудник Военного министерства? Вопрос риторический.

Лестрейд, явно довольный собой и своей речью, откинулся на спинку стула и сдержанно улыбнулся.

— Никакие! — сказала в наступившей тишине Розалинда д’Арси. — Я никогда не получала никаких бумаг ни от сэра Уортингтона, ни от прочих своих клиентов. Эта фотография — подделка. Где вы вообще ее взяли?

— Я обнаружил ее в утренней почте, доставленной полковнику Фортескью, — без тени смущения заявил Джордж Мерривейл. — Отправитель — мистер Элвуд, который, очевидно, не предполагал, что в кадр попала сцена преступления.

— Я даже представить не мог, что Реджинальд… сэр Уортингтон… способен на такое, — пробормотал Элвуд, опустив взгляд.

— Полагаю, я смог донести до присутствующих точку зрения следствия, — важно сказал Лестрейд. — Что скажете, мистер Холмс? Достаточно убедительно для вас?

— Есть одна неувязка, — сказал Холмс. — Если сэр Уортингтон действительно шпионил в пользу Германии, зачем он обратился в «Уорд энд Пайк»? Мистер Мерривейл, полагаю, вы не станете отрицать, что ваш клиент — именно сэр Уортингтон. Миссис Хартли может подтвердить, что вы открыто приходили к нему в дом.

— Так и есть, — спокойно ответил Мерривейл. — Я работал на сэра Уортингтона. Но я не изменник, и не стану покрывать шпиона только потому, что он мне платит.

— Тут все очевидно, мистер Холмс, — сказал Лестрейд. — Сэр Уортингтон опасался, что кто-то из его окружения может в действительности работать на власти. Но он не подумал, что нанятый им человек сможет найти следы его собственного шпионажа!

— Одну поддельную фотографию вы считаете доказательством? — проговорила мадам д’Арси. — Пожалуй, не стоило мне приезжать в Лондон.

— Не принимайте Скотланд-Ярд за сборище тупиц, — сказал Лестрейд. — У нас тоже есть специалисты. Результаты экспертизы неумолимы: фотография подлинная. Никаких следов фальсификации!

Шерлок Холмс поднялся со своего места и жестом призвал к тишине.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — я предлагаю на время оставить обсуждение вопроса подлинности фотографии. Позвольте мне рассказать вам кое-что. Вчера мы с моим другом, доктором Ватсоном, приходили в это место. Доктор Ватсон пожелал подвергнуться воздействию закиси азота в порядке эксперимента, и во время сеанса он испытал нечто необычное.

— Необычный опыт — то, ради чего люди и приходят в «Эйфория-чамберз», — заметил полковник Фортескью.

— Конечно. Но не любое странное ощущение сопровождается тем, что принято называть прозрением. Человеку свойственно не замечать очевидного, отмахиваться от неудобной правды, гнать от себя тревожные мысли. А в этом месте он получает возможность встретиться с правдой лицом к лицу. Услышать ее — как услышал сэр Уортингтон, который вопреки мнению уважаемого инспектора догадывался о нависшей над ним угрозе.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Холмс? — спросил Лестрейд.

Холмс неторопливо, почти торжественно, вышел в середину холла и развернулся лицом к гостям.

— Перед нами шесть камер, — сказал Холмс. — Мистер Элвуд, полковник Фортескью, миссис Хартли, вы, инспектор, доктор Ватсон и я сам проведем сейчас очередной сеанс. Нам всем не помешает взглянуть правде в глаза. Мадам д’Арси настроит камеры должным образом: кроме нее здесь это некому сделать. Мой брат и остальные будут наблюдать.

Лестрейд стоял, не в силах вымолвить ни слова.

— Вы… это серьезно? — наконец пробормотал он. — Мистер Холмс, у нас полицейское расследование, а не балаганное представление!

— Прошу вас, инспектор, окажите мне услугу. Вы знаете, что я не бросаю слов на ветер. Этот сеанс поможет нам узнать истину.

— Эта шпионка просто прикончит нас в камерах!

— Зачем ей подписывать себе смертный приговор на глазах у полиции? Она желает доказать свою невиновность.

Лестрейд, все еще смотревший на Холмса широко раскрытыми глазами, покачал головой.

— Если это очередная шутка…

— Это не шутка.

Инспектор помолчал, потом обратился к стоящим у арестованной хозяйки заведения полисменам.

— Снимите наручники, но смотрите в оба. Она чрезвычайно опасна. Мадам д’Арси, я настоятельно советую вам не играть с правосудием. Если вам покажется, что это шанс освободиться…

— Мне отчего-то кажется, инспектор, что мой лучший шанс освободиться — это мистер Холмс, — перебила его мадам д’Арси, разминая освобожденные от стальных браслетов запястья. — Я не собираюсь подвергать его жизнь опасности. Дорогие гости, прошу вас оставить личные вещи и в особенности оружие за пределами эйфорических камер, чтобы случайно не нанести вред себе и своему имуществу.

Полковник Фортескью встал, фыркнул, положил на стол кобуру с револьвером и трость, после чего, прихрамывая, зашагал к ближайшей камере. Лестрейд, нервно рассмеявшись, бросил свой револьвер одному из полисменов, и последовал примеру полковника. Мистер Элвуд пожал плечами и осторожно положил на стол фотоаппарат. Миссис Хартли не положила на стол ничего. Окинув испуганным взглядом ряд эйфорических камер, она повернулась к нам бледная, как мел.

— Это действительно нужно, мистер Холмс? — спросила она, покачнувшись, и впервые в ее голосе не прозвучало ни единой резкой нотки.

— Прошу вас, миссис Хартли. Вам ничего не угрожает.

Я положил револьвер на стол и поддержал ее за локоть.

— Позвольте помочь, — сказал я. — Могу заверить, что вам совершенно нечего бояться.

— Я знаю. Но… Замкнутое пространство… Оно вселяет в меня ужас, клянусь вам, доктор Ватсон. Мне даже в вагоне поезда не по себе.

Довести ее до камеры я не успел. Позади раздался громкий голос до сих пор хранившего молчание Майкрофта:

— Все, Шерлок, можно заканчивать представление.

* * *

Когда ошеломленные гости вернулись за стол — на этот раз в компании хозяйки, которую решили пока не возвращать в наручники, Шерлок Холмс, сделав пару шагов в сторону — так, чтобы мы могли его видеть, — заговорил.

— Я понимаю негодование присутствующих. Мы искренне просим прощения за этот, как совершенно справедливо выразился инспектор, балаган. К сожалению, без него было не обойтись.

— Извинения принимаются, — сухо отозвался Лестрейд, который, похоже, был раздосадован тем, что так и не испытал на себе высшее состояние ума. — Но вы, мистер Холмс, задолжали нам объяснение. Очень подробное объяснение.

— Несомненно. Так уж вышло, что, когда полковник Фортескью столь эффектно появился в клубе «Диоген», мой брат Майкрофт рассказывал нам с Ватсоном о серьезных проблемах в Военном министерстве. А именно, об утечке секретных сведений из Департамента военных коммуникаций. Когда полковник упомянул, что его погибший друг был высокопоставленным чиновником в Департаменте, я естественным образом предположил, что оба события связаны.

— Боже, Холмс, — почти простонал я. — С самого начала? Я и думать забыл, для чего мы посещали «Диоген»!

— Вас, как и многих других, ввели в заблуждение обстоятельства смерти. Восточная экзотика, высшие состояния ума, да еще и зловещее пророчество, сбывшееся с точностью смертного приговора, — немудрено упустить из виду главное. Главное же — роль покойного. Он не какой-то там скучающий любитель мистики, он высокопоставленный чиновник с доступом к государственной тайне.

— Но разве не может быть совершенно иных мотивов? Вспомните убийство в зоологическом музее, когда все решили…

Шерлок Холмс покачал головой.

— Нет, конечно. Однако, ни один заурядный мотив не связывает воедино все известные нам факты, дорогой Ватсон. Сэр Уортингтон мог стать жертвой чьей-то мести, ревности или желания получить свою долю завещания как можно раньше — несомненно. Но это никак не объясняет ни утечки секретных данных, ни организованной им массовой слежки за всеми подряд. А потому в одном инспектор Лестрейд бесспорно прав: это дело — о государственном шпионаже. Изначально я находился в непростой ситуации, потому что под подозрение попали буквально все. Понимал это и сам несчастный сэр Уортингтон — для чего и организовал собственное расследование, не желая поставить под удар невиновного.

Полковник Фортескью громко фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Вас послушать, мистер Холмс, вы и меня готовы записать в шпионы.

— Вы были бы первым в списке.

— Что, простите?!

— Вы пришли ко мне через неделю после смерти сэра Уортингтона. Почему не сделали этого сразу? Напрашивается объяснение: вас беспокоила не гибель друга, а то, что, несмотря на его смерть, слежка за вами не прекратилась. Конечно, у отставного офицера должны быть веские основания для предательства, но они появляются, когда страна, за которую он проливал кровь, поступает с ним несправедливо — например, отправляет в отставку с жалким выходным пособием. А когда это подкрепляется подозрительными симпатиями… Вы ведь восхищались Бисмарком, помнится?

Побагровев, Фортескью с грохотом вскочил со стула и выпрямился с перекошенным от ярости лицом.

— Вы… вы…

— Успокойтесь, полковник, прошу вас. Я лишь поделился ходом своих рассуждений. У меня и в мыслях не было обвинять вас, но, начиная дело, я рассматриваю все возможные варианты. Например, миссис Хартли…

— Ах, вот как? — сухо проговорила та.

— Вы далеки от политики, но привыкли к обеспеченной жизни. Нанимая вас, сэр Уортингтон мог думать, что оказывает вам услугу: он ведь с легкостью мог бы нанять много более опытную горничную. Вы же разрывались между необходимостью обеспечить будущее сыну и унизительностью вашего нового положения, а потому предложение крупной суммы и масса возможностей для того, чтобы проникнуть в рабочий кабинет хозяина…

— Прекратите! Вы отлично знаете, что я не совершала ничего подобного.

Артур Элвуд, с видимым удовольствием наблюдавший за разговором, не выдержал и рассмеялся.

— Боже, мистер Холмс! Я просто счастлив, что вы не газетчик. Вы способны парой слов расправиться с любой самой безупречной репутацией. Держу пари, сейчас вы испытаете на прочность мою собственную.

— Если вы не против, мистер Элвуд. Вы ведь и впрямь незаурядная личность. Человек, своим трудом поднявшийся от простого рабочего до главы крупного предприятия, заслуживает уважения. Человек, достаточно умный и целеустремленный, чтобы создать наиболее совершенную фотографическую технологию, опередившую свое время, непременно воспользуется своим дарованием и в других областях. И горе тем, кто встанет у него на пути.

— Многообещающее вступление. Но целеустремленность — еще не мотив для убийства, верно?

Элвуд по-прежнему улыбался.

— Верно, — согласился Холмс. — Тем более, что на вашем пути встала человеческая косность и неспособность увидеть значение ваших изобретений. Производство этих фотоаппаратов потребовало огромных вложений, которые могли бы окупиться, разделяй окружающие ваше видение. Вместо этого — чистый убыток и риск банкротства. Я ведь не ошибаюсь, мистер Элвуд?

— Пожалуй, преувеличиваете, — отозвался тот, и улыбка его заметно поблекла.

— Однако же мы помним, что, отчаявшись достичь успеха среди простых покупателей, вы обратились к властям в надежде получить заказ от Военного министерства. И снова неудача. Для человека, который не привык сдаваться, это прямой вызов. А теперь представим, что на этом фоне появляется заказчик, готовый полностью покрыть издержки в обмен на некие документы. Такому соблазну не всякий сможет противостоять.

Артур Элвуд встретил взгляд Холмса и через силу ухмыльнулся.

— Я понял вашу мысль, мистер Холмс. Вы мастерски строите теоретические конструкции. Но я инженер, практик, и пустыми рассуждениями меня не впечатлить.

— Тогда, возможно, вы объясните собравшимся, мистер Элвуд, зачем инженеру журнал «Экспериментальная физиология»? В вашем кабинете, помнится, был один экземпляр.

На широком лице Элвуда не отразилось никакого чувства, но, разомкнув губы, он так и не дал никакого ответа.

— Утром я из любопытства отыскал этот номер в читальном зале Британского музея и пролистал его целиком, — продолжал Холмс. — И представьте себе, там обнаружилась статья некоего доктора Харкурта с интригующим названием: «Растворение газов в жидкостях тела как фактор физиологических нарушений». Автор довольно убедительно, на мой взгляд, доказывает, что печально известная кессонная болезнь вызывается выделением растворенных в крови газов. Как странно, что именно кессонную болезнь мой друг доктор Ватсон счел возможной причиной гибели сэра Уортингтона, не правда ли?

Как ни польстила мне реплика Холмса, я не мог не возразить.

— Холмс, но ведь давление в этих камерах не превышает трех атмосфер! — сказал я. — Этого недостаточно, чтобы убить человека.

— Недостаточно, если речь о воздухе, мой дорогой Ватсон. Вся беда в том, что растворимость закиси азота примерно в двадцать раз превышает растворимость газов, составляющих воздух. В статье приводилась таблица растворимостей — отличное подспорье для убийцы. Трех атмосфер, увы, более чем достаточно в этом случае, и кессонная болезнь отправит человека на тот свет в течение нескольких часов. Сократите время декомпрессии до одной минуты — и подпишете жертве смертный приговор.

Мадам д’Арси впервые за весь разговор показалась мне напуганной.

— Mon Dieu, — пробормотала она. — Все эти люди… Я же и впрямь могла убить их!

— Но вы их не убивали. А мистеру Элвуду, между тем, требовалось совсем немного времени для того, чтобы вмешаться в работу компрессора. Дождавшись, когда сэр Уортингтон окажется в эйфорической камере, он уронил запонку. Пока Мэри искала ее на полу, он перевел регулятор времени декомпрессии на одну минуту, а время основной части сеанса — напротив, увеличил на восемь минут. В результате сэр Уортингтон покинул камеру вместе со всеми, уже будучи обречен. Спустя несколько часов, почувствовав недомогание, он вдохнул амилнитрит. Лучше ему не стало, а вскоре пришло удушье — один из симптомов кессонной болезни. Вот почему он раскрыл окна на втором этаже, а затем попытался покинуть дом. Увы, сэр Уортингтон потерял сознание, не дойдя до двери, и через некоторое время скончался. Не яд и не сердечный приступ — его убили крохотные пузырьки газа в крови.

— Очень изобрательно, мистер Холмс, — язвительно отозвался Элвуд. — Вот только у вас нет ни одной улики, чтобы подкрепить свое обвинение. Ах, нет, о чем это я… У вас есть улика. Правда, указывает она не на меня, а на сэра Уортингтона и мадам д’Арси!

Шерлок Холмс улыбнулся и взял в руки фотографию.

— Отменное качество. И эксперты Скотланд-Ярда не обнаружили никаких следов подделки. Им простительно: они не знали, что имеют дело с настоящим профессионалом.

— Вы хотите сказать, что видите признаки фальсификации? — хмуро спросил Лестрейд.

— Нет, — покачал головой Холмс. — Фотография безупречна, а я профессионал совсем в другой области. Я не вижу здесь ни ретуши, ни двойной экспозиции — ничего такого. Но при этом я абсолютно убежден, что этой сцены не могло быть в действительности, а значит, она полностью сфабрикована.

— Еще одно голословное утверждение? — хмыкнул Элвуд.

— Вчера была отличная погода, — проговорил Холмс. — Впервые за полтора месяца дождей и туманов. А теперь посмотрите на фотографию, в особенности — на яркий солнечный свет из окна. Может быть, мистер Элвуд решил прислать полковнику старую фотографию? Но в левой руке сэр Уортингтон сжимает зонт. Зачем он ему понадобился в столь ясную погоду? Возможно, он просто взял его на случай, если погода изменится? Но тогда как объяснить свежий порез на шее полковника? Он до сих пор заметен, а значит, оставлен был сравнительно недавно, не больше пары недель назад.

— Так и есть, — кивнул Фортескью. — Я опаздывал на сеанс и сильно порезался во время бритья.

— Обстановка и люди на фотографии не согласуются по времени, инспектор, — сказал Холмс. — Это подделка. Безупречно изготовленная подделка. Поначалу мистер Элвуд надеялся спокойно дождаться закрытия дела и остановки слежки, но после нашего визита в «Элвуд Инструментс» решил направить следствие в безопасную для него сторону.

Инспектор Лестрейд нахмурился и покачал головой.

— Вы очень убедительны, мистер Холмс, — сказал он, — но это все доказывает лишь, что сэр Уортингтон теперь вне подозрений, и мадам д’Арси — тоже. Что касается мистера Элвуда, то мне совершенно неясно, зачем ему убивать гусыню, несущую золотые яйца. Если, как вы говорите, он использовал Реджинальда Уортингтона для доступа к секретным разработкам…

— И при этом у вас по-прежнему нет доказательств моей вины, — ухмыльнулся мистер Элвуд. — Хотите вменить мне изготовление подделки? В частном порядке я могу создавать любые изображения. Кто просил вас рыться в моей почте?

Шерлок Холмс, не торопясь с ответом, раскурил трубку и, улыбнувшись, поднял взгляд на Элвуда.

— До этого момента я был занят тем, чтобы снять подозрения с ни в чем не повинных людей, — сказал он. — Теперь же, когда честность мадам д’Арси и сэра Уортингтона не вызывает сомнений, вернемся к вам, мистер Элвуд. Видите ли, меня сразу заинтересовало, каким образом происходила утечка секретных сведений. Никто ни разу не упоминал о пропаже каких-то бумаг. И даже для талантливого инженера запомнить в деталях содержимое технического документа — дело непростое. Но у вас в руках — устройство, позволяющее за считанные секунды получить копию любого документа с высочайшим качеством. Конечно, при использовании фотоаппарата в мрачноватом кабинете сэра Уортингтона магниевая вспышка не помешает, верно?

На сей раз озарение ко мне пришло без помощи закиси азота. Магниевая вспышка — и столб белого дыма, поднимающегося к потолку.

— Боже мой, Холмс! — воскликнул я. — Тот образец пыли с потолка…

— Совершенно верно, Ватсон. Я обратил внимание на странный белесый налет на балке в кабинете сэра Уортингтона и решил, что не помешает химический анализ. Я его провел. Результат — окись магния. Кто-то фотографировал в его кабинете — кто-то из числа гостей. И мы отлично знаем, кто из гостей не расстается с фотоаппаратом. Одна проблема — как передать фотографии, находясь под круглосуточным наблюдением? Их даже напечатать — и то опасно. Но если устранить организатора слежки не вызывающим подозрений способом…

— Да это просто смешно! — процедил Элвуд. — Вы понятия не имеете, кто и когда мог использовать вспышку в его кабинете. Если вы обвиняете меня, то где эти фотографии?

Лестрейд пожал плечами и сказал:

— Времени, чтобы их найти, у нас достаточно. Слежка продолжалась до сего момента, поэтому вы вряд ли смогли передать их своим немецким друзьям. Мистер Элвуд, вы арестованы.

Один из полисменов взял наручники и шагнул к Элвуду. Тот зло ухмыльнулся и щелкнул задвижкой на корпусе фотоаппарата, который держал в руках с начала разговора. Задняя стенка распахнулась, и за ней блеснул ряд фотографических пластин.

— Нет у вас времени, инспектор, — сказал он. — А с этим набором косвенных улик вы ничего не докажете. У меня отличный адвокат.

— Все это время они были с вами… — пробормотал Лестрейд. — Дьявол, вы засветили их!

Мистер Элвуд, полностью вернув самообладание и широко улыбаясь, протянул руки, на которых полисмен защелкнул браслеты наручников.

— В другой раз повезет, инспектор, — сказал он.

— Зачем же ждать другого раза? — возразил Холмс и протянул Лестрейду собственный фотоаппарат. — Инспектор, все улики — здесь. Вашим людям придется допросить сотрудников «Элвуд Инструментс», чтобы должным образом проявить фотографии.

— Что?.. — перевел на него ошеломленный взгляд Элвуд.

— Вы оставили свой фотоаппарат на столе, когда готовились к сеансу, который мы так и не провели. — Я поступил так же. Ну а Майкрофт поменял их местами у нас за спиной, когда мы направились к эйфорическим камерам. Простите мне мою маленькую хитрость, но я с самого начала опасался, что вы можете избавиться от улик подобным образом. И еще раз спасибо за ваш чудесный подарок.

Элвуд без сил откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

— Я хотел сделать что-то по-настоящему значительное, — сказал он. — То, чего не было раньше. Подарок всему человечеству, не только вам, мистер Холмс. Но человечество погрязло в своих мелочных конфликтах, и ему вовсе не нужно устройство, способное запечатлеть красоту окружающего мира. Дальнобойная гаубица новой конструкции — вот такое изобретение оценили бы по достоинству, верно, полковник Фортескью?

Он тихо рассмеялся. Он продолжал смеяться, когда полисмены подняли его со стула и повели к выходу.

* * *

— Основа из целлулоида — задумчиво проговорил Холмс, разглядывая под микроскопом фрагмент фотопластинки, извлеченной из фотокамеры Элвуда. — Двойной светочувствительный слой — вероятно, для подавления хроматической аберрации. Он и впрямь опередил свое время.

— А теперь его ждет виселица, — мрачно отозвался я.

С утра я пребывал в меланхолии, несмотря на весело потрескивающие поленья в камине и яркие солнечные лучи из окна — столь редкие для Лондона в это время года.

— Не впервые мы сталкиваемся с преступником, достойным лучшего, — проговорил Холмс, оторвавшись от окуляра. — Наверное, в нашем далеком от идеала мире иначе и быть не может.

— Знаю, что вы скажете, — отозвался я, вздохнув. — Мы делаем мир лучше, а значит, такие случаи будут случаться все реже и реже. Только не становится их меньше, Холмс. Почему так? Человек, не обделенный талантом, готовый самоотверженно работать для достижения цели — и вдруг поступок, рушащий его жизнь и жизни окружающих. Что-то не так со всеми нами. Неужели и я способен на нечто подобное в иных обстоятельствах?

У меня за спиной послышался скрип ступеней. Обернувшись, я увидел, как по лестнице поднимается миссис Хадсон, держа в руках конверт.

— Посыльный попросил вручить это лично мистеру Холмсу, — сказала она и, передав конверт моему другу, покинула гостиную.

Холмс нетерпеливо вскрыл ножом конверт, откуда извлек сложенный вдвое лист бумаги.

— Это от мадам д’Арси, — сказал он, пробежавшись взглядом по тексту письма. — Благодарит нас обоих и приглашает по четвергам в «Эйфория-чамберз». Бесплатно. Воспользуетесь приглашением?

Ничего не ответив, я лишь покачал головой. Хватит с меня высших состояний ума. Холмс понял меня без слов.

— Да, Ватсон, мы с вами — два неидеальных джентльмена в неидеальном мире, — сказал он. — Мы десятки раз могли отмахнуться от этого дела, бросить его на полдороге — и кто смог бы всерьез упрекнуть нас? Но мы все же довели его до конца, спасли ни в чем не повинную женщину, не дали очернить память честного человека и вывели убийцу на чистую воду. Может быть, внутри каждого из нас живет темная часть личности, как вы говорите. Тем ценнее то хорошее, что мы сделали и продолжаем делать.

— Вы как всегда правы, Холмс, — горько усмехнулся я. — Но если все же…

— Ни слова больше, мой друг! Нас ждет новое расследование, и тягостные мысли тут не в помощь.

— Новое расследование? — недоуменно переспросил я.

— Спешит на всех парах к нашему порогу, — отозвался Холмс, глядя на улицу из окна.

Внизу послышался стук дверного молоточка.