Пока горит свеча (гет)

На следующий день Лоссэ принесла Глорфинделю книгу.

— Я подумала, может быть, ты захочешь послушать историю? Я нашла книгу, которая, думаю, тебе понравится, — она счастливо улыбнулась и села в кресло у кровати.

Получив согласие эльфа, она открыла книгу и начала читать. Её голос завораживал, уносил в далёкие миры, словно невидимые крылья подхватывали и несли сквозь время и пространство:

«Мрачный еловый лес темнел по берегам замёрзшей реки. Недавно бушевавший ветер стряхнул с деревьев белый покров инея, и, чёрные, зловещие, они жались друг к другу в умирающем свете дня. Глубокое безмолвие царило вокруг…»

Глорфинделя уносило в объятия сна. Он видел снег, и чёрные деревья, и волчью стаю, мчащуюся по насту. Он видел так ясно, будто сам бежал там, стирая в кровь лапы в поисках пищи…

Мир книг стал его спасением. Он с нетерпением ждал, когда Лоссэ закончит свои дела, чтобы она почитала ему. Сам Глорфиндель не мог шевелить рукой, чтобы переворачивать страницы, и это было мучительно — ощущать себя таким беспомощным. Зато в тёмные вечера или дождливые дни эльфийка сидела у изголовья его кровати и читала. Она умело подбирала книги: там были и приключения, и истории о любви, и древние сказания о великих королях и битвах. Глорфиндель, кажется, даже перестал тосковать по дому. Кажется.

Уже около недели Глорфиндель находился здесь. Сначала была боль от раны — острая, жгучая, пронзающая тело при каждом движении. Потом пришла другая боль — душевная, которую никак не залечить ни травами, ни заклинаниями, ни даже самыми мудрыми словами.

Он крепился перед Лоссэ — улыбался ей, шутил, рассказывал забавные истории из своей долгой жизни. Но по ночам он не мог уснуть: образы родных мелькали перед глазами, словно призраки, зовущие его к себе. Глорфиндель тосковал. Даже книги не спасали его больше — слова расплывались перед глазами, а страницы казались пустыми.

На седьмой день Лоссэ, поменяв повязку и сообщив, что заживление идёт на удивление хорошо, вдруг вцепилась в его ладонь:

— И долго ли ты будешь ещё истязать себя тоской? Ты думаешь, я не вижу? Я прекрасно вижу всю твою боль, знаю, что ты думаешь лишь о сестре и брате. И я не могу помочь тебе! Ты отказываешься от еды, ты почти не разговариваешь… Прошу тебя, вернись. Им от этого не легче…

— Ты думаешь, это так легко? — взорвался Глорфиндель. — Я не могу не думать о них! У меня нет никого ближе, кроме них. У меня нет друзей‑зверей, как у тебя. Я не могу спеть песню и исцелиться. Я виноват? — Голос его сорвался, эльф закрыл глаза и отвернулся лицом к стене, насколько ему позволяло непослушное тело.

— Глорфиндель, я понимаю, что ты чувствуешь, — начала девушка мягко.

— Нет, ты не понимаешь! И никто не понимает! Ты думаешь, что понимаешь мои чувства, но их тебе не понять! — По щекам эльфа потекли слёзы — горячие, горькие, словно расплавленный металл.

Лоссэмальтэ нежно убрала пряди с лица воина, провела ладонью по его щеке, стирая слёзы. Её тонкие пальцы легли на виски Глорфинделя, и она прошептала что‑то на древнем языке, которого эльф не знал. Из её пальцев пошёл тонкий дым, окутавший Глорфинделя лёгким серебристым туманом. Он нервно дёрнулся, но вскоре черты его лица разгладились, дыхание стало ровным, спокойным, как у младенца.

— Спи, Глорфиндель, Златовласый воин. Да хранит Эру Илуватар твой сон, да исчезнут твои печали и тревоги, — прошептала девушка, пригладив волосы эльфа, и нежно поцеловала его в лоб.

Она тихо отошла от постели и забралась на подстилку Барса. Хисион положил морду ей на колени и умоляюще заглянул в глаза. Эльфийка, усмехнувшись, начала нежно почёсывать Барса за ухом.

— Зачем ты усыпила его? — вдруг спросил Хисион на синдарине. Его голос был рычащим, низким, было понятно, что ему с трудом даётся человеческая речь.

Лоссэ пожала плечами:

— Он переволновался, слишком устал. Ему сейчас нужен отдых. И да, Хисион, тебе стоит больше практиковаться в человеческой речи.

Барс ничего не ответил, только благодарно заурчал и прижал уши к голове.

Через некоторое время Глорфиндель очнулся. На душе было легко, словно с плеч свалилась многотонная глыба. Та тяжесть, что давила на него в последнее время, исчезла без следа. На нос уселся мотылёк. Эльф недовольно фыркнул, взмахнул рукой и согнал надоедливое насекомое.

И тут до него дошло, что он сделал. Он согнал мотылька. Взмахнул рукой. Рукой! К нему возвращается жизнь! Глорфиндель понял, что есть надежда!

Он приподнялся на руках и теперь полусидел‑полулежал на постели. Он попытался пошевелить ногой — пальцы едва заметно дёрнулись. О да! Теперь воин был счастлив, как ребёнок, получивший долгожданный подарок.

От радостных мыслей Глорфинделя отвлекло какое‑то шевеление. По комнатке сновал какой‑то эльф, высокий, с серебристыми волосами, собранными в тугой хвост.

— Кто ты? — прохрипел Глорфиндель. Да, он был слаб, но пока он жив, никто не посмеет навредить Лоссэмальтэ. Кстати, насчёт неё…

Незнакомец обернулся на голос Глорфинделя и лишь злобно оскалился:

— Не узнаёшь?

Незнакомец шагнул к Глорфинделю и вдруг сжался, его волосы цвета серебра рассыпались по плечам, окутав его всего, и вот уже на месте эльфа стоит Снежный Барс.

— Хи‑Хисион? — удивился эльф. — Ты… Оборотень? Где Лоссэ?

— По твоей милости, — Барс снова стал эльфом и угрожающе возвышался над полулежащим Глорфинделем, — по твоей милости бедная Лоссэ сейчас при смерти и не приходит в сознание вот уже четыре часа. И в этом виновен ты! Моя вина лишь в том, что не доглядел за этой сумасшедшей.

— Ты о чём? Что с Лоссэмальтэ? — Глорфиндель испуганно воззрился на собеседника. — Что с ней?

Хисион ничего не ответил. Он мешком осел на пол и закрыл ладонями лицо:

— Что же делать? Глупая девчонка! Глаз да глаз нужен! Если очнётся, отлуплю как следует!

— Если? Что ты хочешь этим сказать? — Глорфиндель не мог не признать, что милая эллет стала ему небезразлична. Он волновался за неё сильнее, чем хотел бы признать.

— А то и хочу. Лоссэ так не хотела видеть тебя несчастным и беспомощным, что отдала тебе свои жизненные силы, чтобы ты был жив. А она сейчас умирает!

Хисион опустился на колени у постели Лоссэмальтэ и тихо молил:

— Пожалуйста, очнись, Лоссэ, сестрёнка! О, Эру! Не забирай её у меня, прошу. Живи, живи, умоляю…

Слёзы катились по щекам среброволосого, но он, казалось, не замечал их. Всё его внимание было сосредоточено на тоненькой фигурке, казавшейся прозрачной, словно сотканной из лунного света.

Хисион вспомнил, как Лоссэ пела ему, когда он был ещё неразумным котёнком. Тогда маленькие царапины затягивались, а слёзы высыхали, стоило ей запеть. Он догадывался, что у девушки есть Сила Песни. Да, у него нет такой силы, но может, стоит попытаться? И он тихо запел:

Пожалуйста, не умирай,

Или мне придётся тоже.

Ты, конечно, сразу в рай,

А я не думаю, что тоже…

Хочешь сладких апельсинов?

Хочешь вслух рассказов длинных?

Хочешь, я взорву все звёзды,

Что мешают спать?

Пожалуйста, только живи.

Ты же видишь, я живу тобою.

Моей огромной любви

Хватит нам двоим с головою…

Хочешь в море с парусами?

Хочешь музык новых самых?

Хочешь, я отдам все песни?

Про тебя отдам все песни я?

Голос его стих, а мертвенно‑бледная Лоссэ всё так же не подавала признаков жизни.

— Зачем? Зачем она это? — спросил Глорфиндель у Хисиона.

— Потому что в этом вся её суть — жертвовать собой ради тех, кто ей дорог. И отдавать свою жизнь, если это необходимо…

Раздалось хрипение, и Лоссэ открыла глаза:

— Кто ты? И что случилось? — в её глазах была паника, взгляд метался по комнате, пока не остановился на Хисионе.

— Не узнаёшь, да? Как же ты меня напугала! — Эльф прижал к себе девушку и поцеловал в макушку, его плечи дрожали от облегчения.

— Хисион? Ты — оборотень? Почему я об этом не знала? А Хисиэль тоже? А что с Глори? — девушка засыпала эльфа вопросами, её голос звучал слабо, но настойчиво.

— Ты чуть не умерла, а тебе интересно лишь это? Он в порядке. Хисиэль тоже оборотень, просто мы старались это не оглашать, — Хисион виновато улыбнулся. — Неужели другого способа не было? Почему ты ради него рисковала жизнью и чуть не погибла?

И уже совсем тихо, на ухо девушке, он прошептал:

— Ты его любишь, верно? Ради простого эльфа ты не стала бы это делать.

Хисион не спрашивал — он констатировал факт. Не дав эллет возможности возразить, он потрепал её по волосам и, обернувшись Барсом, бесшумно вышел из комнаты.

Глорфиндель всё так же полулежал на постели, его пальцы нервно теребили край рубашки.

— Лоссэ, зачем? — произнёс он тихо. — Ты чуть не погибла. Я бы не простил себе, если бы с тобой что‑то случилось.

Девушка, пошатываясь, поднялась — и как к ней так быстро возвращались силы? Она подошла к Глорфинделю и твёрдо сказала:

— Я бы отдала жизнь за тех, кто мне дорог. За тебя, Хисиона, Хисиэль. Ты бы сделал то же самое. Я знаю.

Золотоволосый воин блуждал взглядом по лицу девушки, запоминая каждую черточку: глазёнки, полные дерзости, испуга и доброты; тонкий шрам на носу; уши, в которые она постоянно крепила каменья и металлы; несколько прядей, упавших на лоб.

Он поднялся с постели, протянул руку к лицу эллет и убрал эти пряди, заведя их за ухо. Лоссэмальтэ забыла, как дышать. Его пальцы коснулись её щеки, а глаза смотрели в её глаза — так пристально, будто пытались прочесть самые сокровенные мысли.

Лоссэ боялась дать определение этому чувству. Кажется, это было то, что в книжках зовётся Любовью. Только в книжках говорили, что Любовь — это бабочки в животе (и тараканы в голове), что от любви легко и радостно.

Эта Любовь была как вино — терпкое и дурманящее, такое она однажды пробовала на приёме у короля Лихолесья. Хотя приёмом это назвать было сложно — скорее небольшой семейный обед.

Глупая. Зачем она влюбилась? Он ведь воин, который уйдёт и больше никогда не встретится с ней. Почему Судьба решила так? А он сам? Может, его сердце давно занято? Он ведь ничего не говорил про это…

Глорфиндель замер, глядя на девушку. Кажется, в нём проснулось чувство, которое, как он думал, никогда не придёт к нему. Он понимал, что имя этому чувству — Любовь. Так странно… Эта целительница, совсем ещё ребёнок, пробудила в нём забытое чувство.

А она сама? Быть может, у неё есть возлюбленный? Тот же Хисион? Лоссэ не рассказывала ему даже о своих друзьях… Почему Судьба решила так?

— Глорфиндель… — прошептала девушка. В её глазах читалась мрачная решимость. — Я…

— Не надо, — грубо прервал эльф, убрав ладонь с её волос. — То, что ты чувствуешь, глупо и неправильно. Я воин, Лоссэ. Я не задерживаюсь долго нигде. Пойми, Лоссэмальтэ, жизнь воина может в любой момент оборваться. Я не хочу, чтобы кто‑то тосковал по мне потом. Я не хочу никого терять. Я не хочу заводить друзей, не хочу влюбляться, не хочу привязываться ни к кому.

Лоссэмальтэ отскочила от него. Злые слёзы брызнули из её глаз, когда она вскричала:

— Ты не хочешь привязываться, потому что боишься потерять дорогих людей? Ты так можешь дрожать, боясь признаться, пять, десять, сто лет! А потом может быть поздно! Лучше миг прожить в счастье и любви, чем век в страхе привязаться!

Она оттолкнула подошедшего к ней эльфа и выбежала за дверь, её шаги затихли в коридоре.

Глорфиндель хотел было последовать за ней, но был остановлен невесть откуда взявшимся Хисионом.

— Ты достаточно натворил, — произнёс оборотень твёрдо, преграждая путь. — Не делай ещё хуже, если не можешь подарить ей то, что она уже отдала тебе давно — своё сердце. Тем более, она уже далеко…

Эльф застыл на месте, сжимая и разжимая кулаки. В груди разливалась странная пустота — как будто он только что потерял что‑то бесконечно ценное. Он медленно опустился на край постели, глядя туда, где только что стояла Лоссэ.

«Может, я ошибся? Может, стоит догнать её, сказать… что?» — мысли метались в голове, но он не мог подобрать слов.

Хисион молча положил руку ему на плечо.

— Иногда, воин, самая большая битва — не с мечом в руке, а с собственным сердцем. И если ты проиграешь эту битву… ты потеряешь не только себя.

Он развернулся и вышел, оставив Глорфинделя наедине с его сомнениями и тихим эхом ускользающей любви.

___________________________________________________________________________В тексте использованы следующие отрывки:

"Хочешь?" песня Земфиры

первые строки книги, которую читает Лоссэ — Белый Клык, Джек Лондон