I confess (джен)

Отец Логан сидел у стола и читал «Возвращение Дон-Кихота». Время было уже позднее, но книга была интересной, и Логан испытывал нелепое, мальчишеское побуждение дочитать ее до конца сегодня же, не дожидаясь завтрашнего вечера. Логан быстро скользил глазами по странице и едва заметно улыбался.

Честертона ему посоветовал один из его фронтовых друзей — яростный атеист и антиклерикал, чья привязанность к Логану была свидетельством того, что человек создан по образу и подобию Бога, и поэтому человеческие пути так же неисповедимы, как и пути их Создателя. А ирландцы вообще, по сложившемуся у Майкла впечатлению, были склонны всё делать через меру — либо быть католиками образца двенадцатого века, либо делаться воинствующими противниками церкви. И при этом выбирать себе в друзья священника… Логан не стал бы навязывать свое общество тому, у кого его Бог, его профессия и его Церковь вызывали изжогу, но О’Рейли писал ему с той же охотой, с какой когда-то вступал с ним в личные беседы — рассказывал о своей семье, о книгах, которые О’Рейли поглощал в страшном количестве, но так же и о тех глубинных внутренних переживаниях, которые люди обычно оставляют для личного дневника, и Логан иногда не мог отделаться от ощущения, что эти объемные письма были бесконечной, изложенной на бумаге исповедью.

Будь Логан по-прежнему семинаристом, он, пожалуй, рисковал бы тем, что церковное начальство призовет его к ответу за близкую дружбу с атеистом, который порой испытывал терпение своего собеседника — и по части нападок на его религию, и по части крайней нецеломудренности некоторых выражений в его письмах (одно дело — солдаты на фронте, и другое — человек, который пишет письмо в кабинете за столом и может подбирать слова). И все же эта переписка, несмотря на ее порой неуместный тон, в конце концов давала ему так же много, как и его собеседнику. В последний раз тот прислал вместе с письмом эту самую книгу Честертона, сопроводив ее замечанием, что он купил ее случайно, и что она вызвала у него сильнейшее раздражение — О’Рейли назвал роман «книгой для лучезарных оптимистичных идиотов», и выражал убеждение, что она наверняка должна понравиться кому-то вроде Майкла.

Он был прав. Книга ему действительно понравилась, и даже слишком. Милостью О’Рейли, он завтра будет давить зевки на мессе и за завтраком. 

Комната была маленькой — кровать, стол, кресло, распятие на стене, несколько книжных полок. На столе лежала его Библия — и Поль Клодель, которого когда-то дал ему на фронте умирающий капрал-бретонец. Он сказал — «возьмите, Pater, мне уже ни к чему, а вам пригодится». Капрал умер через полчаса, а Логан потом читал его книгу по ночам, сидя на земляном полу палатки, под далекими разрывами. Ему не хотелось убирать эту книгу на полку вместе с остальными. Он держал ее рядом с Евангелием на столе, как память об армейском лазарете, в котором пахло смертью, кровью и карболкой. Как напоминание о том, что люди остаются собой даже в земном Аду…

Логан перевернул последнюю страницу Честертона и поднялся, чувствуя, что ноги и спина у него страшно затекли. Надо все-таки заменить этот жесткий, неудобный стул на что-нибудь нормальное — иначе можно с тем же успехом спать на голых досках. Мебель, предназначенная исключительно для причинения страданий и умерщвления плоти… Логан подошел к окну и распахнул его, чтобы проветрить комнату перед тем, как ложиться спать. На фронте, да и раньше, в общей спальне в семинарии, он достаточно настрадался от спертого воздуха и духоты, и наслаждался возможностью спать в прохладной, проветренной спальне.

Он распахнул окно и замер, обнаружив, что у двери церкви стоит человек.

Фонарь был слишком далеко, и лица Логан разглядеть не мог, только фигуру — мужчина среднего роста, в надвинутой на лоб шляпе, в темном пиджаке. Человек стоял у церковной двери в неурочный час, и выглядел потерянным. Дверь была заперта, и он не мог рассчитывать на то, что кто-то вроде Логана увидит его из окна и спустится к нему — и все же этот человек стоял возле этой закрытой двери и не уходил. Логан достал из ящика стола церковный ключ и быстро, хотя и стараясь не шуметь, сбежал по лестнице.

Однако, к его удивлению, когда он оказался во дворе, мужчины возле церкви уже не было, а дверь — то ли открытая ключом, то ли успешно взломанная — была приоткрыта. Логан сдвинул брови. Может быть, он совершил ошибку, приняв за нуждавшегося в помощи человека заурядного грабителя, но теперь отступаться было уже поздно. Он решительно вошел в темную церковь, и, пытаясь задавить бушующий в крови адреналин, сказал как можно более спокойным голосом:

— Кто здесь?..

Не «если ты пришел сюда, чтобы ограбить _мою_ церковь, то лучше немедленно проваливай!», а «я вам не враг, я не желаю вам зла. Давайте побеседуем».

Что-то в темноте сдвинулось — человек отступил поглубже в темноту, инстинктивно, жестом застигнутого на месте преступления, не думая о том, что выдает себя этим движением. Но теперь Логан опознал его фигуру и знакомые манеры — угловатые, быстрые жесты человека, который двигался настороженно, как дикое животное.

Не взломщик, не грабитель — Отто Келлер. У него был ключ.

— Простите, — сказал Логан тоном искреннего сожаления. — Я не хотел вас… не хотел вам помешать, — поправился он в самую последнюю секунду, посчитав, что Келлеру будет не очень-то приятно слышать «не хотел вас напугать», дающее понять, что он в эту минуту выглядит напуганным.

Если на то пошло, то Отто Келлер выглядел напуганным почти всегда. Не как человек, который сделал что-нибудь дурное, а как тот, кто постоянно ждет, что ему велят убираться вон. От этой застарелой взвинченности и тревоги, сквозившей в его движениях, Майклу всегда делалось стыдно — хотя, строго говоря, он делал все возможное, чтобы Келлер мог почувствовать, что бегство кончилось, что теперь можно выдохнуть и успокоиться.

— Если хотите, я сейчас уйду, — сказал он Келлеру.

Если он пришел в церковь в такой поздний час — возможно, он хотел побыть один, причем — именно здесь. Логан подозревал, что, если Отто Келлер решит обратиться к Богу, то посредником в этой беседе он точно выберет не его.

— Нет!.. — сказал Келлер — быстро, хрипло, как будто бы ему было страшно, что Логан уйдет.

Нет, тут не старые переживания, — подумал Логан. — Что-то выбило его из колеи — и это случилось сегодня, прямо перед тем, как он сюда пришел.

— Я могу чем-то вам помочь? — спросил он мягко.

— Нет, — голос у Келлера был сорван, и слова звучали сипло и отрывисто. — Никто… Никто, ничем не сможет мне помочь.

Логан уже слышал такие фразы раньше. Он знал, что люди, говорящие такие вещи, всегда ошибаются — хотя их не всегда возможно в этом убедить.

Несколько долгих, как часы, секунд они молчали, стоя друг напротив друга. Отто сутулился и держал руки глубоко в карманах — необычный для него жест, выглядевший так, как будто бы он не хотел, чтобы Логан видел его трясущиеся руки.

— Может быть, — тихо сказал Майкл после этой долгой паузы, — я все-таки могу быть чем-то вам полезен?..

Келлер посмотрел прямо на него. В церкви было темно, и свет от фонаря снаружи не достигал Келлера, но глаза Логана уже достаточно привыкли к полумраку, чтобы различать бледное лицо Отто и его исступленный, почти безумный взгляд.

— Pater… я хочу исповедоваться, — сказал он. Сначала Отто сумел вспомнить только немецкое beichten, но потом вспомнил английский вариант и повторил еще решительнее — I want to confess.

Логан почти не удивился. Да, конечно, Келлер был лютеранином. Но даже лютеране, считавшие, что человек исповедуется напрямую Богу, с наиболее серьезными вещами все равно шли к пастору. А для Келлера, у которого давно не было ни своего пастора, ни церкви, уже не было особой разницы — пастор из лютеранского прихода или Майкл Логан…

Логану тоже было все равно. В обычном случае он мог бы отказать по богословским основаниям — но людям с таким выражением лица и с таким взглядом не отказывают.

Отец Логан прошел к алтарю, зажег несколько свечей, на мгновение преклонил колени — а затем направился к исповедальне. Келлер бесшумно последовал за ним.

Исповедальня стояла у левой стены — темная, старая, с решетчатым окошком и отполированной за много лет скамьей. Внутри пахло деревом и воском. Логан сел, привычно втискивая слишком широкие плечи в узкое пространство — и услышал, как Келлер за перегородкой опустился на колени.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, — сказал Логан, опустив следующий обычно после этого вопрос, давно ли его прихожанин исповедовался в последний раз. Келлер не был его прихожанином и никогда не стоял на коленях в католической исповедальне.

— Вы сказали, что хотите исповедоваться. Что случилось, Отто? — спросил Логан вместо обычных вопросов.

Келлер за решеткой судорожно, глубоко вздохнул — звук был похож на всхлип — и выпалил:

— Я убил Вийета.

Руки у Логана похолодели, горло сжалось. Деревянная исповедальня показалась ему слишком тесной, не дающей ему сделать вдох. Он вспомнил завтрак, Бернара, читавшего статью о «вырождении национальной идентичности»… О Боже. Боже, Боже. Если бы он только знал, чем это кончится.

Если бы он только мог это остановить.

Логан напомнил самому себе, что он здесь не затем, чтобы раздумывать о том, мог ли он вовремя предотвратить грядущую трагедию. Человек, которого звали Майкл Логан, здесь вообще ничего не значил — здесь был только Отто Келлер и священник, который должен выслушать его исповедь.

— Продолжайте, — сказал Логан почти ровным голосом.

— Я хотел украсть его деньги, — сказал Келлер быстро, страстно, как будто бы ему не терпелось поделиться этим с Логаном. — Мне было нужно две тысячи долларов — для нас… для Альмы. Я все рассчитал. Будь у меня две тысячи, мы бы могли начать новую жизнь. Я думал, в доме никого не будет. Служанка всегда уходила в семь. Месье Вийет обычно уходил в это же время. По вечерам он не ест у себя дома. Либо ужинает в ресторане, либо его кто-то приглашает в гости. А сегодня — именно сегодня! — он вернулся. Как раз когда я… — Келлер шумно сглотнул — Когда я был внутри. Он… собирался вызывать полицию. Он мог бы закричать. Мог выбежать наружу и позвать на помощь. Но он просто подошел к столу, рядом с которым я стоял, чтобы взять телефон и _позвонить_. Вы понимаете? Он был уверен, что я ничего ему не сделаю. Ну, разумеется, кто он — и кто я! У него в голове не укладывалось, что кто-нибудь вроде меня посмеет на него напасть. Даже если от этого зависит моя собственная жизнь. Он выглядел таким самоуверенным, как будто я пришел к нему подстричь его живую изгородь, и мы поспорили из-за оплаты, и теперь я не желаю уходить, а он звонит в полицию, чтобы кто-то пришел и выгнал меня вон…

Логан понимал, что сейчас Отто перешел от исповеди — к самооправданиям, и что его нужно вернуть назад — от истерических попыток убедить себя, будто убитый виноват в случившемся несчастье больше, чем он сам, к тому, ради чего Отто вошел в исповедальню. Но Логан против воли представлял себе Вийета — его полное спокойствие, хозяйский и брезгливый тон, которым он, должно быть, сказал пойманному в своем кабинете Отто — «я звоню в полицию!».

Конечно, человек имеет право не смущаться, встретив вора в своем доме. Но это презрение, из-за которого Вийет не в состоянии был увидеть в садовнике, который на него работал, доведенного до отчаяния человека, в самом деле было чем-то жутким. Вийет полагал, что Келлер слишком жалок — потому что Келлер живет при приходе, подстригает чужие кусты и безропотно берет плату, которую любой другой человек пытался бы оспорить… Вийет был не способен даже на мгновение задуматься о том, что перед ним — мужчина, у которого за плечами преследования в его родной стране, скитания по всей Европе, бесконечная борьба за выживание и страшная, подавленная ярость. Обращаться к Келлеру с усвоенным за эти месяцы барским презрением и подходить к столу, чтобы нанести ему еще один удар — взять телефон и сдать грабителя полиции — это действительно было безумие…

— Там, на столе, была какая-то бронзовая штуковина. То ли чернильница со статуэткой, то ли пресс-папье… Я схватил ее и ударил… ударил его по голове. А после этого еще раз. И еще раз. Боже… Я не хотел его убивать. Pаter, клянусь вам — я на самом деле не хотел! Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Как будто я сошел с ума… Но я этого не хотел. Я не убийца, Логан!

Теперь он почти кричал. Если бы в церкви, кроме них двоих, был кто-нибудь еще, он бы услышал слова Отто даже через толстые стены исповедальни.

Логан на мгновение прикрыл глаза.

— Отто… я слышу вас, — негромко сказал он. — Вы не хотели его убивать. Но вы должны принять свою ответственность за то, что сделали. Вы вошли в его дом, надеясь его обокрасть. Ударили его. Теперь он мертв. Сейчас вы исповедуетесь перед Богом в том, что сделали — значит, вы понимаете, что его смерть на вашей совести. Я прав?.. Вы это понимаете?

Отто несколько секунд молчал, хрипло и загнанно дыша за загородкой. Потом Логан услышал сдавленное, вымученное

— Да.

— Вы раскаиваетесь в этом поступке? — спросил Логан. Он прекрасно видел, что даже сейчас, когда он пришел каяться в убийстве, Отто Келлер в большей степени страдал от безысходности, тоски и страха, и злился на убитого им человека, чем способен был задуматься и пожалеть о том, что привело его к этому преступлению. Он слишком долго ненавидел убитого им Вийета, чтобы перестать воспринимать себя, как жертву — и ответом на один вопрос этого не исправить. Но сказанные вслух слова имеют больше власти над людьми, чем полагают сами люди. Логан был священником. Он это знал. Иногда «да» — это не столько констатация, сколько контракт: я обещаю перед Богом, что я буду думать о случившемся, как о своей вине, как о поступке, в котором я должен каяться, а не несчастном случае.

— Да, — сказал Отто. Кажется, это второе «да» далось ему заметно легче первого.

— Хорошо, — кивнул Логан. — Вы забрали его деньги?

Келлер за решеткой беспокойно шевельнулся.

— Нет. Я должен был их найти. Хотя бы для того, чтобы _все это_ не было напрасным. Но там было столько крови… Когда он упал, то я увидел эту кровь — на столе, на ковре, у себя на руках… И после этого я уже не мог думать ни о чем — только о том, чтобы сбежать, пока меня кто-нибудь не увидел. Правда, я там был один, но ведь Вийет тоже не должен был вернуться. Вдруг он кого-нибудь ждал? Вдруг кто-нибудь войдет — и увидит меня прямо над его телом, с руками в крови?.. Я выбрался из его дома и сбежал. Сначала просто постарался отойти как можно дальше от той улицы. Потом подумал, что надо пойти к реке и отмыть руки. Но когда я шел обратно, я все равно прятал их в карманы. Может быть, у меня до сих пор кровь под ногтями. Откуда мне знать? Там было так темно… А потом я вернулся — и увидел запертую церковь. Мне было так нужно… я даже не знаю, что мне было нужно. Я не молился уже много лет. Но у меня был ключ, и я вошел. Может, просто не знал, куда еще идти. Вернуться к Альме сразу после… я не мог себя заставить. Она этого не заслужила.

— Думаю, вы поступили правильно, — негромко сказал отец Логан.

Судя по молчанию, повисшему после его слов, Отто не был вполне согласен с тем, что он сказал.

— Вы скажете полиции, что это я?.. — спросил он после паузы. Логан удивленно поднял брови. Такого вопроса он не ожидал.

— Отто… Вы сказали, что вы хотите исповедоваться, и я согласился принять вашу исповедь. Все, что вы говорили мне, принадлежит не мне, а Богу. Я не мог бы кому-то рассказать о том, что слышал, даже если бы я этого хотел.

— Да, знаю — тайна исповеди… — сказал Отто тоном человека, которого раздражали эти объяснения. Как будто бы это не он своим вопросом вынудил Логана к подобным объяснениям. — Но я же лютеранин. И неверующий. С точки зрения ваших епископов такая исповедь, наверное, вообще недействительна.

— Любая исповедь действительна, — возразил Логан твердо.

Отто за загородкой перевел дыхание — с явным, почти бесстыдным облегчением. Логан не удивился — но почувствовал печаль. Человек только что убил другого человека, только что вошел в чужую церковь и смотрел на него с таким ужасом, как будто бы не представлял, как ему дальше жить после того, что он сделал — и вот он уже радуется тому, что его тайна в безопасности, и ему, может быть, удастся избежать последствий своего поступка.

— Обо мне вы можете не волноваться, Отто, — сказал Логан. — Я буду молчать. Это моя обязанность. Может быть, вас никогда не найдут. Может быть, полиция никогда не заподозрит, что вы имеете отношение к этому убийству. Но если сейчас вам кажется, что обвинение — это самое худшее, что может вам грозить, вы ошибаетесь. Потому что вы будете жить в страхе — днем и ночью. Рядом с Альмой, которая ничего не знает. Когда вы вернулись, вы почувствовали, что не можете подняться к ней и обнимать вашу жену сразу после того, как этими же самыми руками убили другого человека. Что она не заслужила, чтобы ее пачкала эта близость с убийцей. Если вы способны чувствовать такие вещи — то, может быть, вы обрекаете себя на страдания, которые хуже любого обвинения.

— Вы хотите, чтобы я признался, — сказал Келлер. Его голос зазвучал знакомо — настороженно и в то же время отстраненно. — Хотите, чтобы я сам пошел в полицию?

Логан покачал головой — хотя прекрасно знал, что Отто не может увидеть этот жест.

— Признаваться вам или нет — это решать не мне. Просто есть вещи, о которых я обязан вас предупредить. Раз уж мы говорим о вашей душе…

— Душе?! — повторил Отто почти с яростью. — Pater, они меня повесят! Беженец убил местного адвоката. Мне не нужен суд, чтобы узнать, чем это кончится. И Альма… Альма этого не переживет. Вы это знаете.

Логан страдальчески поморщился. Альма с ее сердечной недостаточностью… да. Тут Келлер был, конечно, прав. Любое потрясение, действительно, могло ее убить. Хотя спасение невинной женщины — это слишком удобный повод для того, чтобы спокойно и без колебаний делать то, чего тебе хотелось бы — и оправдывать самого себя за то, что ты не делаешь того, чего тебе бы делать совершенно не хотелось… Келлеру, наверное, куда сложнее было бы убедить себя в том, что он имеет право прийти в дом к Вийету и ограбить адвоката, если бы он не сказал себе, что делает это ради своей жены.

— …Вы меня понимаете, ведь правда? — спросил Келлер. Неожиданный вопрос — после его недавней ярости.

— Не знаю, — сказал отец Логан. — Я даже не думаю, что вы действительно _хотите_, чтобы я вас понимал. Если вам хочется, чтобы я подтвердил, что вы все делаете правильно — то нет. Боюсь, что этого я сделать не могу… Но я здесь не затем, чтобы судить вас или решать вопрос о том, что справедливо или же несправедливо с точки зрения людей и человеческого правосудия. Вы пришли исповедоваться и просить о прощении не людей, а Бога.

— Да, — сказал Отто несколько растерянно.

— Тогда я отпускаю вам ваши грехи. Ego te absolvo a peccatis tuis, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti.

Отец Логан поднял руку, начертив в воздухе крест.

— Amen, — с запинкой сказал Отто Келлер.

Логан слышал, как он поднялся с колен. Шаги по каменному полу — в сторону главного входа. Шорох, стук, нелепое в такой момент «а, черт!». Кажется, Келлер в темноте наткнулся на скамейку и ушибся. Потом в церкви снова стало совершенно тихо.

Логан остался один.

Логан выбрался из исповедальни с чувством, которого не испытывал в те дни, когда проводил в ней гораздо больше времени, выслушивая исповеди своих прихожан. Исповедальня всегда была маленькой и тесной, но сегодня у него было такое чувство, как будто бы эти стены сдавливают его больше, чем обычно. Как будто бы в этой маленькой коробке было нечем дышать. Он облегченно выдохнул, расправил плечи, посмотрел на пару крошечных, слабо мерцавших перед алтарем свечей в стеклянных чашечках, которые он сам зажег, когда готовился выслушать Келлера. Медленно прошел по проходу, сам точно не зная, что он хочет сделать — потушить эти мерцавшие во мраке свечи и вернуться в свою комнату, или же задержаться в церкви чуть подольше. Строго говоря, ему бы следовало вернуться к себе и лечь. Он был душевно и физически измучен, и снаружи было уже очень поздно, и ему необходимо было выспаться, если он собирался завтра выполнять свои обязанности так же, как обычно…

Логан опустился на колени перед алтарем. Он думал, что он собирается молиться за погибшего Вийета и за Отто Келлера, но изнутри всплыла совсем другая мысль — «Господи, помоги мне!», и он понял, что его сейчас больше волнует не Вийет, не Келлер, а он сам. Глупая, почти абсурдная идея — что священник, который только что выслушал признание в убийстве, может чувствовать, что он нуждается в поддержке больше, чем убийца. Но Келлер с его признанием, сам этого не зная, попал в застарелую, так и не затянувшуюся рану, о которой большая часть исповедей, которые Логан выслушал в своем приходе, не напоминали.

Келлер заставил его почувствовать себя тем самым человеком, который когда-то исповедовал Меньяра. Жозефа Меньяра, молодого — немногим моложе Логана — рыжеволосого капрала, умирающего в госпитале под Каном, в августе сорок четвертого. Рана у него была страшной — живот и все внутренности разворочены осколками. Хирург сказал — «До утра доживет. Наверное», и его тон не оставлял сомнений в том, что никакой надежды на спасение у Жозефа Меньяра нет. Смотревший на Меньяра Логан думал, что более милосердным было бы добить раненого побыстрее. Это могло показаться варварской и абсолютно не христианской мыслью, но те рыцари, которые когда-то назвали «мизерикордией» кинжал, которым добивали раненных, в конце концов, были даже более твердыми в вере христианами, чем большинство католиков, виденных Логаном на протяжении этой войны. Просто они смотрели на такие вещи более практично, с суровой простотой людей, привыкших убивать собственноручно — не на расстоянии, не выстрелом из автомата, а лицом к лицу.

Госпиталь провонял кровью и йодом. Морфий берегли для тех, кто без него не выдержал бы сложной ампутации. Рыжий, веснушчатый капрал Жозеф Меньяр страдал в полном сознании. Его мертвенно бледное лицо с мокрым от пота лбом казалось Логану совсем мальчишеским.

Меняра считали героем. Он был человеком, который однажды спас двоих бесчувственных солдат из развороченного снарядом танка, а всего лишь за неделю до последнего, смертельного ранения вытащил раненого сослуживца через минное поле. О нем говорили — «этот парень — святой». Логан тоже так думал. Когда Меньяр, облизывая обескровленные губы, сказал Логану, что хочет исповедоваться, Майкл ожидал услышать от него обычный список — выпивка, девушки, сквернословие, ярость на раздражавших сослуживцев или на несправедливых командиров. Все, о чем ему изо дня в день рассказывали похожие на Меньяра юноши на протяжении этой страшной войны.

Он ошибался. Меньяр не стал тратить время на обычные для его сверстников грехи. Он говорил про какую-то безымянную нормандскую деревню, куда они с сослуживцами попали через три дня после высадки. Дом, из которого стреляли. Меньяр и его товарищи убили тех, кто находился в доме, но решили осмотреться, чтобы ничего не пропустить. Меньяр нашел в сарае девочку, забившуюся в угол и напуганную выстрелами. С точки зрения Меньяра, ей должно было быть лет тринадцать. Но возможно, эта девочка была просто крупной для своих лет — в крестьянских семьях дети растут быстро. Она была слишком перепугана, чтобы сопротивляться или звать на помощь, а Меньяр — взвинчен из-за того, что его только что чуть не убили, зол на самого себя за этот страх и опьянен победой.

Меньяр говорил негромко, быстро, задыхаясь от терзавшей его боли, пот блестел на его верхней губе, и он рассказывал подробности, которые, по сути, были совершенно не нужны — но Логан был не слишком опытным священником и не способен был остановить поток этих сумбурных слов, и каждая деталь врезалась в его память, как стекло, как тысячи осколков с нестерпимо острыми краями. Тогда он еще не думал, что его память будет хранить все эти детали много лет, поскольку печать исповеди означает — ты не можешь с кем-то поделиться тем, что слышал, не можешь передать этот груз кому-нибудь еще, ты обречен нести его один. Но тогда Логан не способен был подумать о каком-то будущем — он просто слушал Жозефа Меньяра, и у него на лице, должно быть, появилось выражение, которого не должно быть на лице у священника, который принимает исповедь — выражение чисто человеческого ужаса. Логан был молод и неопытен, и ничто в его подготовке не готовило его к тому, чтобы прийти к постели умирающего, искренне сочувствуя молодому человеку, с риском для себя спасавшему своих товарищей на поле боя — и услышать от него _такое_.

Жозеф посмотрел на его потрясенное лицо — и зарыдал. _Прошу вас, отец мой… я не могу с этим жить_.

Впрочем, ему и не пришлось — он умер через три часа после того, как Логан отпустил ему грехи. Но в голове у Логана, как гвоздь, засела мысль — раскаивался ли Жозеф Меньяр по-настоящему? Он плакал. Он не думал ни о чем, кроме того сарая в нормандской деревне — как если бы все прочие его грехи теряли смысл перед тем, что он сделал в тот день. И, в некотором смысле, это было правдой. Все равно, что сравнивать какую-нибудь старую царапину — и развороченный осколками живот… Но он вспомнил об этой девочке тогда, когда он умирал. И Логан не мог знать, о ком он думал в тот момент — о ней или же о самом себе. Сожалел ли он о зле, которое он причинил, или просто боялся умереть и попасть в Ад.

Может быть, он жалел по-настоящему. Может быть, он молчал из-за того, что его мучил нестерпимый стыд. Может быть, он спасал других людей и рисковал собственной жизнью в надежде на искупление. А может быть, он просто был отважен — физиологически отважен, или даже начал, как и некоторые удачливые люди, иррационально верить в то, что с ними никогда не случится ничего плохого. И спокойно наслаждался общим восхищением, а о той девочке в сарае вспомнил только перед самой смертью. Логан этого не знал.

Логану было не дано этого знать.

Таинство исповеди строится на искреннем раскаянии. Но раскаяние — это то, что остается между грешником и Богом. И при этом Бог облек священников — то есть, в конечном счете, Логана — властью, предполагающей всезнание: Quorum peccata remiseritis, remittuntur eis; et quorum retinueritis, retenta sunt. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся.

В этом бы не могло быть никакого смысла, если бы Бог не рассчитывал, что кто-то вроде Логана может дать человеку отпущение его грехов авансом, в долг. Не из уверенности в том, что он правильно понимает то, что сделал, а из убеждения, что, исповедуясь, человек открывает дверь раскаянию. У Меньяра — в каком бы состоянии души он не пришел к своей последней исповеди — уже не было времени на то, чтобы достичь чего-то большего.

У Келлера такое время было.

Логан хотел верить в то, что он принес какую-нибудь пользу им обоим — и боялся, что на самом деле мог не только не помочь обоим, но и навредить своим вмешательством. Что исповедь не столько побудила их к раскаянию, сколько послужила анестезией, успокоившей их совесть и позволившей им примириться с совершенным злом.

Достоин ли он сам доверенного ему Богом таинства — этого Майклу Логану тоже не дано было знать. Пытаться быть хорошим священником и быть им — это может быть далеко не одно и то же… Искренность чьих-нибудь побуждений, к сожалению, не гарантирует, что эти побуждения не приведут ко злу.

Отто, к примеру, совершенно искренне пытался быть хорошим мужем — и до чего его это довело?..

Майк Логан медленно, с трудом поднялся. Затушил свечи, воск которых успел превратиться в почти прозрачную жидкость — еще несколько минут, и они, надо полагать, погасли бы сами собой. Логан вышел из церкви, запер дверь и так же медленно вернулся в свою комнату.

Голова у него кружилась от усталости.

Келлер поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо, и осторожно открыл дверь. Предосторожности оказались излишними — Альма не спала. Она сидела на кровати в свете ночника, натянув одеяло до груди. Ее глаза встревоженно блестели.

— Отто! Тебя долго не было. Я волновалась. Где ты был?

— Выходил подышать. Захотелось пройтись. Не надо было меня ждать, — ответил он. Игнорируя ее встревоженный взгляд, быстро разделся, развернулся к ней спиной и лег на самый край кровати. Отто делал так, когда ему случалось немного выпить в городе, и ему не хотелось, чтобы Альма почувствовала запах спиртного.

Пускай думает, что у него просто было плохое настроение, и он почувствовал неодолимую потребность пошляться по городу и пропустить стаканчик в какой-нибудь забегаловке.

Обычно Отто себе этого не позволял — даже не только потому, что Альма будет волноваться из-за его долгого отсутствия, но и просто потому, что у них не было на это денег. Отто всегда презирал мужчин, которые способны тратиться на выпивку в то время, когда их семья находится на грани нищеты. Но, разумеется, пару раз в год случались дни, когда он тоже выпивал. Так что его сегодняшнее поведение не должно было показаться Альме _слишком_ странным.

Альма погасила лампу и молча, послушно легла спать. Немецкие женщины были истинным сокровищем — мягкие, инстинктивно понимающие настроение мужчины. Мать Отто тоже никогда не допрашивала и не упрекала отца, даже если у нее были поводы для недовольства его поведением. Если отец приходил домой слишком поздно — мать подогревала ему ужин, и не делала при этом такое выражение лица, которое бывает у стервозных женщин, умеющих превращать свое молчание в способ особо изощренным способом наказывать того, к кому было обращено это фальшивое смирение. В Канаде жены лезли мужьям в душу с бесцеремонностью дантиста, который сует пальцы тебе в рот. Супруги некоторых богатых и на первый взгляд независимых мужчин, в домах которых доводилось работать Келлеру, допрашивали этих вальяжных, самоуверенных мужчин, нисколько не стесняясь присутствием Отто — где ты был, что делал, почему не позвонил… Мужья оправдывались, словно провинившиеся школьники.

Келлер вспоминал Альму — и испытывал презрение к Канаде и канадцам. Кое-в-чем покойный Вийет был недалек от истины — Отто и в самом деле не особенно уважал местную культуру и традиции. В Германии мужчины уважали женщин, а женщины знали, как вести себя с мужчинами.

Сегодня ночью он испытывал особенную благодарность к Альме — за то, что она такая, как она есть, за то, что она немка, а не напористая и бесцеремонная канадка, полагающая, что ее супруг обязан перед ней отчитываться. Он лежал на гладкой и прохладной простыне и думал, что потом, когда Альма заснет, надо найти какой-то способ высушить рукава пиджака, ботинки и носки — все, что он намочил, пока пытался отмыть руки. А заодно зажечь свет и осмотреть свои запястья, ногти и ладони.

Он сглотнул, вспомнив яркую, словно масляная краска, кровь Вийета — на тяжелом пресс-папье, на бежевом ковре на полу кабинета, на его сутане… Отто вздрогнул. В самом деле — разговаривая с Майклом Логаном, он как-то совершенно позабыл упомянуть о том, что к реке он пошел не только для того, чтобы отмыть испачканные руки, но и для того, чтобы спрятать в доках сутану. Собираясь ограбить Вийета, Келлер рассудил, что позаимствовать в кладовке старую сутану будет самым лучшим, что он может предпринять в подобных обстоятельствах. Во-первых, когда люди видят человека в таком облачении, то они замечают исключительно сутану и не смотрят на его лицо. Затем — у Отто Келлера просто не было ненужной старой одежды, которую бы не помнили те люди, которые виделись с ним каждый день, и которую можно было бы спокойно уничтожить после кражи. А эта сутана, провисевшая в кладовке церкви Сант-Мари Бог знает сколько времени, наверняка принадлежала священнику, который служил здесь до Логана — и, раз уж он не вспомнил о ней за последние два года, то можно было не сомневаться, что ее никто не хватится.

Отто криво усмехнулся в темноте, пытаясь представить себе реакцию Логана, если бы деталь о сутане всплыла бы во время исповеди. Ограбление, убийство, да еще попытка опорочить церковь, к которой принадлежал сам Логан. Потрясающий набор… На секунду ему стало почти неловко перед Логаном. В конце концов надо признать — сегодня ночью тот отнесся к нему куда более доброжелательно, чем Отто мог рассчитывать.

Но потом Отто ткнулся лбом в подушку и мысленно закатил глаза. Да уж, в его нынешнем положении — только и беспокоиться о Логане!..

Отто еще немного полежал, прислушиваясь к ровному дыханию жены — а потом встал и брезгливо взял двумя пальцами свои холодные, отсыревшие изнутри ботинки.