ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

И снова я провожаю Луну на поезд. Каникулы закончились. Мы очень старались сделать их настоящими — и даже во многом сделали. Наверное, она потом будет вспоминать эти дни как что-то хорошее — хотя бы потому, что мы действительно очень старались. И у нее стали понемногу получаться заклинания — те самые, которые ни разу не получились летом. Что бы это ни значило.

Я смотрю на нее и вижу не школьницу, а молодую женщину — сильную, но все так же по-детски хрупкую. Повидавшую и испытавшую больше, чем иные взрослые, но не утратившую своего удивленного и тонкого взгляда на этот мир. Она как будто на пороге чего-то важного, что еще не произошло, не открылось, но что уже звучит где-то вдалеке, постепенно приближаясь и обретая очертания. Возможно, это просто жизнь — за пределами детства.

Она ничего не рассказала мне о том, что произошло осенью. Я ничего не рассказал ей о встрече в Карлайле. Это не взаимное недоверие, это всего лишь наши неловкие попытки беречь друг друга от непонятной, не оформившейся еще надежды. Моя совесть твердит, что так неправильно. Мой внутренний компас показывает: «Жди. Не мешай, не требуй, не спрашивай. Все совершится само — как нужно и когда нужно».

Нельзя тащить росток из земли, чтобы вырос быстрее. Можно только поливать.

Я и так вмешивался слишком много, теперь время отойти в сторону. Реальность изменилась, я чувствую это кожей, как наэлектризованность воздуха перед грозой. От меня больше ничего не зависит.

Луна машет мне из окна вагона, поезд отходит. Я вдруг вижу, сколько вокруг меня галдящих родителей, суматохи, обычной человеческой повседневности — волнующей, но не испорченной страхом и напряжением. И я посреди всего этого только что подкинул в небо птицу, которая разберется, куда лететь.

Блокнот я не открывал с Рождества, но теперь возвращаюсь домой и открываю сразу же, как будто заранее зная, что там есть что-то новое.

«Вы должны знать. Я в Хогвартсе. Не говорите ей, я сам».

Я долго смотрю на эту запись, сделанную наконец нормальными чернилами и пером, а не невнятным магловским приспособлением, — и очень ясно осознаю: это не конец истории, это ее начало. И дело не в нитях, не в незримых связях, не в стихийной магии. Дело в людях, в их способности находить дорогу и не бояться идти по ней. Всегда дело — только в этом.

«С возвращением, Северус! — пишу я в ответ. — Все правильно. И двери открыты. Всегда были открыты».

Через час на старом, тихом кладбище в Годриковой Впадине я пробираюсь между хаотично расположенных могил, памятников, табличек… Никакой системы тут нет, но я каждый раз безошибочно знаю, где искать простое каменное надгробие с надписью «Селина (Пандора) Лавгуд» и двумя датами, соединенными черточкой.

Здравствуй, родная. Прости, что так долго не приходил. Тут таких дел наворотилось… Весь магический мир сошел с ума, а теперь медленно пытается выздоравливать.

Стряхиваю с камня нападавший туда снег вперемешку с вялыми листьями и засохшими цветами.

Война закончилась, Селина. Представляешь? Нынешняя, вторая. То есть она сперва началась, а потом закончилась. И мы выжили — Луна и я. Ты бы ею гордилась. Она — твое лучшее заклинание. Наше лучшее заклинание. Помнишь, она все время приносила раненых птиц и зверей? Так вот, она превзошла сама себя: притащила в наш дом раненого дракона. Самого мрачного, ядовитого и несчастного дракона во всей Британии. Он умирал, а она решила, что нет, так не будет. Будет не так. Решила — и все тут. Ты же знаешь, какая она упрямая. Ну, я и его подлечил. Что мне оставалось? Ты не волнуйся, он научится быть не драконом, а самим собой. Он уже почти научился. И знаешь… он бы тебе понравился… хоть и не сразу, наверное…

Я скоро приду еще, расскажу тебе, как у них дела. И как мы все заново учимся быть самими собой — после всего, что было. Как мир собирается, встряхивается и в очередной раз обещает не повторять своих ошибок. Сколько-то спокойного времени у нас будет, пока эти обещания не забудутся и не утратят силу…

А Луна вся в тебя. Ты ведь тоже не боялась раненых драконов. Седых с юности раненых драконов… Я скучаю, Селина. Очень.

Снова касаюсь камня и ухожу, не оглядываясь. Я знаю, ты всегда меня слышишь, каждую секунду. Я вижу нити.

* * *

Слагхорн сотворил из моей спальни в Подземельях черт знает что! Зачем его вообще сюда пустили? Можно подумать, в Хогвартсе комнат мало!

Во-первых, окно. Кому, в какой горячке может понадобиться окно там, где все стены уходят вниз от поверхности? Зачем оно? Куда его открывать? На что смотреть? Но этот свинский ходячий диван наколдовал не только окно, но и вид за окном (на нормальные какие-нибудь поле, холмы и лес вдалеке ему фантазии не хватило, зато хватило на морской пляж и убогие пальмы под палящими лучами солнца). И даже шторы! Всем понятно, что вранье, зато шикарно, светло и с оборочками! И ведь не потрудился убрать это безобразие перед бегством!

Во-вторых, кровать. Толстенный матрас, толстенное же пуховое одеяло, миллион подушек! Что это вообще такое? Зачем столько одному засранцу, пусть даже и такому… габаритному?! Я хотел все это роскошество просто сжечь и испепелить! Мгновенно! Дотла! Однако вовремя осознал, что моей собственной постели тут нет и в помине (видимо, жечь и пепелить не только я умею), и значит, придется идти к Филчу за другим жестким матрасом и другим пледом. А я совсем не готов пока что объясняться с Филчем. Тем более не готов отчитываться перед ним за порчу школьного имущества. Так что пришлось оставить весь этот кошмар как есть, только лишние подушки я запихнул в шкаф (с немалым, кстати, трудом), а дверцы запер на замок, иначе они норовили распахнуться и выпустить пухлых пленниц на волю. Потом подумал: можно же было их попросту трансфигурировать или уменьшить… Отвык. Не сразу пришло в голову. Но это уже завтра.

В-третьих, повсюду — на столе, на стеллажах перед книгами, на фальшивом подоконнике — были разложены какие-то сладости: жестяные банки с печеньем, шоколадные пирамидки, заполненные проспиртованными ягодами, коробочки с различными драже, леденцами, нугой и прочей отравой. На тумбочке рядом с кроватью обнаружился графин с остатками огневиски. Вот это было неплохо. Я вылил содержимое графина в стоящий рядом стакан, тот заполнился ровно наполовину.

Хотя бы книги были на своих местах. Впрочем, кажется, никто их за это время не открывал. Вот и правильно!

В общем, знатно тут Гораций устроился, на всю катушку. Очень уговаривал себя, наверное, что не станет впопыхах ноги уносить, что он не такой, что он пообещал… И все равно сбежал. А вот потому что нечего тут со своими пальмами!

Я сделал глоток, в горле сделалось горячо. Из ближайшей банки достал печенье в виде уробороса (о Мерлин!), во рту оно тут же раскрошилось и растаяло. Я допил огневиски и лег поверх одеяла, не раздеваясь. Меня здесь не было восемь месяцев. И одновременно казалось, что прошло очень много лет — и что я покинул Подземелья буквально вчера.

Понять, что я по этому поводу чувствую, совершенно не получалось. Зато получалось снова и снова прокручивать в памяти бесконечный сегодняшний день.

Когда Минерва вошла в кабинет, я честно выдал все свои заготовки про объявление. И, кажется, впечатлил-таки. Я не знал, чего больше опасаться: что она сейчас приложит меня каким-нибудь неприятным заклинанием или что… обниматься бросится. Как ни странно, выражение ее лица вполне позволяло допустить и такой нетривиальный вариант развития событий. Но, к счастью, обошлось и без того, и без другого.

Она явно уже знала, что я жив. На восставших покойников смотрят не так. И она была действительно мне рада — ситуация со Слизерином и зельеварением у них и впрямь безвыходная. На должность (даже на две) меня приняли сразу же. Первым делом.

Потом мы долго сидели за чаем — и Минерва расспрашивала, конечно. Осторожно так. Что я мог ей рассказать? Про Джека? Про Люси? Про аптеку? Про то, как нарушил с десяток правил и рекомендаций, используя легилименцию на глазах у маглов и снимая одному из них ментальные блоки?

Или про Лавгудов?

Я рассказал про Лавгудов — как смог. И понял, что и тут она знает куда больше, чем, возможно, мне хотелось бы. С другой стороны, такая осведомленность немного упрощала задачу. У меня была просьба, требовалось наскрести решимости и озвучить ее вслух. Так хотя бы не придется многое объяснять.

А потом Минерва открыла ящик стола и достала мою палочку. И в первый же миг, когда моя рука притронулась к черному и гладкому деревянному основанию, я ощутил, как обретенный еще летом тонкий контур внутри вспыхнул и сделался куда прочнее и очевиднее. «Вот здесь — я. Совершенно точно». Это потом едва заметно заискрило, обожгло ладонь: «Где ты шлялся, Северус?» Ну все, все, вот он я. Здесь. Как она только МакГонагалл на запчасти не разобрала за вольное обращение…

Мы обсудили проблемы Хогвартса, обсудили, каким образом и когда объявить новости школе, обсудили Визенгамот. Я далеко не сразу стал понимать, чего стоил Минерве этот процесс, сколько сил она туда вложила… Понадобилось же зачем-то… Обсудили даже директорскую должность. Хогвартс меня пропустил, я вроде бы как все еще директор. Но — нет, никогда. Ни дня больше. Ни минуты. Ни за что. Ни при каких условиях. МакГонагалл не возразила. Теперь это ее головная боль.

Время шло, и нужно было уже сказать главное. Я бы мог потом, завтра. Или послезавтра. Через три дня. До конца каникул оставалось еще изрядно времени. Но нужно было — прямо сейчас. Иначе все это не имело смысла.

— Минерва, — начал я, — вы не могли бы…

Она терпеливо ждала, пока я сформулирую свою странную и, в общем-то, недопустимую просьбу.

— Мне нужно поговорить с Луной Лавгуд. Как только она прибудет. Наедине. До всех представлений и объявлений. До всего. До моего официального воскрешения.

Я приготовился… не знаю, к чему. Наверное, к необходимости то ли оправдываться, то ли огрызаться. Я все понимал. Минерва тоже все понимала.

Но она коротко кивнула, помолчала немного и показала на часы (те показывали без нескольких минут полночь):

— С Рождеством, Северус!

С Рождеством, Минерва. Кажется, я долго буду это помнить. Возможно, всю мою новую жизнь.

— Да, про ваши помещения в Подземельях… — добавила она с несколько хулиганской, как мне показалось, усмешкой. — Они, разумеется, остаются за вами. Спальня, кабинет, лаборатория — все. Но вы должны понимать… Эти месяцы там хозяйничал Слагхорн, наверняка многое он… переосмыслил. Если встретите его, даю официальное разрешение сделать с ним что угодно. На ваше усмотрение.

Вот тогда-то я и спустился по своей лестнице. В свою спальню. И увидел… все это. Да, Минерва. Уж переосмыслил так переосмыслил. Я точно с ним что-нибудь сделаю, если встречу.

Я снова посмотрел на лживые пальмы. Палочка легла в руки как влитая. Уже не обижается. Ну, почти. Пропоно! Пальмы мигнули и погасли. Вместо них сгустилась ночь, стал виден двор Хогвартса, освещенный фонарями. Снег все так же медленно и тихо падал огромными хлопьями, собирался в сугробы, прилипал к стеклу снаружи. Я подошел вплотную и открыл окно. Это было невозможно, даже первокурсники знают: с иллюзией нельзя взаимодействовать, — но это было. В комнату ворвался морозный воздух, снег насыпался на пол, хлопья закружились вокруг меня. Я аккуратно опустил створку обратно, точно зная: через несколько часов за моим окном, как и за окнами в доме Лавгудов, за окнами в доме Джека, за окнами паба миссис Транч, за окнами стылого пустого склепа в Спиннерс-Энд, — наступит утро.

* * *

Лесли задумчиво листает книгу, которую я читал вечером и оставил на столе. Изучает пометки, которых полно на каждой странице. Говорит с удивлением и некоторой обидой:

— Мистер Ксено рисует в книгах?

— Нет, Лесли, конечно же, мистер Ксено не рисует в книгах.

Он напряженно присматривается к какой-то надписи.

— Мисс Луна тоже не рисует в книгах. А кто рисует? Сердитый гость, который тут жил?

— Да, сердитый гость рисует. Рисовал. Я ему разрешил.

— А Лесли может тоже немного порисовать в книгах?

Неожиданный поворот.

— А ты хочешь?

Лесли прислушивается к собственным мыслям, наклонив голову и сцепив пальцы в замок. Потом произносит:

— Нет. Лесли не хочет. Лесли просто недоумевает. Есть такие сердитые гости, которым можно то, что нельзя больше никому?

— Получается, что так. Прости, это сложно объяснить. Но если ты когда-нибудь все же очень захочешь порисовать в книге, считай, что я и тебе разрешил. Тебе тоже можно.

— Но Лесли не сердитый. И не гость.

— Разумеется. Ты — мой добрый друг.

— Сердитый гость — тоже добрый друг мистера Ксено? Поэтому мистер Ксено разрешает ему рисовать в книгах?

Я вздыхаю, потому что он прав.

— Да, Лесли. Сердитый гость — тоже добрый друг.

— Так бывает?

— Как видишь…

Лесли морщит лоб. Крутит в пальцах пуговицу на рубашке.

— Мир волшебников очень сложный. Мир домовых эльфов гораздо проще. Мистер Ксено не устает от такого сложного мира?

Мистер Ксено очень, очень устает. Думаю, такой сложный мир порой устает сам от себя.

Рядом с книгой на столе лежит блокнот, последняя реплика в котором гласит: «Я знаю».

* * *

Она смотрит на тебя так, как будто ты достоин такого взгляда.

— Доброе утро, Лавгуд! У вас же в это время еще утро, насколько я помню? — говорю я, потому что нужно что-то сказать, а все мои продуманные заготовки куда-то подевались.

— Здравствуйте, сэр… — говорит она.

Ты понимаешь, что ничего не объяснить словами. Слова лгут, приукрашивают, умалчивают. Слова создают преграды, которые приходится преодолевать, продираться через них в попытках понять, что там есть на самом деле.

Пусть смотрит напрямую — как ты жил, почему ушел, почему вернулся. Кто ты такой.

Ты открываешь сознание и ждешь. Воспоминания отобраны тщательно, лишнего она не увидит, только то, что имеет отношение к вашей истории. Незачем причинять ей дополнительную боль. Твоя жизнь по силам только тебе самому. Впрочем, светящуюся заплатку внутри тебя ты не показываешь тоже. Ты обещал Ксенофилиусу. И это… не твоя тайна.

Она смотрит — и видит. Кажется, она и не переставала видеть тебя — с той стороны… чего? Не воронки, воронки больше нет. С той стороны промежутка в десяток шагов, которые тебе только и осталось пройти, чтобы вернуться окончательно. Но ты не двигаешься с места, пока не хлопает дверь и Минерва не сообщает, что пора наверх. Официальные мероприятия ждать не могут.

За обедом в Большом Зале происходит форменное безумие. Страшный шум, аплодисменты, нездоровый ажиотаж. Они что, радуются? Ну-ну. Кажется, Слагхорн был так себе декан и преподаватель, если они даже тебе рады. И если они не прекратят сию же секунду этот балаган, ты от них тоже сбежишь подальше. Или превратишь их в лягушек. Ты представляешь себе Большой Зал, полный оглушительного кваканья и беспорядочных перемещений… Да, собственно, так и есть сейчас, даже превращать никого не нужно… Вот кому магловский Хэллоуин точно понравился бы.

Машинально ты находишь взглядом когтевранский стол. И свою точку опоры. Луна там, смотрит и улыбается. Тебе, теперь ты не сомневаешься в этом. Как будто так всегда и было. Как будто это константа, вокруг которой твой мир обретает устойчивость и смысл. Шум отодвигается, гаснет. У нее внутри звучит песня, которая становится слышна и тебе, замещая все остальные звуки. Что-то старое, из прежних времен. Вроде бы когда-то ты это уже слышал… Давно… Ты ощущаешь, как сжатые, скрученные пружины в тебе распрямляются и ослабевают. И, кажется, ты улыбаешься в ответ.

Нарисованный Дамблдор так по-хозяйски обозревает свой кабинет, что у тебя возникает дурацкая мысль: засунуть портрет в директорское кресло — и пусть себе правит дальше своим королевством, никто и разницы не заметит. Да и Минерва только обрадуется…

— Северус, приветствую вас!

Приветствует он… Как и всегда, от этого портрета в тебе поднимается целый смерч противоречащих друг другу эмоций. Особая разновидность персональной пытки. Проще сказать, что не чувствуешь вообще ничего.

— Взаимно, Альбус.

И начинается допрос. Ты знал, что так будет. Что тебя призовут к ответу и заставят отчитываться. Но он сейчас узнает только то, что снаружи. У него нет никаких прав на остальное.

— То есть в добровольном изгнании вы вполне устроили свою жизнь. И что же побудило вас вернуться?

— Ну… Я увидел объявление о вакансии… на него никто не откликнулся бы в такое время.

— Откликнулась Помпея Стоун. Чуть позже, правда. На следующий день после Рождества.

— Кто?

Минерва ничего не говорила ни про каких других кандидатов…

— Помпея Стоун, выпускница школы Ильверморни. Молодой специалист, подает большие надежды, между прочим. Есть опыт работы, но не в Британии, здесь она недавно. Ее взяли, не на зелья, разумеется, а стажером к Флитвику, он давно просил ассистента на заклятия и чары…

Хм. Интересно. Он пытается сказать, что ты зря вернулся, что и без тебя обошлись бы? Или что он в курсе: дело не только в чувстве долга?

— Кстати, — продолжает Дамблдор, — а как вам удалось увидеть объявление? В отдаленной магловской деревне это, вероятно, не самая доступная информация…

Приходится рассказывать про Джека, про Люси, про неотмененную подписку… Даже про снятые мной блоки в памяти Джека.

Он резко тебя прерывает:

— Постойте… Люси? Люси Монтгомери, вы сказали? Вы решили сбежать на край света, но вместо этого нашли Люси Монтгомери?

— Ну, если быть точным, я нашел ее могилу.

Дамблдор долго молчит. Ты начинаешь подозревать, что он заснул и разговор окончен. Можно уходить. Но в конце концов он спрашивает:

— Северус… Вы знаете, кем была Люси Монтгомери?

— Достаточно сильной волшебницей, насколько я могу судить. И женой магла.

— Все так. Но… Неужели вы не навели справки при первой возможности? Это есть в открытых источниках. Люси Монтгомери была зарегистрированным анимагом. Уникальным, единственным в своем роде. Феникс как анимагическая форма. Такого не случалось ни до, ни после. Ни разу. Исследователи жаждали изучить ее феномен. Охотники за ценными ингредиентами предлагали золотые контракты: слеза ее анимагической формы работала как слеза обычного феникса, почему бы не поплакать, попутно зарабатывая состояние... В общем, была громкая история, когда она пропала. Никто не понял ее решения. С такими данными — и уйти, закрыться от магического мира, от своей сути… Ее искали и несколько раз находили. Она стирала из памяти нашедшего свое местонахождение, но оставляла нетронутыми все разговоры. И раз за разом там было одно и то же: «Оставьте меня в покое».

Ты представляешь себе все это в красках — и холодная, глухая тоска завязывает тебя узлом. Ох, Люси. Бедная аптекарша Люси. Женщина-феникс среди толпы желающих подрядить ее на службу, использовать ее способности в своих интересах по полной программе…

— Но она все же заболела и умерла, — говоришь ты. — Довольно рано для волшебницы. Почему? Разве она не могла исцелить себя?

— А кому из нас по силам исцелить себя, Северус? Может быть, вам? Или мне? К тому же человеческое тело слишком хрупкое для постоянных трансформаций подобного рода, от таких нагрузок оно изнашивается куда быстрее. Анимагическая форма — совсем другое дело, но тут должно сойтись столько факторов сразу…

— Джек подарил мне кое-что. Вот… — Шарик с птицей лежит у тебя на ладони, в нем отражается и фокусируется свет от люстры. — Едва ли это может быть совпадением, учитывая... Что это за штука? Какой-то артефакт? Я не чувствую в нем магии. Джек упоминал сказки или мифы…

— О нет, совсем нет. — Дамблдор разглядывает шарик и качает головой. — Это не артефакт, просто стеклянная безделушка. Видимо, Люси покупала всю подряд ерунду, напоминающую о ее второй сущности. И рассказывала мужу истории под видом сказок. До магловского мира порой долетают тени и отголоски подлинных предметов и существ, но в искаженном, конечно, виде. Артефакт вы ищете не там, Северус.

В смысле?

— Вы решили не рассказывать об этом. Ваше право. Но у вас ведь есть еще один подарок. Я не могу не замечать этого даже в нынешнем своем положении, уж простите старика за вредные привычки. Вы полезли в голову к маглу освобождать воспоминания о волшебнице. О той, кто знал и помнил, каково быть сгорающим и возрождающимся существом. И эти воспоминания соприкоснулись со светом, принесенным вам в дар другой душой во имя жизни. Подобное притягивает подобное. Думаете, такое взаимодействие могло бы обойтись без последствий? …Взгляните-ка, что там происходит?

Ты пытаешься осознать всю эту многозначительную околесицу — но краем глаза замечаешь движение как раз там, куда он указал, поворачиваешься и застываешь столбом посреди кабинета. Потому что в клетке, которая была абсолютно пуста еще минуту назад, полыхает пожар. Там же нечему гореть…

За спиной ты слышишь звук открывающейся двери и встревоженный голос МакГонагалл:

— Что случилось? Что вы делаете, Северус?

Если бы я знал, что я делаю… На огонь смотрю. На огонь, который уже постепенно угасает, оставляя после себя в клетке только горсть пепла. Этого не может быть, но это есть.

Я отодвигаюсь на шаг в сторону, чтобы Минерва тоже это видела. Чтобы могла потом подтвердить мне, что тоже это видела. Что я не сошел с ума.

И когда я шепчу: «Ну здравствуй, Люси. Вот и познакомились. Привет тебе от Джека», — этого не слышит никто, кроме щуплого птенца, глядящего на меня человеческими глазами.