Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Избранник богов

Сага о Копье — Король-Жрец, Книга 1

Крис Пирсон

ОДИННАДЦАТЫЙ МЕСЯЦ, 922 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ИСТАРА

Вольный город Истар был центром мира, осью, вокруг которой вращалось всё остальное. Столица империи, простиравшейся дальше любых других государств в истории Кринна, омывалась водами одноимённого сапфирового озера, а высокие белые стены обнимали её, словно материнские руки. За этими стенами жили полмиллиона душ — больше, чем в могучих Палантасе и Тарсисе, вместе взятых.

Впрочем, Истар превосходил соседей не только размерами, но и великолепием. Ходило предание, будто великие статуи, возвышавшиеся над позолоченными городскими воротами, едва их установили, беззвучно заплакали от неописуемой красоты города, хотя сами были высечены из твёрдого мрамора.

Куда ни глянь в Вольном городе — повсюду открывались чудеса. Вдоль просторных, обсаженных деревьями улиц тянулись огромные поместья и храмы, увенчанные куполами из золота и алебастра, а дома поменьше сияли в лучах солнца и лунном свете. На просторных площадях раскинулись сады, где цвели тысячи цветов самых разных оттенков. Фонтаны выбрасывали струи воды высоко в воздух, и те сверкали, словно алмазы, прежде чем с шумом обрушиться обратно на землю.

В гаванях белели шёлковые паруса, над которыми возвышались Очи Богов — две башни, где день и ночь пылали маяки из полированного серебра. С городских высот за порядком следили идолы светлых богов — каждый ростом более десяти человек. Их высекли из лазурита, змеевика, сердолика и халцедона.

На рынке царили шум, смех и настоящий торговый хаос. Здесь продавали пряности и атлас, вино и жемчуг, певчих птиц ярких расцветок и черепа давно вымерших драконов.

Но даже в таком дивном городе некоторые чудеса выделялись особенно.

В западном квартале возвышалась Арена Игр — колоссальный амфитеатр, украшенный шёлковыми знамёнами. Когда-то здесь сражались и умирали гладиаторы, теперь же лицедеи разыгрывали представления о давно выигранных войнах и покорённых королевствах.

На севере стояла Цитадель Зимородка — огромная крепость с мощными стенами, служившая оплотом Соламнийских Рыцарей на землях империи.

На востоке, высоко над куполами и кронами деревьев, среди зачарованной оливковой рощи ввысь устремлялась Башня Высшего Волшебства, увенчанная алыми шпилями. Здесь обитали маги.

Но всё это меркло перед Великим Храмом.

Он стоял в самом сердце Вольного города, а мощёные мрамором улицы расходились от него во все стороны, точно спицы колеса — или, как говорили некоторые, нити паутины. Это было самое великолепное здание из всех, когда-либо созданных. Путешественники, видевшие дворцы эльфийских королей, рассказывали, что рядом с величием Храма те казались лишь бледными тенями.

Вокруг Храма раскинулась огромная Великая площадь. Она была настолько велика, что на ней едва ли не все жители города могли собраться одновременно. Отсюда открывался вид на изящные стены с массивными контрфорсами и семь золотых шпилей, вздымавшихся в небо, словно пальцы сплетающихся рук.

Внутри, среди пышных садов и водоёмов, где плавали рыбы всех оттенков драгоценных камней, стояло больше дюжины зданий. Каждое было роскошнее предыдущего. Здесь находился притвор, размерами превосходивший соборы большинства городов, и крытые галереи под серебряными крышами, где уединялось духовенство.

Императорские палаты, обитель Короля-Жреца, затмевали даже их. Но над всем этим возвышалось истинное сердце Храма и всего города — величественная базилика с огромным куполом из матового хрусталя.

Она сияла собственным священным светом и казалась звездой, сорванной с небес и бережно опущенной на землю.

В эту ночь Первый Сын Курнос мрачно смотрел на базилику со ступеней своей обители. Коренастый, крепко сложенный мужчина с редеющими рыжими волосами и густой бородой, тронутой сединой, он возглавлял орден Почитаемых Сынов Паладайна — самый могущественный орден в мире — и был советником самого Короля-Жреца.

А ещё он дрожал от холода.

Небо потемнело, и хотя до конца осени оставался ещё целый месяц, над Храмом кружился снег. Он покрывал дорожки из толчёного хрусталя, петляющие по храмовым садам, и оседал на памятниках из лунного камня в Саду Мучеников, где были высечены имена тех, кто погиб, служа церкви. Такое случалось редко — зимы Вольного города славились дождями, а не снегом. В другое время Курнос, возможно, даже нашёл бы эту картину красивой. Но сейчас его мысли занимало совсем другое.

— Живее, малец, — прорычал он, отвесив затрещину стоявшему рядом послушнику. — У меня нет времени ждать до рассвета.

Молодой священник в серой рясе — совсем невзрачной рядом с расшитым белым облачением Курноса — поспешил по садовой дорожке. Полчаса назад этот самый юнец разбудил Курноса и вручил ему послание.

Письмо доставили в платиновом тубусе, украшенном аметистами. Внутри лежал единственный лист пергамента, пахнущий розовой водой. Печать из лазурного воска несла герб Короля-Жреца — треугольник и сокола. На свитке значилось лишь имя Курноса и три слова, выведенные синими чернилами на церковном наречии:

Тарн фас иланиэс.

Ты призван.

Курносу было не по себе. Он занимал чин Первого Сына уже пять лет, а до этого ещё десять лет входил в число младших придворных императорского двора. За эти годы он получал немало императорских приказов явиться во дворец, но никогда — посреди ночи. И ни разу Король-Жрец не писал ему собственноручно.

Послушник возвёл руки к затянутому тучами небу и тихо заговорил:

— Сие никас супам торко, — прошептал он. — Палада, мас доборам буртуд.

Пусть, даже идя сквозь сердце ночи, я несу свет твой, Паладайн.

Едва отзвучали слова молитвы, как вокруг юноши разлилось мягкое сияние, подобное серебристому лунному свету. Первого Сына кольнула зависть. Силы мальчика были скромны, но даже ими сейчас обладали далеко не все жрецы — и Курнос в том числе.

В древние времена, когда зло бушевало по всему миру, священная сила духовенства была огромна. Но в Святом Истаре за столетия священных войн силы тьмы ослабли и рассеялись, а способность творить чудеса постепенно угасала вместе с потребностью в них. Бог, как гласило церковное учение, стал скупиться на свои дары.

— Путь готов, милорд, — тихо сказал послушник.

Курнос кивнул и ступил в магический лунный свет.

— Свободен, — бросил он, отпуская мальчишку взмахом руки.

Юнец скрылся в дверях обители, а Первый Сын двинулся через сад, мимо резных памятников. Лунный свет следовал за ним по декоративным мостикам и мраморным ступеням, мимо миндальных и лимонных деревьев, где пели соловьи.

Обойдя базилику стороной, Курнос направился прямиком к императорским палатам. У входа его встретила пара Соламнийских Рыцарей в отполированных старинных доспехах. При его приближении они безмолвно опустили алебарды и отступили в сторону.

Огромные двери резиденции были выкованы из платины. Когда Курнос подошёл и переступил порог, они бесшумно распахнулись. Прихожая, как и всё в личных покоях Короля-Жреца, была обставлена с немыслимой роскошью и украшена лучшими изделиями из самых разных провинций империи: стены украшали панели из красного дерева, привезённого из джунглей Фалтаны; повсюду висели шитые золотом габелены из залитого солнцем Гатера, а на полу лежали ковры, сотканные пустынными кочевниками Дравинара. По всей длине зала тянулись колонны с капителями в форме лепестков роз, а в его центре стояли семь ониксовых постаментов с алебастровыми статуями богов света.

Паладайн, верховный бог Добра, возвышался над остальными — суровый длиннобородый воин в доспехах, напоминавших драконью чешую. Курнос преклонил колени перед идолом, поцеловал платиновый медальон на груди, а затем прижал его к сияющим ногам бога.

В этот момент рядом открылась дверь, и из неё вышел старый лысый священнослужитель в белой рясе. Курнос узнал его: это был брат Пёрвис, камергер Короля-Жреца. Слегка сонные глаза старика с почтением устремились на Первого Сына.

— Ваша Светлость, — промолвил он, кланяясь. — Вас ожидают.

Курнос молча поднялся и передал старику свой плащ с меховой подкладкой. Вместе они миновали широкий мраморный зал и поднялись по лестнице к дверям из полированного серебра. Стоило Пёрвису коснуться створки, как она распахнулась, и камергер отступил в сторону, приглашая гостя в богато убранную приемную.

— Почтенный Сын, — раздался мягкий голос.

С мягкого кресла в дальнем конце комнаты поднялся Лоралон, посланник эльфов Сильванести. В знак приветствия он сложил ладони в священный треугольник — одну поверх другой, соединив большие пальцы, — благословение, принятое в ордене Курноса. Это была лишь вежливость, ведь сами Сильванести в знак благословения обычно очерчивали силуэт сосны. Курнос ответил кивком и шагнул вперед, а Пёрвис тихо притворил за ним дверь.

Эльф указал на соседнее кресло. Курнос сел, внимательно разглядывая собеседника. Лоралон ничуть не изменился: всё тот же спокойный, сдержанный взгляд, в котором в такт пламени светильников плясали живые искорки. Даже для своего долговечного народа он был стар — ему уже шёл шестой век. И пусть на лице не виднелось ни единой морщины, волосы давно отливали серебром, а грудь покрывала белоснежная борода, что у эльфов считалось редкостью и признаком глубочайшей древности. Парадное облачение завершали золотой венец на голове и расшитые драгоценными камнями туфли. Эльф не выглядел ни усталым, ни раздражённым, и Курнос вновь поймал себя на мысли: спит ли этот эльф вообще?

Обменявшись любезностями, они какое-то время сидели в тишине, потягивая из украшенных самоцветами кубков разбавленный кларет, приправленный пряностями из Картая.

Вскоре вернулся Пёрвис, ведя за собой высокую женщину. Длинные чёрные как воронье крыло волосы были стянуты в строгий пучок, отчего она казалась старше своих сорока лет. На ней были одежды из жемчужного атласа, отделанные лавандовой тесьмой, а в ушах, на запястьях и у горла поблёскивали серебряные украшения. Тёмные глаза женщины быстро осмотрели комнату.

— Похоже, я явилась последней, — заметила она, складывая руки в треугольник, пока Лоралон и Курнос поднимались ей навстречу.

— Первая Дочь, — с доброй улыбкой отозвался эльф. — Вы всегда любили поспать подольше.

Илиста, глава Почитаемых Дочерей Паладайна — ордена, родственного ордену Курноса, — недовольно скрестила руки на груди.

— Что происходит? — спросила она. — Что-нибудь случилось?

Курнос и Лоралон переглянулись.

— Весьма вероятно, миледи, — ответил эльф. — Но почему Его Святейшество призвал нас в столь поздний час, мы знаем не больше вашего.

Пёрвис подождал, пока советники Короля-Жреца поприветствуют друг друга, а затем подошёл к высоким дверям, украшенным золотом, в дальнем конце комнаты. На них были выгравированы императорский сокол и треугольник — первый символизировал империю, второй — бога.

От прикосновения камергера двери распахнулись, впуская в комнату кристально-белый свет. Затем Пёрвис повернулся к троим жрецам и низко поклонился.

— Его Святейшество ждёт вас, — торжественно произнёс он.

Гомудо, лаудо, элупудо.

Войдите, узрите и поклонитесь.

Зал аудиенций был меньше огромного тронного зала, занимавшего большую часть базилики, но всё равно намного превосходил роскошью покои других правителей. Тот, кто впервые видел его, неизменно замирал от изумления. Курнос же бывал здесь не раз и почти не замечал мозаики из переплетённых драконьих крыльев на полу, нитей сияющих алмазов, свисающих с потолка, платиновых треугольников и лазуритовых соколов, украшавших стены.

Его взор устремился прямиком к мраморному помосту под фиолетовым круглым окном-розой. Там, на возвышении, покоился золотой трон, оплетённый белыми розами, а по обе стороны от него стояли курильницы из электрума, выпускавшие тонкие струйки бледного дыма. Но взгляд Курноса не задержался на них — его глаза замерли на человеке, восседавшем на атласных подушках.

Симеон IV, Король-Жрец Истара и Голос Паладайна на Кринне, не отличался внушительным телосложением. В свои без малого шестьдесят лет он был невысоким, полноватым, розовощёким и не носил бороды. С первого взгляда его можно было принять за ребёнка, если бы не проницательный блеск чёрных глаз, не оставлявший сомнений: перед вами самый могущественный человек на всём Ансалоне. Многие мужчины, ожидавшие от него поведения, подобающего евнуху, ломались под этим неумолимым взглядом. Золотые, усыпанные самоцветами доспехи и украшенная сапфирами тиара сияли на нём в чистом белом свете. Король-Жрец поднял руку, сверкнувшую драгоценными камнями, и поманил гостей:

— Апофудо, усас фарнас, — произнёс он.

Подойдите, дети бога.

Послушно Курнос вместе с остальными подошёл к помосту и поднялся на первую ступень. Все трое склонили головы, пока Король-Жрец очерчивал над ними священный треугольник, тихо шепча слова благословения. Затем Симеон откинулся на спинку трона и разгладил серебристые одежды.

— У вас есть вопросы, — сказал Король-Жрец. — Вот мой ответ. Я призвал вас, потому что час моей смерти близок.

Курнос вздрогнул от неожиданности. Лоралон нахмурился, а глаза Илисты широко раскрылись.

— Государь? — вырвалось у Первой Дочери.

Симеон был человеком суровым — не жестоким, но отстранённым. Все знали, что Истар чтил своего правителя, однако простой народ не питал к Королю-Жрецу большой любви. В чернильной темноте его глаз сверкнула искра, и Илиста отвела взгляд, не выдержав этого напора.

— Ваше Святейшество, — подал голос Лоралон, отвлекая внимание Симеона от Первой Дочери. — Откуда вам это известно? Что-то случилось?

— Да, — ответил Король-Жрец. — Что-то случилось. Сегодня ночью, когда я произносил ночные молитвы перед отходом ко сну, ко мне в покои явился посетитель. Дракон.

— Что? — вырвалось у Курноса, и властный, карающий взор тут же обратился на него. Первый Сын выдержал этот взгляд, хотя и почувствовал, как к лицу прилила кровь.

— Простите, Ваше Святейшество, но ведь драконов больше не осталось. Все знают, что тысячу лет назад Хума Погибель Драконов изгнал драконов Тьмы, а вскоре после этого сам Паладайн велел добрым драконам покинуть мир.

— Я прекрасно знаю историю, Курнос, — холодно произнёс Король-Жрец. — И всё же дракон был здесь. Его чешуя сияла, словно платина в лучах солнца, а глаза горели, как алмазы. Он говорил со мной голосом, сладким, как мёд и звуки арфы. Я сразу понял, что это сам Паладайн принял плотский облик.

— «Симеон, — воззвал ко мне дракон, — любимейший из моих детей. В течение года я призову тебя сложить корону. С того дня ты навсегда пребудешь подле меня».

— И потому, дети мои, я призвал вас сюда, чтобы сообщить эту новость. Наступающий год станет последним в моей жизни.

В зале аудиенций воцарилась гробовая тишина. Курнос и Илиста застыли в оцепенении. Лоралон задумчиво поглаживал бороду, погружённый в свои мысли. Лишь за окном-розой тихо шуршал снег, бьющийся о стёкла.

Наконец Первый Сын нарушил молчание, прокашлявшись:

— Но как такое возможно, государь? Ведь с вашей коронации прошло всего семь лет.

Король-Жрец кивнул.

— Верно, но воле Паладайна нельзя перечить. Скоро я буду рядом с ним.

— Подобное уже случалось, — заметил Лоралон. — Полтора века назад бог явился Королю-Жрецу Ардосеану Первому на его смертном одре. — Эльф спокойно посмотрел на Симеона. — Вам дарована великая милость, Ваше Святейшество. Многие жрецы проживают жизнь, так и не узрев подобного чуда.

— А для нас это столь же великая потеря, сколь велика ваша удача, — добавила Илиста. — Трудно не ревновать к Паладайну за то, что он отнимает вас у нас.

Король-Жрец благосклонно кивнул, принимая эти слова как должное.

— Есть и другая причина, почему я собрал вас троих, — произнёс он, и его взгляд остановился на Курносе. — Если мне суждено уйти к богу, я обязан назвать своего преемника.

На мгновение Первый Сын замер, не веря своим ушам. Затем увидел, как чёрные глаза Симеона блестят, отражая драгоценные камни его тиары, и почувствовал, как у него перехватило дыхание и кожа его похолодела. Курнос попытался заговорить, но голос не послушался. Он опустил взгляд, больше не в силах выдерживать императорский взор.

— Да, Милорд, — подтвердил Симеон. — Я хочу, чтобы ты занял моё место на троне. Когда меня не станет, ты станешь следующим Королём-Жрецом Истара.

Остаток аудиенции прошёл для Курноса как в тумане. Позже он смутно вспоминал обряд престолонаследия, последовавший за объявлением Короля-Жреца: Симеон долго читал литургию, а он отвечал в положенных местах, точно в полусне. Лоралон и Илиста выступили свидетелями, поклявшись перед Паладайном и Симеоном поддержать правление Курноса. Наконец Король-Жрец произнёс завершающее «Сифат» — Да будет так, — и обряд завершился.

После этого Пёрвис вывел советников из зала аудиенций, проводил их до выхода из дворца и оставил в ночной прохладе. Лоралон и Илиста попрощались и разошлись по своим покоям, чтобы хоть немного отдохнуть перед рассветом.

Курнос, однако, спать не лёг — ему было совсем не до сна. Он долго бродил по заснеженным тропинкам Сада Мучеников, окружавшего сияющую базилику. На этот раз он почти не чувствовал холода и даже не замечал монахов и рыцарей, проходивших мимо. Мысли кипели в голове, и неизбежно возвращались к одним и тем словам:

Я стану Королём-Жрецом.

Подобное всегда оставалось возможным — в церкви Паладайна он занимал второе по значимости место после Короля-Жреца — но Курнос никогда всерьёз не верил, что такое произойдёт. Обычно Король-Жрец ради сохранения мира в государстве выбирал своим преемником патриарха из какой-нибудь дальней провинции империи. Сам Симеон до коронации был верховным жрецом Исмина на западе. К тому же Курносу уже перевалило за пятьдесят, и он был уверен, что к моменту смерти Короля-Жреца сам успеет сильно состариться.

Теперь прежние домыслы рухнули, уступив место восторгу, который пронзил его, точно серебряная стрела. Он — наследник. Совсем скоро вся власть над церковью и империей окажется в его руках. Эта пьянящая мысль пробудила жажду, дремавшую в нём долгие годы. От предвкушения могущества, которое даровала сапфировая тиара Короля-Жреца, кружилась голова.

Сколько всего он сможет совершить!

Его внимание привлекла полоса света. Курнос замер и поднял голову. Небо прояснялось — снегопад прекратился, и сквозь деревья сада бархатная чернота ночи сменялась фиолетовым заревом. Красная и серебряная луны висели низко на востоке, изогнувшись тонкими, как бритва, серпами, а облака под ними окрасились в шафрановый цвет.

Курнос изумлённо моргнул. Когда он покидал покой правителя, до рассвета оставались долгие часы.

Неужели он бродил по храмовым садам так долго?

В этот миг из базилики донёсся чарующий перезвон: запели серебряные колокола на высокой центральной башне. Хрустальный купол подхватил этот гул, возвещая о приходе рассвета, и территория Храма внезапно ожила. Из монастырских стен толпами хлынули жрецы и жрицы, спеша на утреннюю молитву.

Многие удивлённо охали при виде неожиданного снега. Курнос провожал их взглядом, пока они с широко раскрытыми глазами шли мимо него к базилике.

И вдруг он заплакал.

Поначалу Курнос пытался сдержать слёзы, но вскоре щёки стали мокрыми. Однако плакал он не от скорби — это были слёзы радости. Он даже рассмеялся: сердце пело в унисон с музыкой колоколов. Улыбнувшись, Курнос протёр глаза, чтобы снова видеть ясно, — и замер, резко втянув воздух.

Чуть дальше по тропе, в тени огромного мрачного дерева, стояла фигура, которой здесь совсем не должно было быть: сутулый человек в чёрном. Это был мужчина, чей тёмный капюшон скрывал всё лицо, кроме кончика густой седой бороды. Незнакомец стоял неподвижно. Курнос не видел его глаз, но был уверен, что этот человек в чёрном одеянии пристально смотрит на него.

Воздух вокруг словно стал ещё холоднее, стоило их взглядам встретиться.

— Да, — прошипел леденящий голос. Капюшон едва заметно качнулся. — Сгодится.

Охваченный внезапным ужасом, Курнос огляделся в поисках кого-нибудь из Соламнийских Рыцарей, охранявших Храм. Но поблизости никого не оказалось. Более того, спешившие мимо служители церкви, похоже, вообще не замечали зловещую фигуру.

Сглотнув, Курнос снова повернулся к дереву, намереваясь что-то предпринять — например, позвать на помощь…

И застыл.

Чёрный силуэт исчез.

Он шагнул вперёд, вглядываясь в густую тень, но от незнакомца не осталось и следа. Курнос сглотнул, потрясённый до глубины души. «Наверное, померещилось, — успокаивал он себя. — Я просто устал, вот и пугаюсь теней».

Однако этот мрачный образ так и остался стоять в его сознании, затаившись и наблюдая, пока Первый Сын шёл к базилике навстречу своему первому дню в роли наследника Короля-Жреца.

ЧЕТВЁРТЫЙ МЕСЯЦ, 923 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ИСТАРА

Барабаны войны уже много лет не гремели в Истаре. Разумеется, это не означало, что в империи царил полный покой. В диких землях по-прежнему скрывались гоблины и огры, несмотря на многочисленные Указы об Истреблении, издаваемые Храмом. Хватало и тайных культов, поклонявшихся тёмным богам. Большинство государств признавало власть Короля-Жреца, но некоторые — особенно далёкая империя Эргот — наотрез отказывались склонить перед ним голову.

Всего этого было достаточно, чтобы имперские армии не сидели без дела. Но сами истарцы не воевали друг с другом уже больше полувека — со времён Войны Трёх Престолов.

Эта война, которую на церковном языке называли Троседил, началась, когда сразу трое претендентов заявили свои права на престол и собрали вокруг себя сторонников. Подобное уже случалось, когда Король-Жрец умирал, не успев назвать преемника. Но на этот раз всё обернулось настоящей трагедией.

Двадцать лет империя была охвачена междоусобной войной, пока Ардосеан IV, прозванный Объединителем, не сокрушил своих соперников. Васари II он обезглавил, а Теороллина III заточил в темницу, после чего стал единственным правителем империи.

С окончанием войны в империю вернулось процветание. Золото текло рекой, наполняя сокровищницы замков и храмов. Объединитель умер через десять лет после окончания Троседила, и к тому времени государство почти полностью оправилось от потрясений, а старые распри были забыты.

Однако далеко не всем достались плоды мира.

Таол, самая западная провинция Истара, не славилась ни пряностями, ни шёлком. В местных холмах добывали медь и железо, но не находили ни рубинов, ни опалов. В первые годы существования империи здешние жители оставались варварами, пока не пришли жрецы, не усмирили их и не обратили в веру Паладайна. Даже теперь Таол оставался бедным пограничным краем. Его жители жили гораздо скромнее людей восточных земель, но долгое время были довольны своей долей.

Уллас обефат, как гласит старинная поговорка.

Всё меняется.

Беда пришла прошлой осенью. Порча погубила урожай по всей приграничной полосе. Следом пришёл голод, а за ним — мор. Страшную болезнь прозвали Лонгосай, или Ползучей Хворью.

Она вспыхнула на окраинах провинций и с наступлением зимы медленно поползла от города к городу. Увидев, что происходит с их народом, таольские дворяне не стали медлить и отправили гонцов в Вольный город просить помощи.

Но прежде чем гонцы добрались до низин, налетели свирепые бураны. Они завалили снегом всю округу и перекрыли дороги. Гонцы исчезли в снежной буре и больше не вернулись.

Люди пограничья так и не дождались ни продовольствия, ни целителей. Лонгосай продолжал распространяться, а голод лишь усугублял болезнь.

Даже тогда всё ещё можно было исправить. Если бы с наступлением оттепели в горные районы первыми прибыли торговцы, жрецы или хотя бы Соламнийские Рыцари, всё могло сложиться иначе.

Но когда дороги наконец открылись, в Таол отправились сборщики налогов Короля-Жреца. Они прибыли, как обычно, с первыми днями весны, чтобы забрать у жителей пограничья ежегодную десятину для святой церкви. Только вместо привычного покорного народа увидели болезни, пустые кладовые и людей, доведённых до отчаяния и ярости.

Кровопролития было не избежать.

Скатасы — имперские солдаты в синих плащах, сопровождавшие сборщиков налогов, — убили нескольких местных жителей, попытавшихся дать отпор. Горцы ответили ударом, перебив и воинов, и жрецов. Немногие выжившие бежали назад в Вольный город с вестью о крестьянском восстании.

В ответ Король-Жрец перекрыл все дороги в Таол и потребовал головы зачинщиков мятежа.

К тому времени, когда растаяли последние снега, пограничье превратилось в сухой хворост, ждущий случайной искры.

Барабаны войны уже много лет не гремели в Истаре.

Но молчать им оставалось недолго.

Танкред МарСеврин бился и метался, пытаясь сопротивляться изо всех сил. Но он был слишком слаб. Вскоре движения стали вялыми, крики стихли. Наконец он обмяк, а его полные ужаса глаза уставились в пустоту. Ноги дёрнулись в последний раз и замерли.

Катан всё ещё держал ладонь на его губах, медленно считая до десяти и изо всех сил сдерживая крик. Убедившись, что брат больше не дышит, он убрал руку и выпрямился. Дрожащей рукой Катан провёл по лицу, затем наклонился и закрыл Танкреду глаза. Судорожно вздохнув, он натянул одеяло на его истощённое лицо.

— Прощай, брат, — прошептал он.

Спальня была простой: каменный пол, соломенная крыша и деревянная дверь, ведущая в переднюю комнату. Второе одеяло закрывало единственное окно, погружая комнату во мрак. Здесь почти не было мебели: соломенный тюфяк, два деревянных табурета, незапертый сундук и покрытый грязной коркой глиняный ночной горшок. Единственным украшением служил священный треугольник из белой керамики на восточной стене.

Подстилку на полу давно не меняли, и сладковатый запах соломы уже уступил место кислому смраду болезни. Катан посмотрел на укрытое одеялом тело брата. Внутри была пустота. Когда на глазах появились слёзы, он не стал их сдерживать.

Лонгосай была ужасной болезнью, от которой люди умирали в мучениях. Всё начиналось с безобидной на вид сыпи на руках и ногах. Но вскоре она превращалась в мокнущие язвы, которые расползались по телу, добираясь до паха и распухшей шеи. Кожа гнила, тело слабело и иссыхало, пока больные не становились похожи на скелеты, обтянутые лоскутами разлагающейся кожи. Под конец болезнь поражала разум. В глазах умирающих появлялся безумный блеск, а на губах выступала кровавая пена.

А потом приходила смерть.

Пока чума свирепствовала в Таоле, деревня Люсиэль каким-то чудом оставалась в стороне. Всю зиму болезнь обходила её стороной, хотя соседние селения одно за другим падали под её натиском. Овет, Флиран и даже Эспадика, находившаяся всего в двух лигах, были опустошены. Когда снег наконец начал таять, Люсиэль всё ещё оставалась невредимой.

Жители деревни вздохнули с облегчением и поблагодарили богов за то, что пережили суровую зиму…

А на третий день весны начали умирать.

Первой жертвой стала Дрелиза. Жрица Мишакаль, Исцеляющей Руки, она была уже старухой — прошлой зимой ей исполнилось девяносто, — но даже её богиня не смогла защитить её от Ползучей Хвори. Вскоре умерли и обе её ученицы. В деревне не осталось никого, кто умел бы готовить целебные мази и припарки или пускать кровь больным, очищая их тела.

Через неделю умерло двадцать человек. Ещё через неделю счёт пошёл на сотни. Вскоре синие траурные ленты появились чуть ли не на каждой двери в долине Люсиэль. Немало домов и вовсе стояли заброшенными и безмолвными, точно пустые черепа.

До прихода Лонгосая клан МарСеврин насчитывал пятерых. Утам, глава семьи, был ткачом. Его жена Луска — повитухой. Танкред, старший из детей, в свои двадцать два года слыл ловким парнем и готовился унаследовать отцовский ткацкий станок. Катан, на четыре года младше, был очень похож на брата: такие же растрёпанные каштановые волосы и умные глаза. Их младшая сестра Вента, хорошенькая златовласая девушка, только начала привлекать внимание деревенских парней.

МарСеврины жили счастливо в своём суровом краю, веря, что он находится под благословением Паладайна.

Луска оказалась в числе первых двадцати жертв. Через несколько дней за ней последовал Утам. У самого Катана тоже появилась характерная сыпь, но ему повезло. Болезнь отступила, оставив после себя лишь несколько отметин.

Танкреду повезло куда меньше.

Последние десять дней Катан ухаживал за братом, приносил ему воду, кашу и миски, в которые того выворачивало, пока жизнь медленно покидала его тело.

Этим утром Катан проснулся на рассвете, устроившись на полу возле постели, и увидел, что Танкред пристально смотрит на него. Брат казался чужим. Ещё недавно высокий и сильный, теперь он был худым, как старая соломенная кукла Венты, с измождённым желтоватым лицом. Налитые кровью глаза нездорово блестели, когда Танкред поднял костлявую руку и поманил Катана ближе.

— Брат, — прохрипел он. Голос был похож на скрежет точила по ржавому железу.

Катан дал ему глоток воды, но большая часть пролилась по подбородку.

— Как Вента?

— С ней всё хорошо, — ответил Катан, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Их сестра тяжело переживала смерть родителей и угасание Танкреда, но пока не проявляла никаких признаков болезни. Теперь она жила на другом конце деревни у Фендриллы — старухи, потерявшей обеих дочерей из-за Ползучей Хвори.

Танкред протянул руку и сжал ладонь брата. Когда-то его хватка была железной. Теперь ладонь была липкой от пота и почти бессильной, а глаза горели, словно угли.

Катан уже видел такой взгляд у матери, а потом у отца. Он знал, что скоро Танкред начнёт бредить. Знал и то, что ему придётся сделать. Но не был уверен, хватит ли у него сил довести дело до конца.

— Обещай мне, — прошипел Танкред, обдавая его зловонным дыханием. — Поклянись, что не умрёшь вот так. Ни ты, ни Вента.

Холод скрутил Катану внутренности, и он отвёл взгляд.

— Поклянись!

Катан зажмурился и стиснул зубы, чтобы сдержать рыдания. Наконец он кивнул.

Танкред улыбнулся — ужасной гримасой, губы его были залиты кровью.

— Вот и славно, — сказал он и откинулся назад, ожидая конца.

Они дали эту клятву ещё у погребального костра, на котором сгорели их родители. Братья знали, что делает Лонгосай в последние дни болезни, и поклялись: ни они сами, ни Вента не станут так мучиться.

Катан сдержал слово.

Пока Танкред лежал неподвижно, Катан накрыл лицо брата и задушил его. Это было милосердие, но слёзы всё равно катились по щекам, пока он смотрел на застывшее тело — такое маленькое и жалкое после того, что сделала с ним Ползучая Хворь.

Позже он найдёт телегу и отвезёт Танкреда к погребальным кострам на окраине деревни — туда же, куда отвёз мать и отца. К ночи от брата останется лишь пепел.

Сколько же мне осталось до той же участи? — подумал Катан.

Он повернулся и посмотрел на знак Паладайна на стене. Каждый день Катан молился перед ним в положенное время — на рассвете, в полдень, на закате и даже в полночь. Он молился, пока Танкред хрипел за его спиной и терял силы. Он умолял бога пощадить брата, прогнать болезнь.

Теперь Катан сжал губы, подошёл к знаку, сорвал его со стены и швырнул через всю комнату. Керамический символ разбился о серый камень. Осколки с сухим стуком посыпались на грязную подстилку.

— Будь ты проклят, Паладайн, — прошипел Катан и выбежал из комнаты.

Две недели спустя Катан сидел в овраге. С сосновых веток над головой капал холодный дождь. Дрожа от сырости, он сильнее кутался в коричневый плащ, но тот уже промок насквозь, как и запятнанная туника под ним. В горле запершило от кашля, но Катан стиснул зубы и подавил его.

Рядом шевельнулся ещё один человек и повернул к нему голову. Из-под капюшона показалось простоватое лицо со светлыми пушистыми усами, озарённое добродушной улыбкой.

— Вид у тебя такой, — прошептал Эмбрик Острошпор, — будто ты предпочёл бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

Катан закашлялся и покачал головой.

— А ты нет?

Овраг был лишь одной из множества расщелин, прорезавших каменистые холмы Таола. Вокруг тянулась серая, бесплодная земля: скалистые утёсы, низкий кустарник и дубы, ещё не успевшие покрыться весенней листвой. С низких свинцовых туч моросил мелкий холодный дождь, больше похожий на туман. Где-то вдали глухо рокотал гром.

Эмбрик пожал плечами.

— Могло быть и хуже. — Его губы тронула кривая усмешка. — Мог бы пойти мокрый снег.

Катан покачал головой и уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг чья-то ладонь легла ему на плечо.

Он резко обернулся, хватаясь за длинный кинжал на поясе. Катан уже наполовину вытащил нож, когда встретился взглядом с серыми холодными глазами пожилого мужчины.

— Полегче, МарСеврин, — осадил его тот.

Невысокий и жилистый, он был одет в охотничью кожу и кольчугу, поверх которой накинул серый плащ. В тёмной бороде серебрились отдельные седые волоски, а от левого уха до уголка рта тянулся ярко-красный шрам.

— Парень в твои годы должен знать, что с острыми вещами не шутят. И вы оба — ни звука. Если нас обнаружат, я вас обоих за яйца повешу, чтобы остальные могли бросать в вас камни.

— Да, Таварре, — хором ответили Эмбрик и Катан.

— Вот и славно. — Старик кивнул. — А теперь сидите смирно и ждите сигнала.

Он похлопал Катана по плечу и исчез в кустах, словно призрак.

До прихода чумы он был бароном Таварре, правителем долины Люсиэль. В те времена он редко спускался в деревню, предпочитая сидеть в своём замке, но отец Катана всегда отзывался о нём как о справедливом человеке. К тому же Таварре был заядлым охотником и часто уходил в горы на поиски дичи. Поговаривали, что он знал каждое здешнее дерево и каждый камень на много миль вокруг.

Глядя на заросли, где только что исчез барон, Катан охотно в это верил.

Говорили, что Лонгосай не обошёл стороной и его крепость. Сам Таварре никогда не рассказывал, что именно заставило его покинуть её и уйти в глушь.

К нему присоединились другие — мужчины и женщины, которых болезнь пощадила. Теперь они стали разбойниками и рыскали по холмам в поисках добычи.

Двадцатилетний Эмбрик, друг детства Танкреда и Катана, ушёл к Таварре одним из первых и звал братьев с собой. Но тогда они отказались, не желая бросать семью.

Теперь всё было иначе.

Катан отправился к разбойникам сразу после того, как сжёг тело Танкреда, и потребовал отвести его к Таварре. Барон внимательно осмотрел парня, кивнул и принял его в отряд.

С тех пор они скрывались в лагере среди холмов и ждали. Катан и представить не мог, что в жизни разбойника приходится столько ждать. Нетерпение сменялось тревогой, и даже занятия с оружием не помогали ему отвлечься.

Ему нужен был кто-то, на ком можно было сорвать злость. Кто-то, на кого можно было выплеснуть своё горе.

Наконец судьба дала ему такой шанс.

Позавчера разведчики Таварре вернулись в лагерь с новостями: неподалёку через дикие земли двигался отряд Скатасов, солдат имперской армии. Их было двенадцать. Но куда больше Катана заинтересовал второй всадник — жрец Паладайна, ехавший вместе с ними.

Таварре собрал двадцать четыре человека и выбрал место для засады у дороги, по которой должны были пройти Скатасы. Они затаились ещё прошлой ночью, за четыре часа до рассвета.

Теперь приближался полдень, а солдат всё не было. Катан уже начал сомневаться, действительно ли они где-то рядом.

И тут до него донеслась резкая трель синей вьюрки.

В этих краях такой звук был обычным, но мышцы Катана мгновенно напряглись. Таварре научил своих людей нескольким птичьим сигналам, и этот был одним из самых важных.

Трель стихла, а затем повторилась — ближе и пронзительнее. Закусив губу, Катан полез под плащ и нащупал кожаную пращу, закреплённую на поясе. Затем достал из поясного кошеля зазубренный белый осколок. Это был кусок разбитой керамики — остаток священного символа, который он разбил перед смертью брата.

Теперь Катан перекатывал осколок в ладони, сжав губы в тонкую линию.

— Танкред, — прошептал он. — Будь со мной.

Теперь он уже слышал их. В десятке шагов раздавался глухой стук копыт по раскисшей дороге. Рядом Эмбрик заряжал потрёпанный арбалет. Они осторожно выглянули из оврага.

Катан презрительно усмехнулся, увидев Скатасов. Их синие плащи промокли насквозь, а из-под бронзовых шлемов с плюмажами вырывались облачка пара. Позади них под навесом, который несли два промокших послушника, ехал жрец. Это был тучный мужчина, чьи атласные одежды натянулись на огромном животе.

Катан почувствовал к нему ненависть с первого взгляда.

Он вложил керамический осколок в пращу и приготовился к бою.

Почитаемый Сын Блавиан шмыгнул носом, проклиная мерзкую погоду.

В низинах всё было иначе. Да, сейчас в Вольном городе шёл сезон дождей, но там хотя бы было тепло. Несмотря на навес, который несли слуги, и тёплую одежду с меховой отделкой, Блавиан продрог до костей. Он подышал на пухлые пальцы, пытаясь их согреть.

— Дыхание Паладайна, — проворчал он. — Что за люди добровольно живут в такой глуши?

Ответа он не ждал.

Скатасы почти не разговаривали с тех пор, как покинули Вольный город и отправились в Говинну, горную столицу Таола. Они везли несколько сундуков с золотыми монетами и личные указания Короля-Жреца для Дуринена, патриарха провинции. Блавиан не знал точно, что содержалось в послании, но примерно догадывался.

Перед отъездом Первый Сын Курнос упоминал разбойников, заполонивших эти холмы. Наверняка Король-Жрец хотел, чтобы Дуринен покончил с ними. Это объясняло и золото: такая кампания стоила недёшево.

Какова бы ни была цель поездки, Блавиан гордился, что Первый Сын выбрал именно его. В конце концов, Курнос был наследником империи, и его благосклонность дорогого стоила. Оставалось надеяться, что эта благосклонность хоть немного скрасит необходимость тащиться по этой сырой и промёрзшей глуши…

Он снова услышал странную птичью трель.

Нахмурившись, Блавиан поднял голову. Он уже собирался спросить солдат, что это ещё за птица так поёт, как заметил тёмную тень за поросшим соснами холмом.

Он ахнул и набрал воздуха, чтобы крикнуть предупреждение, но склоны вокруг вдруг ожили.

Всё произошло так быстро, что бой закончился, едва начавшись. Скатасы успели лишь положить руки на эфесы мечей, как из кустов по обе стороны дороги выскочили более двух десятков человек в плащах, с заряженными арбалетами. Несколько человек держали пращи, медленно раскручивая их над головами.

У Блавиана перехватило дыхание. В животе всё сжалось от ледяного ужаса: добрая половина оружия была направлена прямо на него.

— Дёрнетесь — и умрёте раньше, чем успеете вытащить мечи, — предупредил один из налётчиков, жилистый мужчина со шрамом на лице. Он сидел на покрытом мхом валуне, сжимая обнажённый меч. Вожак помахал лезвием и посмотрел мимо солдат. — А ну-ка, парни, опустите навес над Его Пузатостью. Пусть прочувствует местную погодку.

Послушники, широко раскрыв глаза от страха, тут же отпустили навес и отступили от Блавиана.

Дождь застучал по его лысеющей макушке. Блавиан дёрнулся, а затем выпятил грудь — как раз в тот момент, когда человек на валуне рассмеялся.

— Что здесь происходит? Кто вы такие?

— Думаю, это и так очевидно. — Ухмыляясь, мужчина спрыгнул с камня прямо на дорогу. Он кивнул солдатам, которые переглядывались, не выпуская рукоятей оружия. — Прикажи своим людям бросить мечи, Ваше Преосвященство. Если, конечно, они не хотят уйти отсюда с лишними дырками в теле. Не волнуйтесь, мы вас просто ограбим.

— Что?! — воскликнул Блавиан. Он в ярости хлопнул ладонью по бедру. — Это возмутительно! Вы не имеете права…

В этот миг что-то с силой врезалось ему в ключицу. Раздался жуткий хруст, и жрец свалился с лошади прямо в грязь. Следом накатила такая боль, что у него перехватило дыхание. Он взвыл, корчась на земле, но послушники даже не шелохнулись, слишком напуганные разбойниками.

Ухмылка вожака никуда не делась.

— Ваше Преосвященство, вы сами видели, на что способны мои люди, — произнёс он. — В следующий раз они будут целиться насмерть.

Поначалу Блавиан мог лишь скулить и хрипеть от боли. Сделав над собой усилие, он всё же выдавил:

— Вы слышали его. Бросайте мечи на землю. Все.

Словно по команде — и некоторые с явным облегчением — Скатасы обнажили клинки и бросили их в грязь.

Человек со шрамом подал знак своим товарищам. Несколько разбойников бросили арбалеты и кинулись вперёд, подбирая мечи. Другой забрал поводья вьючных лошадей, которые везли золото патриарха. Ещё двое вышли из оврага и направились к Блавиану. Один держал взведённый арбалет, второй — пустую пращу.

Почитаемый Сын сразу понял, что второй — совсем ещё мальчишка на вид — именно тот, кто посмел в него попасть.

— Кошелёк, сударь, — потребовал арбалетчик. — И побрякушки.

Блавиан вытаращил глаза и потянулся к тяжёлому золотому ожерелью, которое носил как знак своего высокого положения в церкви.

— Вы не можете так поступить! — вскричал он, пока вокруг разбойники вовсю грабили обоз. — Я служитель божий!

Парнишка с пращой наклонился, не обращая внимания на его протесты, и поднял с земли небольшой белый предмет — осколок размером в половину кулака.

Блавиан думал, что в него прилетел камень или свинцовый шарик, но это оказался кусок разбитой керамики.

Мальчишка на мгновение прижал его к губам, затем спрятал за пояс. После этого он повернулся к жрецу и презрительно усмехнулся.

— Это за Танкреда, — процедил он.

Почитаемый Сын успел лишь на миг задуматься, кто такой Танкред, прежде чем парнишка отступил на шаг и со всей силы ударил его ногой в висок.

Мир Блавиана погрузился во тьму.