Не самые обычные дни и слова Поттерианы (джен)

— Ещё по одной, — предложил я. Мы чокнулись и выпили, запив соком. Я чувствовал: еще немного и меня стошнит. Парни шутили и ржали, кто-то включил Селестину Уорлок и вся компания шумно начала вспоминать слова песни. Было слишком громко и слишком людно, даже опьянев, я не мог влиться во всё это сумасшествие. Хорошо, что в нашей гостиной есть две побочные комнаты и есть куда уйти. Я пошел в самую малую комнату, надеясь покурить там в тишине и спокойствии. Остальные не заметили как я ухожу: им было не до этого.

В комнатке было темно, я не решился зажечь факел, — так спокойней, поэтому я не сразу заметил сидевшую на краю дивана Гермиону. Сначала я ощутил, что нахожусь в этой комнате не один, и лишь потом увидел её. Она безмолвно сидела и смотрела прямо на меня.

— Хуёвый у тебя факультет и люди хуёвые, — внезапно сказала она. Она никогда не считала себя настоящей гриффиндоркой, предпочитая этому статус "храброй когтевранки".

— Спасибо.

Она попросила сигарету, я дал ей последнюю. "Надо написать сову в магазин" — подумалось мне тогда. Она очень изящно затянулась, это было так по-женски, что я сразу проникся к ней чем-то вроде иррациональной симпатии. Мы курили в тишине, но эта тишина была обоюдной, мы молчали — не потому что нам нечего было сказать, а лишь потому что в нас было слишком много слов. Мы просто готовились вылить их друг на друга.

Комнатушку заволокло дымом, слезились глаза. Я уже с трудом контролировал свой рассудок. "Нужно меньше пить". Гермиона тоже была пьяна, но, тем не менее, она держала себя в руках. Мы достигли той стадии, когда можно говорить друг другу правду и не боятся осуждения — в этот момент, в этом месте мы были абсолютно свободны от всех предрассудков, штампов и ограничений.

— Знаешь, для чего живут люди? — спросила она.

— Нет, для чего? — искренне ответил вопросом я.

— Чтобы переводить свою жизнь на дерьмо. Все эти петушиные бои, трата своего времени на левых людей, они просто кружатся в диком танце потребления и сами не знают, для чего им всё это дерьмо.

Говоря это, она докурила сигарету, выкинув бычок на каменный пол, и легла на спину, утянув меня с собой.

— Ты мне нравишься. Не знаю почему, но это так. Ты... не такой, как все эти дебилы в соседней комнате, думающие лишь одним местом.

Я вовсе не считал своих друзей дебилами, но мне было приятно, что она выделяет именно меня.

Я молчал, не знал что ответить на это. Гермиона всегда мне нравилась, но что-то в ней держало меня на расстоянии, это нужно было бы назвать дружбой, если бы мы периодически не встречались друг с другом глазами. Когда я шептал, что хочу чего-то большего, она отдалялась от меня, говоря мне, что она не может дать мне больше. Когда она присылала мне письмо на заплаканном пергаменте, где писала, что ни с кем не чувствует себя так спокойно, как со мной, я выбрасывал его в камин, а на следующий день мы делали вид, что ничего не произошло.

"Ничего не произошло".

Сейчас я чувствовал, что хочу её, хочу быть с ней, что она хочет того же. Поэтому я сказал:

— Мы трахнемся, если завтра ты не будешь чувствовать себя дерьмом.

Мы лежали на одной подушке, наши руки переплелись и сейчас мне было всё равно на буйную компанию в факультетской гостиной, что разливали дешевое бухло по всей башне, на головную боль, на отсутствие сигарет, мне было все похуй на всё и на всех, кроме нас. Мы слышали веселые голоса из соседней комнаты, кто-то шутил, кто смеялся. "Ну и бардак будет завтра".

— Нет, не сегодня, не здесь. Я не хочу, чтобы это было так. — прошептала она. — Давай сначала протрезвеем, а потом посмотрим.

И тут в комнату ворвалась наша "подруга" — Лаванда. Сказала, что уже стуканули МакКошке. "Чертовски вовремя" — пронеслось в моей голове.

Лаванда буркнула, у нас ещё пять минут и вышла.

— Самое гадкое — это то, что завтра мы не решимся на большее. Мы снова будем стоять друг перед другом и чувствовать дикое чувство неловкости. Почему? Не знаю, видимо, что-то нам мешает соединиться, что-то более сильное, чем мы, — вдумчиво почти что декламировала тихим и ожесточённым шёпотом Гермиона.

— Хрен с ним. Сейчас я тебя поцелую, а на остальное наплевать. Ты, главное, знай, что завтра ничего не изменится — я и ты, — мы будем вспоминать этот вечер и нам будет спокойно, — вырвалось из меня.

Я поцеловал её, и понял, что никогда не забуду всего этого. Это извечный миг в бесконечности, экзистенция нашей дерьмовой подростковой жизни. Я навсегда останусь с ней в этой комнате.

— Что будет завтра? — спросила Она.

— Перевод жизни на дерьмо, — искренне ответил Я.