Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

ОДИННАДЦАТЫЙ МЕСЯЦ, 922 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ИСТАРА

Вольный город Истар был центром мира, осью, вокруг которой вращалось всё остальное. Столица империи, простиравшейся дальше любых других государств в истории Кринна, омывалась водами одноимённого сапфирового озера, а высокие белые стены обнимали её, словно материнские руки. За этими стенами жили полмиллиона душ — больше, чем в могучих Палантасе и Тарсисе, вместе взятых.

Впрочем, Истар превосходил соседей не только размерами, но и великолепием. Ходило предание, будто великие статуи, возвышавшиеся над позолоченными городскими воротами, едва их установили, беззвучно заплакали от неописуемой красоты города, хотя сами были высечены из твёрдого мрамора.

Куда ни глянь в Вольном городе — повсюду открывались чудеса. Вдоль просторных, обсаженных деревьями улиц тянулись огромные поместья и храмы, увенчанные куполами из золота и алебастра, а дома поменьше сияли в лучах солнца и лунном свете. На просторных площадях раскинулись сады, где цвели тысячи цветов самых разных оттенков. Фонтаны выбрасывали струи воды высоко в воздух, и те сверкали, словно алмазы, прежде чем с шумом обрушиться обратно на землю.

В гаванях белели шёлковые паруса, над которыми возвышались Очи Богов — две башни, где день и ночь пылали маяки из полированного серебра. С городских высот за порядком следили идолы светлых богов — каждый ростом более десяти человек. Их высекли из лазурита, змеевика, сердолика и халцедона.

На рынке царили шум, смех и настоящий торговый хаос. Здесь продавали пряности и атлас, вино и жемчуг, певчих птиц ярких расцветок и черепа давно вымерших драконов.

Но даже в таком дивном городе некоторые чудеса выделялись особенно.

В западном квартале возвышалась Арена Игр — колоссальный амфитеатр, украшенный шёлковыми знамёнами. Когда-то здесь сражались и умирали гладиаторы, теперь же лицедеи разыгрывали представления о давно выигранных войнах и покорённых королевствах.

На севере стояла Цитадель Зимородка — огромная крепость с мощными стенами, служившая оплотом Соламнийских Рыцарей на землях империи.

На востоке, высоко над куполами и кронами деревьев, среди зачарованной оливковой рощи ввысь устремлялась Башня Высшего Волшебства, увенчанная алыми шпилями. Здесь обитали маги.

Но всё это меркло перед Великим Храмом.

Он стоял в самом сердце Вольного города, а мощёные мрамором улицы расходились от него во все стороны, точно спицы колеса — или, как говорили некоторые, нити паутины. Это было самое великолепное здание из всех, когда-либо созданных. Путешественники, видевшие дворцы эльфийских королей, рассказывали, что рядом с величием Храма те казались лишь бледными тенями.

Вокруг Храма раскинулась огромная Великая площадь. Она была настолько велика, что на ней едва ли не все жители города могли собраться одновременно. Отсюда открывался вид на изящные стены с массивными контрфорсами и семь золотых шпилей, вздымавшихся в небо, словно пальцы сплетающихся рук.

Внутри, среди пышных садов и водоёмов, где плавали рыбы всех оттенков драгоценных камней, стояло больше дюжины зданий. Каждое было роскошнее предыдущего. Здесь находился притвор, размерами превосходивший соборы большинства городов, и крытые галереи под серебряными крышами, где уединялось духовенство.

Императорские палаты, обитель Короля-Жреца, затмевали даже их. Но над всем этим возвышалось истинное сердце Храма и всего города — величественная базилика с огромным куполом из матового хрусталя.

Она сияла собственным священным светом и казалась звездой, сорванной с небес и бережно опущенной на землю.

В эту ночь Первый Сын Курнос мрачно смотрел на базилику со ступеней своей обители. Коренастый, крепко сложенный мужчина с редеющими рыжими волосами и густой бородой, тронутой сединой, он возглавлял орден Почитаемых Сынов Паладайна — самый могущественный орден в мире — и был советником самого Короля-Жреца.

А ещё он дрожал от холода.

Небо потемнело, и хотя до конца осени оставался ещё целый месяц, над Храмом кружился снег. Он покрывал дорожки из толчёного хрусталя, петляющие по храмовым садам, и оседал на памятниках из лунного камня в Саду Мучеников, где были высечены имена тех, кто погиб, служа церкви. Такое случалось редко — зимы Вольного города славились дождями, а не снегом. В другое время Курнос, возможно, даже нашёл бы эту картину красивой. Но сейчас его мысли занимало совсем другое.

— Живее, малец, — прорычал он, отвесив затрещину стоявшему рядом послушнику. — У меня нет времени ждать до рассвета.

Молодой священник в серой рясе — совсем невзрачной рядом с расшитым белым облачением Курноса — поспешил по садовой дорожке. Полчаса назад этот самый юнец разбудил Курноса и вручил ему послание.

Письмо доставили в платиновом тубусе, украшенном аметистами. Внутри лежал единственный лист пергамента, пахнущий розовой водой. Печать из лазурного воска несла герб Короля-Жреца — треугольник и сокола. На свитке значилось лишь имя Курноса и три слова, выведенные синими чернилами на церковном наречии:

Тарн фас иланиэс.

Ты призван.

Курносу было не по себе. Он занимал чин Первого Сына уже пять лет, а до этого ещё десять лет входил в число младших придворных императорского двора. За эти годы он получал немало императорских приказов явиться во дворец, но никогда — посреди ночи. И ни разу Король-Жрец не писал ему собственноручно.

Послушник возвёл руки к затянутому тучами небу и тихо заговорил:

— Сие никас супам торко, — прошептал он. — Палада, мас доборам буртуд.

Пусть, даже идя сквозь сердце ночи, я несу свет твой, Паладайн.

Едва отзвучали слова молитвы, как вокруг юноши разлилось мягкое сияние, подобное серебристому лунному свету. Первого Сына кольнула зависть. Силы мальчика были скромны, но даже ими сейчас обладали далеко не все жрецы — и Курнос в том числе.

В древние времена, когда зло бушевало по всему миру, священная сила духовенства была огромна. Но в Святом Истаре за столетия священных войн силы тьмы ослабли и рассеялись, а способность творить чудеса постепенно угасала вместе с потребностью в них. Бог, как гласило церковное учение, стал скупиться на свои дары.

— Путь готов, милорд, — тихо сказал послушник.

Курнос кивнул и ступил в магический лунный свет.

— Свободен, — бросил он, отпуская мальчишку взмахом руки.

Юнец скрылся в дверях обители, а Первый Сын двинулся через сад, мимо резных памятников. Лунный свет следовал за ним по декоративным мостикам и мраморным ступеням, мимо миндальных и лимонных деревьев, где пели соловьи.

Обойдя базилику стороной, Курнос направился прямиком к императорским палатам. У входа его встретила пара Соламнийских Рыцарей в отполированных старинных доспехах. При его приближении они безмолвно опустили алебарды и отступили в сторону.

Огромные двери резиденции были выкованы из платины. Когда Курнос подошёл и переступил порог, они бесшумно распахнулись. Прихожая, как и всё в личных покоях Короля-Жреца, была обставлена с немыслимой роскошью и украшена лучшими изделиями из самых разных провинций империи: стены украшали панели из красного дерева, привезённого из джунглей Фалтаны; повсюду висели шитые золотом габелены из залитого солнцем Гатера, а на полу лежали ковры, сотканные пустынными кочевниками Дравинара. По всей длине зала тянулись колонны с капителями в форме лепестков роз, а в его центре стояли семь ониксовых постаментов с алебастровыми статуями богов света.

Паладайн, верховный бог Добра, возвышался над остальными — суровый длиннобородый воин в доспехах, напоминавших драконью чешую. Курнос преклонил колени перед идолом, поцеловал платиновый медальон на груди, а затем прижал его к сияющим ногам бога.

В этот момент рядом открылась дверь, и из неё вышел старый лысый священнослужитель в белой рясе. Курнос узнал его: это был брат Пёрвис, камергер Короля-Жреца. Слегка сонные глаза старика с почтением устремились на Первого Сына.

— Ваша Светлость, — промолвил он, кланяясь. — Вас ожидают.

Курнос молча поднялся и передал старику свой плащ с меховой подкладкой. Вместе они миновали широкий мраморный зал и поднялись по лестнице к дверям из полированного серебра. Стоило Пёрвису коснуться створки, как она распахнулась, и камергер отступил в сторону, приглашая гостя в богато убранную приемную.

— Почтенный Сын, — раздался мягкий голос.

С мягкого кресла в дальнем конце комнаты поднялся Лоралон, посланник эльфов Сильванести. В знак приветствия он сложил ладони в священный треугольник — одну поверх другой, соединив большие пальцы, — благословение, принятое в ордене Курноса. Это была лишь вежливость, ведь сами Сильванести в знак благословения обычно очерчивали силуэт сосны. Курнос ответил кивком и шагнул вперед, а Пёрвис тихо притворил за ним дверь.

Эльф указал на соседнее кресло. Курнос сел, внимательно разглядывая собеседника. Лоралон ничуть не изменился: всё тот же спокойный, сдержанный взгляд, в котором в такт пламени светильников плясали живые искорки. Даже для своего долговечного народа он был стар — ему уже шёл шестой век. И пусть на лице не виднелось ни единой морщины, волосы давно отливали серебром, а грудь покрывала белоснежная борода, что у эльфов считалось редкостью и признаком глубочайшей древности. Парадное облачение завершали золотой венец на голове и расшитые драгоценными камнями туфли. Эльф не выглядел ни усталым, ни раздражённым, и Курнос вновь поймал себя на мысли: спит ли этот эльф вообще?

Обменявшись любезностями, они какое-то время сидели в тишине, потягивая из украшенных самоцветами кубков разбавленный кларет, приправленный пряностями из Картая.

Вскоре вернулся Пёрвис, ведя за собой высокую женщину. Длинные чёрные как воронье крыло волосы были стянуты в строгий пучок, отчего она казалась старше своих сорока лет. На ней были одежды из жемчужного атласа, отделанные лавандовой тесьмой, а в ушах, на запястьях и у горла поблёскивали серебряные украшения. Тёмные глаза женщины быстро осмотрели комнату.

— Похоже, я явилась последней, — заметила она, складывая руки в треугольник, пока Лоралон и Курнос поднимались ей навстречу.

— Первая Дочь, — с доброй улыбкой отозвался эльф. — Вы всегда любили поспать подольше.

Илиста, глава Почитаемых Дочерей Паладайна — ордена, родственного ордену Курноса, — недовольно скрестила руки на груди.

— Что происходит? — спросила она. — Что-нибудь случилось?

Курнос и Лоралон переглянулись.

— Весьма вероятно, миледи, — ответил эльф. — Но почему Его Святейшество призвал нас в столь поздний час, мы знаем не больше вашего.

Пёрвис подождал, пока советники Короля-Жреца поприветствуют друг друга, а затем подошёл к высоким дверям, украшенным золотом, в дальнем конце комнаты. На них были выгравированы императорский сокол и треугольник — первый символизировал империю, второй — бога.

От прикосновения камергера двери распахнулись, впуская в комнату кристально-белый свет. Затем Пёрвис повернулся к троим жрецам и низко поклонился.

— Его Святейшество ждёт вас, — торжественно произнёс он.

Гомудо, лаудо, элупудо.

Войдите, узрите и поклонитесь.

Зал аудиенций был меньше огромного тронного зала, занимавшего большую часть базилики, но всё равно намного превосходил роскошью покои других правителей. Тот, кто впервые видел его, неизменно замирал от изумления. Курнос же бывал здесь не раз и почти не замечал мозаики из переплетённых драконьих крыльев на полу, нитей сияющих алмазов, свисающих с потолка, платиновых треугольников и лазуритовых соколов, украшавших стены.

Его взор устремился прямиком к мраморному помосту под фиолетовым круглым окном-розой. Там, на возвышении, покоился золотой трон, оплетённый белыми розами, а по обе стороны от него стояли курильницы из электрума, выпускавшие тонкие струйки бледного дыма. Но взгляд Курноса не задержался на них — его глаза замерли на человеке, восседавшем на атласных подушках.

Симеон IV, Король-Жрец Истара и Голос Паладайна на Кринне, не отличался внушительным телосложением. В свои без малого шестьдесят лет он был невысоким, полноватым, розовощёким и не носил бороды. С первого взгляда его можно было принять за ребёнка, если бы не проницательный блеск чёрных глаз, не оставлявший сомнений: перед вами самый могущественный человек на всём Ансалоне. Многие мужчины, ожидавшие от него поведения, подобающего евнуху, ломались под этим неумолимым взглядом. Золотые, усыпанные самоцветами доспехи и украшенная сапфирами тиара сияли на нём в чистом белом свете. Король-Жрец поднял руку, сверкнувшую драгоценными камнями, и поманил гостей:

— Апофудо, усас фарнас, — произнёс он.

Подойдите, дети бога.

Послушно Курнос вместе с остальными подошёл к помосту и поднялся на первую ступень. Все трое склонили головы, пока Король-Жрец очерчивал над ними священный треугольник, тихо шепча слова благословения. Затем Симеон откинулся на спинку трона и разгладил серебристые одежды.

— У вас есть вопросы, — сказал Король-Жрец. — Вот мой ответ. Я призвал вас, потому что час моей смерти близок.

Курнос вздрогнул от неожиданности. Лоралон нахмурился, а глаза Илисты широко раскрылись.

— Государь? — вырвалось у Первой Дочери.

Симеон был человеком суровым — не жестоким, но отстранённым. Все знали, что Истар чтил своего правителя, однако простой народ не питал к Королю-Жрецу большой любви. В чернильной темноте его глаз сверкнула искра, и Илиста отвела взгляд, не выдержав этого напора.

— Ваше Святейшество, — подал голос Лоралон, отвлекая внимание Симеона от Первой Дочери. — Откуда вам это известно? Что-то случилось?

— Да, — ответил Король-Жрец. — Что-то случилось. Сегодня ночью, когда я произносил ночные молитвы перед отходом ко сну, ко мне в покои явился посетитель. Дракон.

— Что? — вырвалось у Курноса, и властный, карающий взор тут же обратился на него. Первый Сын выдержал этот взгляд, хотя и почувствовал, как к лицу прилила кровь.

— Простите, Ваше Святейшество, но ведь драконов больше не осталось. Все знают, что тысячу лет назад Хума Погибель Драконов изгнал драконов Тьмы, а вскоре после этого сам Паладайн велел добрым драконам покинуть мир.

— Я прекрасно знаю историю, Курнос, — холодно произнёс Король-Жрец. — И всё же дракон был здесь. Его чешуя сияла, словно платина в лучах солнца, а глаза горели, как алмазы. Он говорил со мной голосом, сладким, как мёд и звуки арфы. Я сразу понял, что это сам Паладайн принял плотский облик.

— «Симеон, — воззвал ко мне дракон, — любимейший из моих детей. В течение года я призову тебя сложить корону. С того дня ты навсегда пребудешь подле меня».

— И потому, дети мои, я призвал вас сюда, чтобы сообщить эту новость. Наступающий год станет последним в моей жизни.

В зале аудиенций воцарилась гробовая тишина. Курнос и Илиста застыли в оцепенении. Лоралон задумчиво поглаживал бороду, погружённый в свои мысли. Лишь за окном-розой тихо шуршал снег, бьющийся о стёкла.

Наконец Первый Сын нарушил молчание, прокашлявшись:

— Но как такое возможно, государь? Ведь с вашей коронации прошло всего семь лет.

Король-Жрец кивнул.

— Верно, но воле Паладайна нельзя перечить. Скоро я буду рядом с ним.

— Подобное уже случалось, — заметил Лоралон. — Полтора века назад бог явился Королю-Жрецу Ардосеану Первому на его смертном одре. — Эльф спокойно посмотрел на Симеона. — Вам дарована великая милость, Ваше Святейшество. Многие жрецы проживают жизнь, так и не узрев подобного чуда.

— А для нас это столь же великая потеря, сколь велика ваша удача, — добавила Илиста. — Трудно не ревновать к Паладайну за то, что он отнимает вас у нас.

Король-Жрец благосклонно кивнул, принимая эти слова как должное.

— Есть и другая причина, почему я собрал вас троих, — произнёс он, и его взгляд остановился на Курносе. — Если мне суждено уйти к богу, я обязан назвать своего преемника.

На мгновение Первый Сын замер, не веря своим ушам. Затем увидел, как чёрные глаза Симеона блестят, отражая драгоценные камни его тиары, и почувствовал, как у него перехватило дыхание и кожа его похолодела. Курнос попытался заговорить, но голос не послушался. Он опустил взгляд, больше не в силах выдерживать императорский взор.

— Да, Милорд, — подтвердил Симеон. — Я хочу, чтобы ты занял моё место на троне. Когда меня не станет, ты станешь следующим Королём-Жрецом Истара.

Остаток аудиенции прошёл для Курноса как в тумане. Позже он смутно вспоминал обряд престолонаследия, последовавший за объявлением Короля-Жреца: Симеон долго читал литургию, а он отвечал в положенных местах, точно в полусне. Лоралон и Илиста выступили свидетелями, поклявшись перед Паладайном и Симеоном поддержать правление Курноса. Наконец Король-Жрец произнёс завершающее «Сифат» — Да будет так, — и обряд завершился.

После этого Пёрвис вывел советников из зала аудиенций, проводил их до выхода из дворца и оставил в ночной прохладе. Лоралон и Илиста попрощались и разошлись по своим покоям, чтобы хоть немного отдохнуть перед рассветом.

Курнос, однако, спать не лёг — ему было совсем не до сна. Он долго бродил по заснеженным тропинкам Сада Мучеников, окружавшего сияющую базилику. На этот раз он почти не чувствовал холода и даже не замечал монахов и рыцарей, проходивших мимо. Мысли кипели в голове, и неизбежно возвращались к одним и тем словам:

Я стану Королём-Жрецом.

Подобное всегда оставалось возможным — в церкви Паладайна он занимал второе по значимости место после Короля-Жреца — но Курнос никогда всерьёз не верил, что такое произойдёт. Обычно Король-Жрец ради сохранения мира в государстве выбирал своим преемником патриарха из какой-нибудь дальней провинции империи. Сам Симеон до коронации был верховным жрецом Исмина на западе. К тому же Курносу уже перевалило за пятьдесят, и он был уверен, что к моменту смерти Короля-Жреца сам успеет сильно состариться.

Теперь прежние домыслы рухнули, уступив место восторгу, который пронзил его, точно серебряная стрела. Он — наследник. Совсем скоро вся власть над церковью и империей окажется в его руках. Эта пьянящая мысль пробудила жажду, дремавшую в нём долгие годы. От предвкушения могущества, которое даровала сапфировая тиара Короля-Жреца, кружилась голова.

Сколько всего он сможет совершить!

Его внимание привлекла полоса света. Курнос замер и поднял голову. Небо прояснялось — снегопад прекратился, и сквозь деревья сада бархатная чернота ночи сменялась фиолетовым заревом. Красная и серебряная луны висели низко на востоке, изогнувшись тонкими, как бритва, серпами, а облака под ними окрасились в шафрановый цвет.

Курнос изумлённо моргнул. Когда он покидал покой правителя, до рассвета оставались долгие часы.

Неужели он бродил по храмовым садам так долго?

В этот миг из базилики донёсся чарующий перезвон: запели серебряные колокола на высокой центральной башне. Хрустальный купол подхватил этот гул, возвещая о приходе рассвета, и территория Храма внезапно ожила. Из монастырских стен толпами хлынули жрецы и жрицы, спеша на утреннюю молитву.

Многие удивлённо охали при виде неожиданного снега. Курнос провожал их взглядом, пока они с широко раскрытыми глазами шли мимо него к базилике.

И вдруг он заплакал.

Поначалу Курнос пытался сдержать слёзы, но вскоре щёки стали мокрыми. Однако плакал он не от скорби — это были слёзы радости. Он даже рассмеялся: сердце пело в унисон с музыкой колоколов. Улыбнувшись, Курнос протёр глаза, чтобы снова видеть ясно, — и замер, резко втянув воздух.

Чуть дальше по тропе, в тени огромного мрачного дерева, стояла фигура, которой здесь совсем не должно было быть: сутулый человек в чёрном. Это был мужчина, чей тёмный капюшон скрывал всё лицо, кроме кончика густой седой бороды. Незнакомец стоял неподвижно. Курнос не видел его глаз, но был уверен, что этот человек в чёрном одеянии пристально смотрит на него.

Воздух вокруг словно стал ещё холоднее, стоило их взглядам встретиться.

— Да, — прошипел леденящий голос. Капюшон едва заметно качнулся. — Сгодится.

Охваченный внезапным ужасом, Курнос огляделся в поисках кого-нибудь из Соламнийских Рыцарей, охранявших Храм. Но поблизости никого не оказалось. Более того, спешившие мимо служители церкви, похоже, вообще не замечали зловещую фигуру.

Сглотнув, Курнос снова повернулся к дереву, намереваясь что-то предпринять — например, позвать на помощь…

И застыл.

Чёрный силуэт исчез.

Он шагнул вперёд, вглядываясь в густую тень, но от незнакомца не осталось и следа. Курнос сглотнул, потрясённый до глубины души. «Наверное, померещилось, — успокаивал он себя. — Я просто устал, вот и пугаюсь теней».

Однако этот мрачный образ так и остался стоять в его сознании, затаившись и наблюдая, пока Первый Сын шёл к базилике навстречу своему первому дню в роли наследника Короля-Жреца.