ЗАПЕРТАЯ ПОЛКА № 3 (в шкафу рядом с омутом памяти) (джен)

* * *

Земля. Твердая. Больно.

Веревки. Я связан? Кто меня связал? А… да… Лавгуд привязывала меня к этой зверюге… как поклажу… Дальше не помню.

Где я? Воздух другой. Пахнет травами. Не больничными, как у Помфри. Дикими. Мятой? Полынью?

Глаза открыть. Надо открыть глаза. Не могу, не получается. Мерлин, как больно.

Чччерт… Мобиликорпус. Опять. Чувствую, как задеваю болтающейся в воздухе рукой что-то… деревянное, шершавое. Перила? Теперь я на полу, явно в доме. Надо открыть глаза. Умри, но открой.

Так… Потолок. Низкий, кривой. Какие-то… висюльки, шары, пыль. Это точно не ад. В аду не было бы так нелепо.

Здесь кто-то есть… Кто? Худой, высокий человек в длинном сером балахоне. Волосы седые, запутанные. А, ну конечно. Как его… Ксенофилиус. Чокнутый отец этой… Смотрит пристально, изучает меня.

Ну давай. Давай, чудик. Кричи. Зови авроров. Зови Пожирателей. Кто там у вас сейчас у власти?

Я безоружен. Я не могу даже пальцем пошевелить. Идеально.

Почему он молчит? Почему он смотрит… так? Без страха. Без ненависти. С… жалостью?

Не смей меня жалеть, эй, ты! Я не жалкий! Я — Северус Снейп, я — директор Хогвартса, убийца Дамблдора, правая рука Темного Лорда…

Был.

Я никто. Кусок мяса на полу.

Он что-то читает. Бумажка в руке дрожит. Это записка… Девчонка Лавгуд… написала ему? Когда успела? Я не помню, чтобы она… Видимо, уже отключился тогда. Что там? Что там написано?

Он с опаской подходит. Да не бойся ты, я не кусаюсь… в данный момент. Он направляет на меня палочку. Сейчас добьет, наверное… И правильно.

Нет?!

«Профессор… Северус… Тише, тише… Все в порядке…»

Что? Он назвал меня по имени? Серьезно? Он меня… успокаивает? Что, черт возьми, тут происходит?!

Он разрезает веревки заклинанием, затем подносит к моим губам какую-то склянку... Вроде бы травить-то меня дальше некуда… Да и смысла нет, только яд тратить… Знакомый мерзкий вкус. Обезболивающее. Доза гигантская… Да, такая, может, и возьмет… Во рту все моментально немеет. И в горле… Вот это особенно кстати. А сварено… неплохо, между прочим. Даже очень неплохо сварено. Это он сам варил? Да ладно! Но ведь и правда — действует… Боль отступает, зато меня начинает трясти. Обычный откат после болевого шока… Я не могу это контролировать. Да я вообще ничего сейчас не могу контролировать…

Он снова переносит меня куда-то… И снова мобиликорпус, конечно, третий раз за день, ненавижу… Летающий полудохлый нетопырь… Обхохочешься…

Так, что на сей раз? Комната, книги, полки… кровать. Мягкий матрас, подушки. Когда в последний раз я такое видел? Не лежал, а хотя бы просто видел? Хотя бы издалека?

Лечит. Зачем?

Он лечит меня. Дает еще зелья… Кроветворное… о да, верно. Соображает. То, что надо. Противовоспалительное. Тоже в точку. Какое-то… что это такое… противоядие? Не пойму. Ладно… Потом вливает несколько ложек чего-то… съедобного. Бульон, что ли? Вкуса я почти не чувствую, даже зелья узнаю скорее по запаху. «Вам нужны силы, их надо откуда-то брать… Твердую еду проглотить не сможете, но хотя бы так». Ну хорошо. Тремор ушел, меня совсем развезло, так что я согласен на что угодно. И опять зелье… Ну это понятно, это снотворное… Кажется, я бы и без него через пять минут отрубился, держать глаза открытыми становится все труднее…

Почему ты это делаешь? Ты же знаешь, кто я! Твоя дочь была в плену у моих «друзей»! Ты же сидел в Азкабане по их милости! Ты должен меня ненавидеть. Хотеть моей смерти.

Но он шепчет заклинания. Не выхолощенные нынешние. Старые. Очень старые. Это… интересно. Я мало знаю о них, но кое-что все-таки знаю. И слышу ритм. Магия крови, магия жизни, она всегда «из себя». Он отдает свою силу, чтобы залатать мое изодранное горло. Почему? Что такого девчонка ему написала?

Он укрывает меня одеялом.

«Спите, Северус. Вы в безопасности».

Безопасность. Наивные глупцы вроде него на полном серьезе верят, что она существует, что у этого слова есть реальный смысл… Но сейчас оно звучит как еще одно зелье. Ему больше невозможно сопротивляться.

Темнота накатывает плотной волной. Не ледяной, как в Хижине. Теплой. Пахнущей чаем и пряностями.

Ладно.

Пусть будет. Пусть будет темнота.

* * *

Шум больших, кожистых крыльев.

Я знаю этот звук. Он всегда приходит с бедой вместе.

Фестрал. У моей двери.

Сердце спотыкается. Фестралы не прилетают просто так. Не к таким домам — и не в такое время. К нему нельзя не выйти. Я выбегаю на крыльцо, палочка наготове — хотя какой от нее толк против того, что приносит фестрал. Все уже случилось.

Вокруг безлюдно и пусто — как обычно, — но двор не под заклятием доверия. Дом скрыт, а вот все, что перед входом, видно любому, у кого глаза не слишком заняты сами собой. Фестрал — зверь тонкий, но не абсолютно невидимый. А груз на его спине — рано или поздно кого-нибудь да заинтересует.

Сложив перепончатые крылья, как старые траурные знамена, переминаясь с ноги на ногу, фестрал стоит на траве и терпеливо ждет. На спине — тугой темный мешок.

Я подхожу ближе, чувствуя, как глухо стучит в висках.

Это не мешок.

Человек. Голова безвольно свесилась, пряди волос слиплись. Веревки перетянуты так, что местами прорвали одежду. Чтобы закрепить тело, использовали инкарцерус. Неожиданно. Пришло же в голову кому-то... Обычно так связывают врагов. Опасных. Ну, инкарцерус и связал на всю катушку — грубо, безжалостно — помимо основной задачи. В прямом смысле — по рукам и ногам. Заклинания не различают оттенков, просто делают что сказано. Или это тоже входило в намерение?

Тянусь, чтобы частично убрать путы. Надо снять его, спустить на землю. Понять, кто это такой. Хотя бы выяснить, с живым или с мертвецом предстоит иметь дело. Ветер сдвигает в сторону его жесткие, пропитанные кровью волосы — и я цепенею от ужаса.

Северус Снейп.

Я узнаю его, даже таким. Лицо с газетных полос, имя из самых жестоких слухов. Предатель, убийца, исчадие ада. Вот уж кого я не ждал увидеть у себя во дворе привязанным к фестралу, как тюк с гнилой репой.

Чувствую, как по моей спине ползет ледяной пот — вечный спутник воспоминаний и мыслей об Азкабане. Все кончено. Они меня нашли. Выманили из дома. Они вернут меня туда, в эту преисподнюю, снова!..

Но… ничего не происходит. Никто не набрасывается со всех сторон, не скручивает, не тащит… Это не засада… Вроде бы… Но что все это значит? Почему он тут? Как?

А потом я вижу его шею — и... Мерлин! Там не просто рана. Там… Пока он вот так висит привязанный, толком не разглядеть. Но там… что-то такое, от чего у меня все обрывается внутри. Чего вообще не должно быть в мире. Глаза его закрыты, губы пепельно-серые. Даже если он еще жив — это вопрос нескольких минут. Чтобы проверить, надо прикоснуться. Физически прикоснуться к этому… к этому… Собравшись с духом, нащупываю за воротником надключичную ямку. Пульс. Почти незаметный, слабый, неровный. Но — пульс.

Нет времени думать. Нет времени взвешивать варианты. Улица — не место для таких размышлений. Как быть? Снять его и оставить тут, отпустить фестрала… Я не могу. Не могу бросить живого человека в таком состоянии — кем бы он ни был. Нет. Затащить в дом? Своими руками провести туда даже не просто Пожирателя, а одного из самых главных приближенных Волдеморта? Да и как? Дом же не впустит…

Замечаю, что на плече у него, под веревкой, что-то белеет. Краешек бумажки. Я дергаю, вытаскиваю — тонкий сложенный лист, уголок измазан алым. Узнаю почерк еще до того, как разворачиваю: неровные, скачущие буквы, завитушки там, где их быть не должно. Луна. Внизу пририсован особый символ хранителя — пропуск для гостя. Для него. Вот как… Ну что ж, это решение. Вот и определились.

Запихиваю записку в карман. Прочитаю потом. Внутри. Под защитой. Главное я увидел.

Диффиндо! Основные веревки опадают на землю, как отрубленные щупальца. Тело — все еще связанное — соскальзывает вниз. Я в последний миг успеваю подхватить его, чтобы не грохнулся затылком о землю. Все равно выходит грубо — руки дрожат, силы после Азкабана пока что не вернулись даже наполовину.

— Спасибо, дружок, — шепчу я фестралу. — Дальше я сам.

Тот смотрит на меня бездонными глазами, разворачивается и, распластав крылья, бесшумно взмывает в небо.

— Мобиликорпус!

Ненавижу это заклинание. Оно превращает живое существо в вещь, в куклу. Ненавижу делать такое с людьми. Но тащить его на себе через двор — непозволительная роскошь. Долго, тяжело, опасно — и для него, и для меня.

— Ну пошли, — шепчу я, направляя его к дому, — гость незваный…

Дверь поддается с тихим скрипом. На пороге прохладной пеленой колышется заклятие доверия, чуткое, дышащее, прочное. Ощупывает чужака, готовое вышвырнуть его вон.

— Он должен быть здесь, — громко произношу я и добавляю неуверенно: — Он гость Луны. Почему-то.

Дом слушает. Магия в стенах искрит, но находит символ на записке в моем кармане, считывает и отступает. Принимает, признает. Порог пройден.

Я опускаю тело на пол в прихожей.

Теперь можно посмотреть внимательнее. И только сейчас я по-настоящему вижу, что передо мной.

Изможденный человек, совсем не похожий на директора-узурпатора с колдографий в «Пророке». Тень. Призрак. И… горло. Это страшное горло… Свет здесь довольно тусклый — может, и к лучшему…

Веки его подрагивают. Он приходит в себя. С неимоверным усилием открывает глаза — мутные, лихорадочные. На секунду наши взгляды встречаются, и я вижу в его зрачках — посреди океана боли, посреди полузабытья и дезориентации — вспышку острого, жгучего отвращения: то ли ко мне, то ли просто к собственной беспомощности.

Чувствую внезапный и раздражающий укол жалости. Да, я боюсь его — и еще сильнее боюсь того, что с ним сделали. Но сострадание — неуместное, непрошеное — перекрывает этот страх напрочь.

Записка!

Дрожащими пальцами достаю клочок бумаги. Разворачиваю.

«Спаси его, спрячь, сделай все возможное. Он всегда был на нашей стороне. Папа, просто поверь. Я потом все объясню. Просто поверь, пожалуйста».

Луна.

Моя Луна.

Я смотрю на него. Потом на записку. Потом снова на него.

В мире есть две правды. Та, что напечатана в газетах, — и та, которую видит Луна. Я давно научился доверять второй. Если она говорит «поверь», значит, на то есть причины, которых не видят остальные.

Человек, которого все приличные маги считают палачом и последним гадом, прямо сейчас умирает, связанный, на полу в моей прихожей.

И моя дочь просит спасти его.

— Хорошо, — шепчу я, не знаю кому: ветру за окном, стенам дома, тишине в коридоре, пылинкам в солнечном луче. — Хорошо, доченька. Папа верит.

С этой секунды он не враг и не пленник. Он — пациент. Обезболить. Немедленно. Никто не должен терпеть такое. Ты дурак, Ксенофилиус. Тянул с этим так долго…

Я осторожно подхожу ближе, поднимаю палочку. Он может только смотреть, и я буквально слышу, как у него в голове выстраивается единственный логичный сценарий: сейчас его прикончат. Это я-то…

— Профессор… — Голос предательски срывается. Откашливаюсь. — Северус… Тише, тише. Все в порядке. Вам никогда не причинят вреда в этом доме. Диффиндо!

Оставшиеся путы расползаются. Тянусь к шкафчику у лестницы, достаю склянку с густо-синим зельем.

— Сейчас будет неприятно, — говорю я, опускаясь рядом на колени. — Но потом станет легче.

Он бы сопротивлялся, но сил нет. Я медленно вливаю зелье — удвоенную дозу, конечно, толерантность к обезболу видна невооруженным глазом. Слишком много этого добра он за свою жизнь и сварил, и выпил... Он морщится, но потом, кажется, узнает вкус и запах. Давится, но глотает. Через несколько секунд тело немного расслабляется, черты лица смягчаются. Начинается озноб. Все правильно. Живой.

— Мобиликорпус!

Я снова поднимаю его. Да, знаю, ему наверняка тоже невыносимо это ощущение. Но что делать.

Лестница наверх узкая, крутая. Аккуратно. Надо в дальнюю комнату, там есть все необходимое. Матрас едва прогибается под ним, он почти ничего не весит.

Так… Люмос максима! Ох ты ж… Мать твою…

Рана чудовищная. Две рваные зияющие дыры, в глубине которых поблескивает что-то маслянисто-черное, пурпурный ветвистый узор от краев расползается по шее и дальше. Укус змеи-оборотня. Яд существа, насильно перерожденного, уже не живого, но и не умершего полностью. Скверна, вплавленная в плоть. Я видел такое раньше — раза три. Давно. Очень давно. В Мунго такое называли «адский вьюн». Это приговор. Это не лечат. В Мунго — не лечат. Выходят, гасят свет, закрывают дверь в палату и ждут, пока все закончится. Впрочем, слишком долго ждать не приходится…

Но что-то еще не так с этой раной. Кровь не выхлестывается из нее толчками, как можно было бы ожидать. Ее сдерживает тонкая паутинка, призрачная пленочка — слабенькое школьное «эпискеи», сотворенное… руками моей дочери. Ну конечно. Никто даже и не пытался бы, понятно же, что не сработает. Это как горный поток крыльями мотылька останавливать. А она попыталась, у нее больше ничего не было. И сработало — держится. Почему оно держится? Это его и спасло. Иначе он просто окончательно истек бы кровью за несколько минут.

Яд замедлен безоаром (и где она его только взяла в такой момент?), но тут даже безоара слишком мало. Ты сделала все, что могла, девочка моя. Он долетел. Дальше папа. В Мунго такое не лечат. Но мы, слава Мерлину, не в Мунго. Мы попробуем.

Вливаю все нужные зелья по протоколу. Плюс еще одно вне протокола. То самое. За которое меня из Мунго и выперли в свое время…

Но когда я подношу ладони, чтобы снять Лунину паутинку с раны и начать штопать всерьез, меня прошибает внезапное понимание. Осознание. Обычное «эпискеи» и впрямь не продержалось бы и минуты. Я годами отбивался от ее просьб научить, показать, передать древние секреты… Как я смог бы рисковать ею — после того, что стало с Селиной… Я не учил. Объяснял, что это запрещено. Придумывал глупые отговорки. Луна обижалась. Когда хоть кого-то из Лавгудов останавливали запреты… В этой паутинке я совершенно четко вижу влитый ею свет. Ее собственную жизненную силу. Я думал, что не научу ее — и все, проблема решена. Но проблема в том, что она умела это и так. Как с раннего детства умела разговаривать молча, без слов, задолго до школьного курса легилименции. Ей казалось, что все так делают, что это само собой разумеется. Очень удивлялась, когда выяснилось, что нет, не все и не всегда… Она вплела в свое «эпискеи» огромную часть души. И даже не заметила этого. «Возьми мое, возьми сколько нужно, возьми все — но не умирай. Дыши, только дыши. Я буду дышать с тобой. Я буду дышать за тебя. Я держу, слышишь? Только дыши…»

Что ж… Возьмите и мое, профессор. Возьмите сколько нужно. Но не умирайте. Теперь уж я вам точно не позволю.

Когда сделано все, что можно сделать сейчас, я, шатаясь, встаю, укрываю его старым одеялом с зелеными и фиолетовыми полосками.

— Спите, Северус. Вы в безопасности.

Что я еще могу сказать? Что он жив только благодаря чуду? Крыльям мотылька, преградившим путь смерти?

Он постепенно проваливается в сон. Я остаюсь сидеть рядом, слушая его дыхание и гулкий стук собственного сердца. Он не умрет. Не сегодня. Не в моем доме. Но спать будет долго, очень долго.

«Луна, Луна, — думаю я. — Почему ты всегда выбираешь самых раненых птиц?»

Мне не нужен ответ, я его знаю.

* * *

Окно зашторено, но не наглухо, дневной свет пробивается через щели.

Я уже видел это окно — и этот потолок. Значит, не приснилось. Значит, я действительно здесь. Чем бы это «здесь» ни было.

Пытаюсь вдохнуть глубже — и горло тут же напоминает о себе. Не так, как было раньше. (Насколько раньше? Не знаю… Ощущение времени отказало мне напрочь.) Это больше не та ослепляющая, кромешная боль, которую мне и сравнить-то не с чем. Теперь просто… больно. Терпимо. Уже что-то.

Сколько я спал? Час? Сутки? Несколько? За окном — день. Но какой?

Лавгуд сидит в кресле, что-то читает. Заметил, что я очнулся. Отложил книгу и смотрит. Наверное, я уже вот так открывал глаза, но потом проваливался обратно в забытье, и он теперь пытается понять, удержусь ли я на сей раз.

— Северус… — Голос у него тихий, спокойный. — Вы с нами. Хорошо.

С вами? С кем — с вами? Я не с вами. Я ни с кем. Я сам по себе. Всегда был сам по себе.

Пытаюсь ответить. Губы двигаются, но звука почти нет. Что-то сиплое, жалкое. Пробую еще раз. Горло горит, но слова все-таки слабо пробиваются — как сквозь наждак:

— Сколько…

— Двое суток. — Он встает, подходит ближе. В руках склянка. Опять зелья. — Не пытайтесь пока много говорить. Вот, это не восстановит связки сразу, но ненадолго станет легче — насколько это возможно. Знаю, у вас много вопросов, вы же все равно их зададите, не так ли?

Он подносит склянку к моим губам. Я мог бы попытаться отвернуться. Мог бы отказаться. Но какой смысл? Я уже выпил все, что он в меня влил за эти двое суток. Хотел бы отравить — давно бы отравил. И у меня на самом деле много вопросов.

Вкус травяной, горьковатый. И нынешнее зелье я тоже не узнаю. Оно холодит, это неожиданно приятно.

— Война… — хриплю я. — Чем…

— Война закончилась. — Он снова садится в кресло. Не слишком близко, не слишком далеко. — Поттер жив. Волдеморт — нет.

Так… Так-так-так, подождите. Темный Лорд мертв? Окочурился? Насовсем, целиком?

— Это… правда?.. Проверяли?..

— Это правда. Без всякого сомнения.

Я должен что-то чувствовать. Облегчение? Радость? Что чувствуют нормальные люди, когда узнают, что вечный кошмар прекратился?

Я чувствую… пустоту. Огромную, гулкую пустоту. Где-то там, в глубине, есть что-то еще. Чего я пока что не могу ни разглядеть, ни назвать по имени.

Двадцать лет. Почти двадцать лет — ради этого момента. Ради того, чтобы эта тварь наконец сдохла. Чтобы невыносимый Поттер сделал то, что должен (как он выжил-то?). И вот…

Я не знаю, что сказать, так что говорю о другом.

— Магия крови… — Каждое слово царапает горло, несмотря на зелье. — Почему вы… Зачем…

Не могу закончить. Слишком много вариантов. Слишком мало дыхания.

Он долго молчит и смотрит в окно. Взвешивает фразы. Он явно собирается сказать мне куда меньше, чем знает, и сейчас тщательно отбирает нужное. Из него вышел бы, пожалуй, неплохой шпион. Поразительно.

— Луна попросила меня сделать все возможное, — говорит он наконец, — я делаю. Ваша жизнь важна для нее. А вообще, должен заметить, мало кто сейчас способен распознать магию крови, да еще в вашем тогдашнем состоянии.

Ну отлично. Я его, кажется, тоже удивил.

И это все? Вот так просто? Луна попросила — и он делает?! «— Папа, спаси для меня этого мерзавца, будь так любезен! — Без проблем, дочь, конечно, разумеется, раз уж он тебе зачем-то сдался…» А сам после Азкабана как труп ходячий, одни глаза, космы и балахон. Серьезно?! В самом деле существуют такие отцы?!

— Ваша дочь… зачем она…

— Понимаете, Северус… — Он переводит взгляд на меня. — Луна порой видит что-то, чего не видит больше никто. Иногда это мешает ей жить. Иногда — приносит кому-то пользу. А иногда — и то и другое сразу… Да… Она была здесь, — продолжает он после небольшой запинки, — этой ночью. Утром заглянула к вам перед возвращением в Хогвартс. Там много работы. Раненые, разрушения. Но она вернется. Тогда и спросите у нее.

— Вряд ли я заслуживаю… — слова вырываются сами, сиплые, рваные, — …чего-то… из этого.

— Может быть, — говорит он все так же спокойно. — А может быть, вопрос только в том, что я могу сделать. Что может сделать Луна. И что мы выбираем делать.

Я не знаю, как реагировать на эту напыщенную чепуху, как к ней относиться. Они выбирают… Как будто это в их власти…

— Вам нужно отдыхать. Но сначала поесть и чай. Вы двое суток на одних зельях. Сейчас принесу.

Он поднимается, шелестя балахоном, доходит до двери, но вдруг останавливается и произносит, не оборачиваясь:

— Когда Луна была маленькой, она постоянно приносила домой всякую покалеченную живность. Воронов с перебитыми крыльями. Сов, ударившихся о стекло. Однажды даже притащила фестраленка с вывихнутой ногой. Я лечил. И никогда не спрашивал ее — зачем. Ответ всегда был очевиден.

Он выходит, я слышу, как шаги удаляются от приоткрытой двери.

Вот, значит, как. Вот кто я теперь. Просто ворон с перебитым крылом. Подобранный странной девочкой, принесенный ее странному отцу.

Это… почему-то не так унизительно, как могло бы быть. И какой-никакой, но это ответ.

Закрываю глаза. Потолок надоел. Все — надоело. Волдеморт мертв. Я жив. Я не знаю, что делать с этим. Не знаю, что делать с этой жизнью, которая вдруг — впервые — принадлежит только мне. Не Дамблдору, не Темному Лорду, не долгу, не клятвам.

Просто мне.

Это обескураживает больше, чем все остальное.

Шаги звучат снова. Ксенофилиус возвращается с подносом, на котором едва дымятся две кружки. Ставит поднос на тумбочку рядом с кроватью.

— Маленькими глотками. Не торопитесь.

Я пытаюсь хоть как-то приподняться. Руки дрожат, не слушаются. Черт. Черт! Ни в одной мышце все еще нет даже минимальных сил.

— Не напрягайтесь, слишком рано. Я помогу.

В голове вспыхивает воспоминание: девчонка Лавгуд… Луна… шепчет вот это же «Я помогу» — и заталкивает мне в горло безоар. Надо же, запомнила. Слушала меня на уроках, получается. Откуда у нее безоар, кстати?

Наконец я кое-как полусижу, опираясь на подушки. Можно хоть комнату осмотреть.

Ксенофилиус придерживает чашку с бульоном. А потом и чашку с чаем. Других вариантов справиться с трапезой у меня нет.

— Это не навсегда, — говорит он. — Пройдет. Но несколько дней придется потерпеть.

После первого глотка — уже куда менее мучительного, особенно если сравнить с безоаром, — я чувствую, как тепло спускается внутрь, и это… хорошо. Это просто хорошо. Допиваю все мелкими глотками, как он сказал.

— Спасибо. — Слово выходит странным, чужим. Но не сказать было бы свинством.

Он кивает. Потом уносит чашки, возвращается в свое кресло, берет книгу.

За окном — день. Обычный, мирный день. Где-то там — Хогвартс, руины, раненые, погибшие. Где-то там — Поттер, с моими воспоминаниями в голове. Где-то там — разрытая могила Дамблдора и труп Волдеморта (или что там от него осталось). Где-то там — Луна Лавгуд, для которой почему-то важна моя никчемная жизнь. А я тут. В чужом доме, в чужой кровати. В чужой реальности.

— Вы будете… — голос снова срывается, — …держать меня здесь?

Ксенофилиус отрывается от книги.

— Я буду лечить вас здесь. Потом сможете уйти или остаться, как пожелаете. Когда сможете. Двери не заперты, Северус. Никогда не были.

Я киваю. Больше ничего не могу сказать. Горло устало. Я устал.

Он снова утыкается в страницы. Чокнутый Лавгуд, издатель «Придиры». Человек, которого я списал в категорию безобидных, но раздражающих дураков много лет назад. Человек, который сейчас спасает мне жизнь.

Война окончена. Волдеморт мертв.

Я засыпаю с этими словами. Они кружатся в голове, как бессмысленные подвески под потолком. Дурацкие. Непривычно легкие. Невозможные.

* * *

Она сидит в углу комнаты, прямо на полу, поджав ноги. Наблюдает, как я работаю. Как медленно и осторожно возвращаю к жизни ее кошмарное сокровище. Мантия у нее порвана, щека чем-то испачкана, руки все в царапинах. Глаза огромные, как у лемура. Моя маленькая девочка, прошедшая через ад. Мне сейчас не до того. Но — можно подумать, я смог бы не заметить, как ты на него смотришь! Я целитель, Луна. Я вижу не только мышцы и сосуды. Я вижу нити.

И я, конечно, виноват в том, что произошло. Только я и виноват. Надо было учить тебя… Учить правильно обращаться со своим даром, дозировать его, учитывать последствия… Я не учил. Пытался уберечь тебя от тебя же, боялся… Вот и добоялся. Вот и не уберег.

Ты ведь не просто поделилась с ним жизненными силами, как сделал бы любой грамотный мастер старой школы, как делал и продолжаю делать прямо сейчас я сам. Ты уловила, как из него сквозит невыносимым для тебя небытием, — и залатала пролом. На ходу. Схватив то, что подвернулось, что выглядело для тебя достаточно прочным. Я штопаю шею, а ты попыталась заштопать суть… Это опасно, дочка. Неотменимо. Это навсегда. Если он умрет, кусок твоей души — светящийся, живой лоскутик — уйдет вместе с ним. И ты — неявно, едва заметно — но перестанешь быть той, кто ты есть сейчас. В тебе появится трещина… А если он выживет… то до последнего вдоха будет носить внутри частицу тебя. И это изменит его. Постепенно, трудно, через сопротивление и отторжение чуждого, через перерождение и утрату многих определяющих для него вещей. Возможно, больных и искаженных, но — тех, за которые он привык держаться. Так это работает, если перейти грань и вложить больше, чем допустимо. Знает ли он? Чувствует ли? А ты?

Накладываю повязку, на сегодня все. Завтра продолжим. В глазах у Луны немой вопрос: «Можно?» Ей необходимо с ним поговорить. Сказать что-то важное, что нельзя откладывать даже на несколько часов. Поздняя ночь, а он еще очень слаб… В любой больнице это было бы немыслимо. Но — к черту протоколы. Пусть она скажет то, что должна. Я киваю: «Пять минут, не больше! Свет потом погаси!»

Нет. Не гаси свет, моя девочка. Только не гаси свет.

Мне не слышно, о чем они говорят. Я просто сижу и смотрю на дверь. Жду. Луна выходит ровно через пять минут. И я понимаю: она больше не может быть сильной. Больше пока что не нужно быть сильной. Она сказала.

И от того, что и как она сказала, что-то пришло в движение.

Сейчас она будет долго плакать и захлебываться словами. Объяснять мне, что происходит. Что, как она думает, происходит. Потом она уснет — и до утра пролежит в одной позе, не шевелясь, дыша почти неслышно. Посреди тихого, молчащего дома. И все это время громадные, изъеденные коррозией шестеренки некоего незримого механизма будут греметь, скрежетать, щелкать, заедать, но упорно набирать ход.

* * *

Я стал привыкать к этому… Руки Ксенофилиуса над моей шеей, шепот, забытые почти всем магическим миром слова — текучие, ни на что не похожие, — запах жженых трав, приглушенный свет. Каждый раз после этих сеансов в горле становится чуть меньше битого стекла. Я чувствую это даже сквозь зелья, сквозь туман в голове, который, впрочем, тоже понемногу расступается.

Мазь сначала холодит, потом греет. Я, кажется, даже стал ждать этого ощущения. Так и не понял, что там в составе. Наверное, если спросить, Лавгуд расскажет, но я не спрашиваю. Пока что.

Она тоже тут. Как мне ее называть? Луна? Мисс Лавгуд? Просто Лавгуд? Лавгудов здесь двое, будет путаница. Видимо, все-таки мисс… Кто вообще придумал давать людям одинаковые фамилии?! И как мне с ней разговаривать? Ведь придется же разговаривать. Она сидит на полу поодаль, я вижу только силуэт. Разглядывает меня. Вот там и сиди, спасительница. Тут тебе не театр и не цирк. Хотя… Инкарцерус, надо же было додуматься! Вообще ни в какие ворота! В такой ситуации я бы использовал… А что бы я использовал в такой ситуации? В голову ничего не приходит. Да плевать, я бы в такой ситуации не оказался! Ну то есть — с ее стороны не оказался бы… Но надо будет все же спросить, где она добыла безоар. Интересно. Я не помню. Вряд ли она просто так с ним разгуливала на всякий случай, да и вообще штука редкая, на дороге не валяется. Я спрошу… потом. Когда пойму, как с ней разговаривать.

Ксенофилиус выходит, а она остается. Я закрываю глаза, можно притвориться спящим, не будет же она…

— Сэр!

О черт. Будет.

Она зовет тихо, но настойчиво. Сразу понятно — не отстанет. Отложить разговор на потом не получится. Упрямая девчонка. А с виду такая всегда была… отсутствующая. Не от мира сего. Все Лавгуды — не то, чем кажутся?

— Представление… окончено… Уходите… — выдавливаю я. Мда. Я надеялся, что голос будет повнушительнее… ну хотя бы послышнее… не это невразумительное шипение. Жалкая попытка отгородиться от решимости в ее взгляде. Конечно, она не купится и в покое меня не оставит. Но хоть как-то… Ладно, спрашивай… или я спрошу…

— Хорошо, — говорит она, — ухожу.

В смысле — «ухожу»?! Ты же хотела говорить! Ты собиралась говорить! А теперь — «ухожу»? Что ты собиралась сказать?

И вдруг она улыбается. Смотрит мне в глаза и улыбается.

Внутри меня что-то дергается. Потому что… Потому что…

Как я мог это забыть? Почему я это забыл? Потому что приказал себе.

Большой Зал, мое — директорское — место за преподавательским столом. Каждый завтрак, каждый ужин, каждое собрание — сотни глаз, и во всех — ненависть. Отвращение Гриффиндора, страх Пуффендуя, презрение Когтеврана, замешательство Слизерина. Я перестал смотреть в ответ. Зачем? Я знал, что там увижу. Всегда одно и то же. Коллеги, с которыми я работал годами, — скользят взглядом мимо, как по пустому месту. Я больше не человек. Предатель. Кукла Темного Лорда. Все правильно. Значит, я справляюсь. Значит, все идет как задумано.

И среди всего этого — девчонка Лавгуд. Она смотрела прямо, не моргая. И улыбалась. Городская сумасшедшая, блаженная. Она, разумеется, просто бредила о чем-то своем, придуманном — посреди этого адского дурдома. Но почему, входя в Большой Зал, я первым делом сканировал стол Когтеврана? Почему с такой жадностью, в которой толком сам себе не признавался, ловил этот глоток воздуха в вакууме? Единственная точка в пространстве, где я видел что-то другое. Где я что-то видел. Я хватался за этот взгляд, пока Кэрроу чавкали рядом, а МакГонагалл поджимала губы. Я был жив те полсекунды улыбки, которые тайком воровал у безумного ребенка.

А потом, после Рождества, она исчезла. По школе поползли слухи, что Пожиратели перехватили ее в Хогвартс-экспрессе после каникул и отвезли в Малфой-мэнор. Говорили, что это она вместе с другими болванами вроде Лонгботтома каждое утро расклеивала в Большом Зале и на лестницах листовки про сопротивление режиму Кэрроу. Кого-то из этого дебильного клуба по интересам даже как-то поймали, прятался с утра пораньше с пачкой полиграфической ерунды под пуффендуйским столом. Детский сад, конечно. Но Малфой-мэнор… Я знал, что там происходит. Я знал, кто там гостит. Я был уверен, что она погибла. Наводить справки означало бы вызвать подозрения.

Тогда я убрал воспоминание о ней. Вычеркнул. Заблокировал. Оно мешало. Требовало внимания.

А теперь она улыбнулась — специальным образом. Подчеркнуто. Очень доходчиво. Так, что все блоки разлетелись. И собирается уходить. Вон уже отцовскую палочку взяла, сейчас свет потушит и уйдет. Ну нет.

— Мисс Лавгуд… вы ведь… хотели что-то… сказать…

— Я сказала все, что хотела, сэр. Вам нужно спать. Вы же разрешите прийти утром?

Можно подумать, тебе в твоем собственном доме требуются какие-то разрешения! Нет, не разрешу прийти утром! Говори сейчас! Я сам разберусь, когда мне нужно спать, а когда не нужно! Почему ты тогда смотрела и улыбалась? Сейчас это совершенно точно было мне, ты не оставила шанса думать иначе. А тогда? Тогда тоже? ТОЖЕ?! Мерлин, эти Лавгуды сведут меня с ума! Получается, я годами ни хрена не видел и не понимал ни про одного из них.

— Нокс! — Темнота затапливает комнату.

— Черт с вами… приходите утром…

Мне нужно понять, что происходит. Разобраться, что она такое. Что у нее в голове.

За дверью какие-то звуки… Она говорит с отцом… Она… плачет? Ну точно. Тролль знает что. То улыбается, то рыдает. И что такого случилось? Пока она тут сидела, пирог сгорел? Маятник. Качели. Как она вообще выжила с такой психикой? Или это тоже игра и не то, чем выглядит? Я уже ничего не понимаю. Пусть приходит утром, да. Теперь уж точно пусть приходит поговорить. Вопросов у меня к ней все больше.

Пусть улыбнется снова. Прежде чем уйдет совсем.

* * *

Я решил, что утро в этот раз начнется позже обычного. Ночь оказалась для дома слишком непростой. Не обязательно подрываться с рассветом после такой ночи. Можно дать ткани пространства чуть больше времени на восстановление. Понадобится еще.

Новый день — это следующий шаг по той дороге, к которой никто из нас толком не готов. Но других дорог для нас в мире не осталось.

Поднос привычно тяжелый: две склянки с зельями, миска бульона, протертое почти до состояния жидкости картофельное пюре, кружка молока. На лестнице тихо поскрипывают ступени — надо бы заняться ими... когда-нибудь.

Стучусь в комнату. Понимаю, что, даже если ответ и будет, через закрытую дверь я его не услышу. Так что стучусь скорее для приличия.

Свет в комнате мягкий, приглушенный. Пациент мой не спит. Этот упрямец как-то умудрился уже поставить подушку вертикально и принять почти сидячее положение. Для него очень важно хоть что-то делать самостоятельно, даже если сил на это тратится непозволительно много. Лицо все еще мертвенно-бледное, под глазами тени, но взгляд яснее, чем вчера. На шее повязка, темные пятна от мази проступили наружу, но только от мази, больше не кровит. Отлично.

— Доброе утро, Северус, — говорю я как можно будничнее.

Он оценивающе скользит глазами по подносу. Пытается сдержанно вздохнуть, но получается что-то вроде свистящего фырканья. Хрипит:

— Полагаю, отказаться не выйдет.

— Увы. — Я киваю. — Но вы же не из тех, кто бросает начатое на полпути. Особенно если промежуточные результаты столь очевидны. — Показываю на подушку за его спиной. — Впечатляет. И все же буду крайне признателен, если вы в ближайшие дни пока обойдетесь без таких подвигов. Я, конечно, далек от мысли про инкарцерус, но искушение порой возникает.

Уголки его рта подергиваются. Что ж, засчитаем за усмешку или ухмылку. А еще он, кажется, разочарован моим приходом. Не в том смысле, что я пришел, а в том, что пришел именно я. Он ждал не меня. Ясно. Ждал. Ничего, подождет еще немного.

Я придвигаю поднос ближе. Он упорно пытается взять кружку сам, пальцы дрожат, все еще не слушаются. Ложка же и вовсе инструмент покруче любой палочки: совершенно ясно, что очень быстро она окажется на простыне. Он будет своевольничать и сопротивляться мне всякий раз, пока не одолеет эту задачу. И однажды одолеет. Но еще не сейчас.

Делаю вид, что занят зельями (одну склянку необходимо взболтать, другую открыть и дождаться, пока выйдет пар) и не замечаю ни этих его попыток, ни их полного провала.

— Позвольте, — говорю негромко. — Скоро будете сами, обещаю. Слово лекаря.

Он напрягается, но кивает. Снова разрешает помочь (уж так и быть). Глотает, привычно замирает, пока проходит первый спазм. Я уже не прошу его «потерпеть» — это слово он прекрасно знает и без меня. Как облупленное. Но видно, что готовился он к большему дискомфорту. Заживает, заживает.

— Вы не обязаны… ничему соответствовать, — добавляю после паузы. — Я ухаживал за тяжелыми больными столько часов в жизни, наверное, сколько вы преподавали. Это моя работа. Я в курсе, что силы и координация движений возвращаются медленно, тем более после таких сложных повреждений. Это не слабость и не изъян — просто этап. Нормальный, ожидаемый. И кроме меня никто не увидит.

— И кроме… вашей дочери, — выдавливает он.

Ага.

— Ну и кроме нее, да. Но она тоже привычная, детям целителей приходится видеть многое… Луна спит, — сообщаю я, как будто бы не меняя тему, как будто просто пришлось к слову. — Вчера был очень тяжелый день. Я не стал ее будить.

Взгляд его по-прежнему направлен куда-то мимо меня, на край одеяла.

— Понимаю. — Он старается, чтобы голос звучал ровно, усиленно делает вид, что его это не касается.

— Она придет позже, — добавляю так же легко, словно между прочим. — Она… очень хотела с вами поговорить.

Он снова изображает что-то вроде усмешки:

— У меня, как видите, масса свободного времени.

Тон сухой, почти издевательский. Но под ним я вижу слишком явное облегчение, которое он то ли не в силах, то ли не считает нужным прятать всерьез. «Она не забыла и не проигнорировала, не передумала, не отправилась в Хогвартс или куда-то еще, она просто спит». Дочь, что ты ему сказала ночью? Чем зацепила настолько, что он теперь места себе не находит? До вашего разговора он тебя вчера и не замечал почти. Или дело в том, чего ты не сказала?

Надо сменить повязку, пока не присохла.

— Кстати, — говорит он вдруг, пока я обрабатываю рану и наношу лекарство заново, — эта ваша мазь. Она… любопытна.

А то! Еще бы! Конечно она любопытна. Мерлин, неужели в этом идиотском магическом мире нашелся кто-то, кто смог понять…

— Да? — Я не могу скрыть радость. — Чем именно?

Он слишком резко поворачивает голову, тут же морщится — пока что это больно, разумеется.

— Северус! Не вертитесь, пожалуйста, я еще не закончил!

Он как будто не слышит. И в глазах знакомый блеск. Тааак, у нас тут зельевар явился из глубин… Ну приветствую, коллега.

— Основа и запах узнаваемые. Текстура тоже. Похоже на летейский эликсир. Но действие… заметно иное по силе и качеству. И в составе есть отличия, которые я не идентифицировал.

Его сиплый голос оживляется. Это хороший знак. Кажется, для нас обоих это хороший знак.

— Ну да, — говорю я, — основа общепринятая. Но есть много доработок и изменений. Например, я никогда не использую белый асфодель — только ветвистый.

Он прищуривается.

— Ветвистый? Считается, что он нестабилен.

— Все нестабильное можно стабилизировать. И не сушить, добавлять свежий, пока не застыл сок на срезе. В третьей фазе действие усиливается. Там важно поймать момент, когда...

Он внимательно, почти жадно слушает. Уточняет. Я узнаю этот взгляд: так смотрят на что-то, что крушит в голове устоявшиеся догмы. Так смотрят те, кто сам уже проделывал это десятки раз. Он экспериментатор, ну конечно же. Можно было сразу догадаться. Мастер зелий, автор заклинаний. И вот этот-то ум использовали так… как использовали? Можно подумать, у них магов такого уровня завались… Да они наверняка даже не поняли, с чем имеют дело… Луна сказала, директор теперь МакГонагалл. Вот пусть хоть Минерва даст им чертей уже наконец. Всем этим замшелым бездельникам — министерству, Визенгамоту, Мунго… Всем. Минерва — это силища. И понимание. И сердце, в отличие от некоторых знаменитых покойников... С ней им придется считаться, хотят они того или нет…

Да, дочка. Теперь я понимаю, теперь я окончательно понимаю.

— Вы покажете, как готовите ингредиенты? — спрашивает Снейп после паузы. — Когда я…

Он запинается. «Когда я смогу встать?» У него внутри эта фраза, видимо, звучит как нечто немыслимое.

— Когда вы окрепнете, — заканчиваю я за него. — Конечно покажу. Потом. И подготовку, и формулу, и процесс. С радостью. У меня тут лаборатория в одной из комнат, вполне прилично оборудованная… для отшельника-еретика. И мне, знаете ли, в большинстве случаев бывает совершенно не с кем обсудить мою работу.

Он странно смотрит на меня и долго молчит.

Потом — это когда научится держать ложку. Когда пройдет первые три шага. Когда сможет спуститься по лестнице. Когда начнется какая-то новая жизнь. Другая. Не та, что была раньше.

Он сам, кажется, спотыкается об это «потом». Концепция «потом» не укладывается в его сознании. Он привык думать, что никакого «потом» для него не существует. В какой момент оно стало возможным?

— Лаборатория… Звучит заманчиво. Хотя пока что только теоретически.

— Договорились, — отвечаю просто. — Вы поправляетесь — я показываю. Все свои наработки, планы, записи и эксперименты. Кое-где я зашел в тупик, возможно, вы что-то подскажете, посмотрите свежим взглядом…

Он кивает. Медленно. Очень осторожно. Мы еще вернемся к этому разговору. Благо, свободного времени у него и впрямь изрядно.

— Посмотрю, как там Луна, — говорю я, поднимаясь. — И сварю кофе. Кофе — единственное зелье, рецепт которого я оставил почти без изменений.

Теперь он усмехается, не сдерживаясь:

— Да уж, если в порядке эксперимента добавить ветвистый асфодель в кофе, тогда и инкарцерус не потребуется, пожалуй.

— Интересная мысль! — смеюсь я. — Я ее обдумаю.

Он умеет шутить, оказывается. Я же в самом деле это слышал? Чего мы еще не знаем про этого человека?

Луна действительно проснулась. Придирчиво разглядывает себя в зеркало, смущается. Вчерашние слезы даром не прошли, ясное дело.

— Выспалась? Жалко было тебя будить…

Разумеется, не выспалась, но кто же признается. И есть она не хочет. Она хочет разговаривать. Или не хочет, но должна. Динамику их контакта я пока не очень понимаю. Но нить вот она. Натянута, вибрирует, светится. Теперь я вижу ее всегда. Теперь я буду видеть ее всегда.

— Значит, мне можно? На пять минут?

Иди, моя маленькая. Можно. Теперь можно и дольше. На целую жизнь дольше. Отчего-то сейчас это пугает меня не так сильно, как ночью, несколько часов назад.

Кофе вот только остынет. Ну и к черту кофе.

* * *

Дверь скрипит.

Перевожу туда взгляд. Ну вот. Пришла. Стоит у входа и не решается подойти ближе. Утром я понимал, что и как ей сказать. Но вместо нее появился Ксенофилиус со своими зельями, завтраком и рассказами про лабораторию. Я теперь и правда хочу посмотреть на его открытия и опыты, потому что, кажется, он… я не знаю… гений. Хоть и псих, конечно. Мне странно так думать о ком-то. Я никогда вроде бы… Но судя по тому, что у него получается — и как он это объясняет… В общем, он ужасно заинтриговал меня — и сбил с толку. И вот она пришла — а я снова не знаю, как себя вести.

— Лавгуд, у вас странные представления о том, когда у людей утро. — Надо сразу задать тон, не дожидаясь, пока она скажет что-нибудь сама. Черт! «Лавгуд». А вроде бы собирался — «мисс Лавгуд». Ну ладно. Уже сказалось как сказалось. Это важно? Или не важно?

Она в ответ просто смотрит — открыто, легко, без тени страха. Бормочет что-то там себе под нос. Странная, странная девочка.

— Рассказывайте, — говорю я. — Что там было. В Хогвартсе.

Это сейчас важнее всего. Я пропустил финал, выпал из истории. Почему я думаю об этом как о какой-то прошлой жизни, которая даже непонятно, была ли на самом деле?

Она рассказывает.

Сдержанно. Спокойно. Без эмоций, без пафоса. Это… неожиданно удобно. На такую речь легко наслаивать собственное знание контекста. Не надо продираться сквозь чужую истерику.

Лонгботтом убил Нагайну мечом Гриффиндора. Звучит как бред сивой кобылы в лунную ночь. Но что у нас тут теперь звучит иначе? Главное — змея сдохла вместе с Повелителем. Туда и дорога. Обоим. Смешно: от новости про смерть Волдеморта по-прежнему ничего кроме пустоты, но вот смерти Нагайны я рад. По-настоящему.

Лавгуд говорит — я отмечаю детали, сопоставляю. Тихо сами собой проставляются галочки в незримом внутреннем списке: да, это сработало. Вот тут шло по плану. Вот здесь — нет. Поттер, как всегда, импровизировал на грани идиотизма — и, как всегда, умудрился не погибнуть. Непотопляемое недоразумение. Интересно, Дамблдор знал, что Поттер выживет? Это тоже часть плана? Знал — но мне выдал мерзость про необходимую жертву? Чтобы спровоцировать на… на реакцию? Чтобы я повелся, сорвался, как мальчишка, и позволил себе устроить перед ним истерику с вызовом патронуса? Чтобы Поттер потом увидел воспоминание об этой позорной сцене и гордо отправился прямиком в победители и герои, думая, что идет умирать? Или Дамблдор не знал — а значит, не учел часть факторов, просчитался? И где он в таком случае еще просчитался? Скольких людей определил в необходимые жертвы в результате своих просчетов? Еще вопрос, какой из вариантов хуже. И есть ли предел… Меня передергивает.

Понимаю, что Лавгуд уже давно молчит, а я задумался и молчу тоже. Она завершила рассказ и терпеливо ждет.

— Вы кое-что забыли, — говорю я наконец. — Пропущена одна увлекательная глава…

Слова дальше сами льются, вязкие, едкие. Наверное, она не заслуживает такого допроса. Не она виновата в том… в чем мне хочется обвинить хоть кого-нибудь. Но за то, что я до сих пор жив, ответственна именно она. Она приняла это дикое решение. И мне действительно нужно понять…

— Что на вас нашло? Почему вам взбрело в голову спасать врага?

(И почему, почему ты раз за разом смотрела и улыбалась тогда, черт тебя подери?!)

Сейчас должно что-то быть. Обычно люди что-то такое выдают. Обида. Слезы (я уже знаю, плакать она вполне умеет). Оправдания. Пространное рассуждение о добре и зле — ну или о благодарности и неблагодарности.

Вместо этого — тихое, слишком быстрое:

— Я знала, что вы не враг!

Ерунда! Ничего ты не знала! Никто не мог ничего знать!

— С чего это вы взяли?

Она сворачивается внутрь себя, как улитка. Судорожно подыскивает слова — и не находит. Или как раз находит?

— Сэр, пожалуйста… я не могу… Это… не моя тайна.

Самое интересное, что она не врет. Она точно как ее отец — говорит правду, но не говорит всей правды. Она что-то отфильтровала, что-то важное. Возможно, самое важное. Но больше не добавит ни слова про свои источники, хоть режь ее. Не ее тайна. Не подкопаешься. То есть, получается, Поттер еще не видел воспоминаний, а она уже спасала не Пожирателя смерти, а… кого? Лавгуд, кого ты спасала, а?

— И насколько же глубока ваша осведомленность?

Она начинает выкладывать последующие факты, все так же тщательно их фильтруя. Про Поттера, про омут памяти, про высокие речи и громкие планы.

Я слушаю и чувствую, как во мне поднимается старая, ядреная, неконтролируемая взвесь — презрение, усталость, злость. Нестабильная, но очень хорошо знакомая.

Как я ненавижу все это. Ненавижу каждое мгновение, каждый дюйм, каждый поворот этой истории. Как они мне осточертели — Волдеморт, Поттер, Дамблдор, МакГонагалл, полудурок Драко вместе с его скользким папашей, вечно заламывающей руки мамашей и чудовищной теткой, весь этот проклятый Хогвартс, все его гиппогрифы, фестралы, драконы, студенты и прочая нечисть, весь этот проклятый магический мир… Пусть отправляются в пекло все сразу! Дружными рядами! Чтобы духу вашего в моей жизни больше не было… раз уж у меня все еще есть какая-то моя проклятая жизнь…

А больше всех я ненавижу себя — за то, что я для них и теперь такое подходящее орудие. Надоели, надоели, надоели! Лавгуд тем более надоела со своим всепрощением и всезнанием! Какое мне дело до ее придурочных мотиваций? Какая разница, кого она там себе вообразила и кому улыбалась? Почему она до сих пор тут? Пусть идет уже рыдать на груди у папочки: отвратительный, несправедливый профессор Снейп — бесчувственная мразь, вон каких гадостей наговорил на ровном месте! Мало? Сейчас добавит еще! И это после всего, что она для него…

— И когда же вы побежите докладывать, что зверушка оказалась живучей? — спрашиваю холодно. — Когда собираетесь испортить им праздник? Я получил ответ на свой вопрос! Что там полагается… слава? Хотя зачем вам слава? Значит, деньги? Убирайтесь, ну!

Она замирает и втягивает голову в плечи. Как будто я ее ударил. Мерлин… Что я за… Зачем…

А это еще что такое? Невозможно… Это заклинание? Или проклятие? Или что?!

Мы одновременно обрушиваемся в кошмар. В мой кошмар. Или ее? Или у нас с ней одинаковые кошмары?

Большой Зал. Преподавательский стол. И я директор. Нет, нет, нет, черт, нет, только не это. Что угодно. Лучше уж в Визжащую Хижину, но только не это. Кэрроу, взгляды в сторону, взгляды мимо, черные волны ненависти. Воздух закончился. Я закончился. Передо мной воронка, бездна, которая давно меня заждалась. Сделать шаг — и… Просто сделать шаг. Но я чувствую что-то, какую-то силу, какую-то опору, которой совершенно неоткуда здесь взяться. Поднимаю глаза. Да. Лавгуд. Она сидит за когтевранским столом, смотрит не моргая, прямо на меня. Сквозь весь этот мрак. Не улыбается, нет. На этот раз — нет. Просто… смотрит. Видит. Держит.

«Убираться? Даже и не надейтесь!» — упрямо говорит она. Молча. Не словами. Но я ее слышу.

Нет никакого Большого Зала. Никакой воронки. Есть комната, кровать, ловцы снов, шары, свисающие с потолка. И есть странная девочка, которая держит меня за руку. Схватила и держит. Вполне реально. За ту самую руку — меченую.

— Не смейте! — кричит она. — Вы себя не знаете!

А ты, выходит, знаешь лучше? Да? Да?!

Странное дело — я не отдергиваю руку. Я могу. У меня уже достаточно сил, чтобы рвануться, оттолкнуть, прошипеть: «Не трогайте». На это хватило бы.

Но — нет.

Потому что в тот миг, когда она прикасается, происходит что-то еще.

Не вторжение. Не посягательство.

Наоборот.

Все эти годы я чувствовал себя… разодранным. Дело не просто в игре на две стороны. Разорванным вдоль: один слой — Дамблдору, другой — Волдеморту, третий — Поттеру. Слой — Лили, слой — Хогвартсу. Матери, отцу. Вине. Памяти.

Я давно перестал понимать, где заканчиваюсь собственно я и начинаются они. Сплошные дыры, протечки, щели, сложная система зеркал и ловушек, куда все равно через легилименцию, воспоминания, приказы и клятвы ввинчивались, вгрызались чужие голоса.

Она сидит рядом, обхватив тонкими пальцами мою руку. И слои вдруг склеиваются, границы восстанавливаются. Не бетонный бастион, нет. Тонкая, едва различимая линия. Хрупкий контур. «Вот здесь, вот это — я».

Не знаю, что она делает. Как она это делает. Не ощущаю никакого заклинания. Никакого магического давления.

— Вы себя настоящего забыли, спрятали, другого взамен придумали. Он морок, он умер. Он не нужен. А вы — живой, вы — нужны…

Может, вот это оно и есть — заклинание? Может, просто я ничего не знаю про такую магию? Может, здесь какие-то штуки, стихийные, изначальные, еще более древние, чем заговоры ее отца?

Целый. Цельный. Я не помню, когда в последний раз это чувствовал. Возможно, никогда. И мне кажется, что, если она уберет руки, все это развалится обратно.

— Нужен? — шепчу я. — Да кому я нужен?

Ужас в том, что я знаю ответ. Но не знаю, что мне с ним делать. Хорошо, что она не отвечает.

— Запомните раз и навсегда, Луна Лавгуд. Нет никакого «другого». Это я — морок. Это я — умер.

Я уже не понимаю, верю ли я тому, что произношу. Я привык так думать.

Она не спорит. Не бросается переубеждать. Не толкает никаких высокопарных речей.

Просто держит. Дело было не в том, что она тогда улыбалась. Вообще не в том.

В конце концов дверь приоткрывается и в проем просовывается знакомая взлохмаченная голова Ксенофилиуса.

— Дочь, у тебя совести нет, — как бы недовольно ворчит он, но понятно, что он никогда не сердится на нее всерьез. — Прошло полтора часа, ты мешаешь работать…

Луна вздрагивает. Но отпускает не сразу. Только после его мягкого, суетливого: «Иди, иди! Там кофе, но холодный, придется новый варить… Потом придешь еще, да? Отдохни, малыш, теперь вот зелья, потом всем надо отдохнуть, а потом придешь еще, конечно», — она осторожно разжимает пальцы.

И когда ее ладони исчезают, я чувствую, как этот странный зыбкий контур внутри меня дрожит и опасно натягивается.

Но не рвется.

* * *

Он пишет в книгах. В моих книгах! На форзацах, на полях, поверх текста, где попало. Чернилами. Это катастрофа! Варварство! Он ругается на авторов, он (значительно реже) скупо хвалит авторов и соглашается с ними, вычеркивает куски, красным исправляет опечатки (опечатки, Мерлин!), вписывает свои комментарии и замечания, добавляет кривые рисунки, схемы и формулы. Я много лет собирал эту библиотеку! Разыскивал лучшие издания, редкие экземпляры, расставлял по алфавиту, заносил в каталог, пылинки сдувал… К тому же мне очень помогал Лесли, который обнаружил в себе талант к поиску настоящих раритетов (его знают уже, кажется, во всех книжных лавках, на всех тайных букинистических рынках, во всех антикварных магазинах). И все это бесславнейшим образом прямо на моих глазах превращалось в кучу почерканной макулатуры.

Но когда я попытался возразить, Луна отрицательно замотала головой и посмотрела с такой мольбой, что я сразу опомнился и одернул себя. Ну да, ну книги. Но если человеку, чтобы вернуться из могилы, жизненно необходимо испортить библиотеку стоимостью в несколько тысяч галеонов, что ж теперь сделаешь. Будем считать это жертвоприношением… не знаю кому. Покровителю несносных пациентов.

Снейп действительно сразу заметно ожил, когда смог читать. И еще заметнее — когда перо в пальцах более-менее стало слушаться… Я не сразу обнаружил, как именно он «работает» с моими книгами. Но, судя по всему, он делал так всегда, всю жизнь. Ему даже в голову не приходит, что можно взаимодействовать с книгой иначе.

А потом я вчитался в его каракули — и осознал, что теперь этой библиотеке цены нет. Там очень много интересного, местами просто ошеломляющего. Мне немедленно захотелось заняться проверкой некоторых высказанных им гипотез.

А еще он совершенно не признает никаких научных авторитетов. Просто бальзам на душу.

Вот «Основы регенеративной магии» Берча. Давний, когда-то непререкаемый труд, который и до сих пор востребован и пользуется уважением среди целителей и зельеваров. Несчастная книжка выглядит так, будто ее пикси истоптали. Почти каждую формулировку, каждое утверждение Северус либо обвел, либо перечеркнул, либо снабдил ехидной пометкой на полях: «Эмпирически не подтверждается», «Автор на самом деле не отличает некротизацию от апоптоза или с какой-то целью придуривается?», «Опасно для больных, но выгодно для больничной статистики». Поперек предисловия выведено: «Противопоказано при нормальном функционировании мозга».

Я смеялся минут десять. Вспоминал, как однажды, не выдержав накопившихся сомнений, попытался спорить с самим Берчем на его лекции (мне было шестнадцать). И как он надменно выставил меня из класса, обозвав во всеуслышанье нахальным ослом.

Если Снейп таким же образом «откомментирует» труды Герберсона и Фипчена (тоже те еще индюки были, мир их праху), я окончательно почувствую себя отомщенным. Пускай уж тогда хоть черкает, хоть страницы выдергивает из чего угодно.

Я отвел его в лабораторию… когда? Через два, кажется, дня после того, как он впервые попытался встать с кровати. Нет, не «отвел» в прямом смысле, хотя, конечно, надо было бы сделать именно так — или, положа руку на сердце, подождать еще. Неделю. Или полторы. Он едва держался на ногах, но возражать и переубеждать было бессмысленно. Я шел на полшага позади, готовый подхватить, если его снова накроет головокружение. Но Северус уперся: «Вы же видите! Я вполне способен дойти сам!». Бледный, как полотно, шатается, задыхается. Вижу, вижу, да, как не видеть. Дошел, кстати. С остановками, с передышками, цепляясь за перила, за стену, за воздух, но дошел. Упрямства и силы воли в нем чрезвычайно много, непонятно, где они только помещаются в этом истощенном организме.

Лаборатория у меня — бывшая гостевая комната в конце коридора (без Селины гости в этом доме стали редкостью). Маленькое окошко, две печки (одна еще работает, вторая служит подставкой под котлы), столы (заваленные колбами, рецептами, коробочками, бумажками с записями, чем попало), стеллажи с ингредиентами и флаконами, травы под потолком, банки с этикетками, банки без этикеток (это я зря, конечно, но — не успел разгрести), старые фолианты… Ну… да.

Первое, что он произнес, переведя дух и оглядевшись:

— Интересно. Думал, будет хуже.

Как я понял, это был максимальный уровень любезности с его стороны.

Потом он осмотрел один из моих котлов, покрутил в руках так и этак, днище поразглядывал, покачал головой:

— Вы варите свои эликсиры в этом?

Интонация непередаваемая, разумеется.

— А что не так с этим? — Я даже как-то обиделся за котел. Нормальный котел. Столько лет служит мне верой и правдой!

— Ничего. — Он поставил котел обратно. — Просто… время. Много времени. Стенки истончились. И скоро будет дыра — вот здесь, взгляните. Может протечь. Может рвануть. Может обжечь. Могут нарушиться пропорции.

Я взглянул. Ну что, пришлось просить Лесли добыть новый котел. Точнее, три котла — остальные Снейп, естественно, тоже забраковал.

С тех пор мы работаем вместе — каждый день.

Северус превратил лабораторию в поле боя. Он спорит всегда. Со мной, с Герберсоном, с Фоницетти, с чертом лысым, с самим собой. Каждое мое «так бывает» он встречает приподнятой бровью и сиплым вопросом:

— Откуда вы это знаете? Из «Придиры»?

Каждое «так принято» — пресекает:

— Мало ли где и что принято! В больнице святого Мунго принято увольнять вольнодумцев, например...

Он замечает то, чего я не видел. Структуры, повторяющиеся в разных формулах. Зависимости, которые я чувствовал, но не мог поймать и зафиксировать. Лазейки в старых заклятиях, позволяющие обойти «запреты» и «невозможности».

Я, в свою очередь, подталкиваю его туда, куда он не привык соваться. В область рискованных и порой, на его взгляд, абсурдных сочетаний. В случайные варианты, в «а что будет, если…». В интуитивное ощущение готовности и совместимости материала.

Он сначала просчитывает и моделирует, потом проверяет на практике. Я сначала делаю, потом описываю то, что получилось. Ну, и разгребаю последствия, конечно.

Я смотрю на наши записи — на его резкие, чеканные формулы рядом с моими витиеватыми пометками — и думаю, что, пожалуй, никогда еще моя жизнь не была настолько осмысленной. Я ученый. Не шарлатан, не фокусник, не безумец, не сумасброд, как пытались доказать многие самодовольные светила. Ученый. Мои методы — работают. Всегда работали. Но в связке с совершенно другим, почти противоположным подходом они приобрели ясность и объем, которых мне недоставало всю жизнь.

И мне… хорошо. Очень давно мне не было так хорошо в работе.

Кажется, это называется «быть понятым».

Нас трое в этом доме.

Три непростых человека, запертые в тесном пространстве, спрятанные заклятием доверия от окружающего мира. Три непростых человека, выстроившие между собой что-то непонятное, хрупкое и до дрожи необходимое всем троим. Дурацкое, необъяснимое, взаимозависимое сообщество, которое держится невесть на чем. Если шагнуть хоть сколько-нибудь не туда, можно наступить на чужую боль. Но пока что, к моему огромному удивлению, мы чаще находим новые траектории, чем подрываемся.

По утрам Северус всегда замкнут, но все равно выходит к завтраку. Луна каждый раз заново ищет подходы и находит их. И он изначально знает, что будет именно так, потому и выходит. Днем мы работаем. Вечером они разговаривают. Подолгу. У них своя история, своя совместная лаборатория — скрытая, невидимая и недоступная никому больше, даже мне. Об этом я стараюсь не думать слишком подробно, потому что мне страшно за всех нас. За то, что мы потеряем, если однажды все же подорвемся. Я вижу, что они сильнее и сильнее привязываются друг к другу. И что доверия — неявного, не проговоренного — между ними теперь больше, чем между каждым из них и всем остальным миром.

Это, с одной стороны, дает мне странное ощущение неотвратимой правильности происходящего.

С другой…

Луна рассказала мне про те воспоминания, которые Гарри показал ей и Гермионе Грейнджер. Про патронуса-лань. Про Лили Поттер.

«Всегда….» Наверное, кто-то решил бы, что это красиво. Трогательно. Романтично. Хоть книжку пиши для чувствительных дамочек. Только вот за долгие годы вины, служения и самоотрицания его «всегда» превратилось в «никогда». Никогда больше. Никогда себя не прощу. Никогда не отпущу то, что умерло. Оно давно уже породило свору дементоров вместо патронуса. И я слишком хорошо понимаю, что рано или поздно те вырвутся наружу — в стремлении взять свое.

Я не знаю, о чем умолять Мерлина и всех ведомых и неведомых мне заступников: чтобы Луна в этот момент оказалась рядом с ним — или чтобы была как можно дальше, на другом краю Вселенной, куда не дотянется никакая так скрупулезно выращенная им тьма.

* * *

Хороший у них тут вид. Слишком хороший. Холмы, поле, лес на горизонте, серая полоска дороги. Небо. Можно смотреть часами. Дом Лавгудов изо всех сил старается выглядеть убежищем. Я изо всех сил стараюсь ему не поверить, не втянуться в это всерьез. У них тут хороший вид, да. Нельзя привыкать к хорошему.

Если долго смотреть в окно, картинка начинает расползаться, терять четкость. Цвета блекнут, контуры размываются, и остается, как обычно, одно и то же: лица, голоса.

Проблема не в том, что мысленно разговариваешь с мертвецами. Проблема в том, что невозможно перестать разговаривать с ними, даже если рядом с тобой реальные, живые люди. Люди, для которых ты почему-то имеешь значение. Это невозможно отрицать — они приняли меня, как… кого? Раньше я бы сказал с внутренней презрительной ухмылкой: как домашнего питомца. Но даже и тогда это не было бы правдой. Это было бы, возможно, моей правдой, но что-то изменилось. Я не понимаю, что именно и в какой момент.

Так вот: лица и голоса. Они привычно приходят и предъявляют права. И ты говоришь с ними, как говорил все эти годы, много, много лет. Но теперь у них не получается поглотить тебя полностью. Они больше — не ты. Точнее, это ты — больше не они. Ты их просто видишь и слышишь. И отвечаешь. Но ты больше не принадлежишь им безраздельно. Это заставляет периодически задумываться: а что, если однажды попытаться, набраться храбрости, трусости, наглости, смирения, не знаю чего еще — и не ответить?

Работа в лаборатории меня захватила. Руки слушаются еще так себе, трудно стоять, трудно (и долго) идти по лестнице вниз, потом вверх… Я уже выучил там каждую ступеньку. Но наконец можно не просто наличествовать в мире, как бревно, а как-то… оправдывать свое присутствие. Лаборатории здешней, конечно, до моей в Хогвартсе очень далеко. Но это лучше, чем ничего. Ксенофилиус позволяет мне там распоряжаться направо и налево. Он даже котлы заменил, когда я их не одобрил (и заклятый дом ему не помеха, надо же, у него есть некие свои каналы поставки книг и какого-никакого оборудования). Котлы и в самом деле были ни к черту, но это, конечно, немыслимо, я бы не позволил такого никогда. Я не подпустил бы чужака ни к своим колбам, ни к своим рецептам. А он делится — охотно, с азартом. Хотя я объективно не нужен ему там, он вполне самодостаточен, его разработки уникальны, способ мышления кошмарен, а результаты грандиозны. Но ему как будто тоже интересно делать что-то вместе, посреди этого хаоса и нашей с ним разнонаправленности и разноустроенности. И ему важно, что я вижу его масштаб. И, кажется, мне важно, что он видит во мне в первую очередь ученого, а не… все остальное. Ну вот такое равновесие. Допустим. В общем, я не собираюсь даже начинать анализировать, что и как, я просто работаю — и меня это полностью устраивает.

У них тут хороший вид, мирный. Нелепо мирный, да. Иногда я думаю, что Лавгуд… в смысле Луна Лавгуд… просто нарисовала этот пейзаж (она умеет, я кое-что видел). Нарисовала холмы, поля, небо, дом, окно, меня самого возле окна… всю эту мою невозможную, недопустимую жизнь. Она ведь… я не знаю… я должен был сразу спросить ее. Как только понял… вспомнил… Как она смогла… почему она… Я же физически ощущал — и воронку, и ее взгляд, и ее руки. Я знаю, что я видел! Она стояла на другом краю моей собственной бездны и смотрела так, как будто я — все еще я. Сквозь все это дерьмо! Полгода она делала это наяву — прежде чем провернуть то же самое в одном недобитом воспоминании и одной совместной галлюцинации. Черт! Что это было-то? Я каждый день говорю себе, что сегодня спрошу, точно спрошу. Мне нужно знать. Как минимум, мне нужно знать, что это за заклинания. Совершенно ничего известного мне хоть сколько-нибудь, ни на что не похоже даже близко… Я должен ее спросить... Но вечерами мы говорим о чем попало, пьем горячее вино — и я не спрашиваю. Потому что, если она ответит (что бы она ни ответила)… все это закончится. Лаборатория, работа, завтраки, во время которых я до сих пор веду себя как полный кретин: мне сложно есть при ком-то, но не только в этом дело... Разговоры, книги, камин, нарисованное окно в нарисованном доме… А если она не ответит, все это закончится тоже. И тогда… что? Идти стучаться в ворота Хогвартса: «Здравствуйте, Минерва, не найдется ли у вас немного смысла жизни для воскресшего бывшего директора?» Или что?

Но все-таки на один — не вопрос, скорее, опыт, но все же — меня хватило. Получилось, как говорят студенты, «стремно» (откопали же где-то словечко)... Ну, в общем… После нескольких часов работы подряд плечи сводит. Не то чтобы нестерпимо, но неприятно. В голову бы не пришло снимать это зельями, ерунда же, есть с чем сравнить. Но Луна видимо, почувствовала, я обратил внимание, что боль она вообще чуть ли не глазами видит. Или руками… Она просто подошла и притронулась. Надавила четко на центральную точку боли, зацепила ее, расплавила под пальцами. И только потом, словно перепугавшись, спросила: «Можно?» Конечно, я бы возмутился. Я бы ее прогнал. Что она себе позволяет?! Достаточно уже за меня руками хвататься! Тогда, сейчас… Завела себе привычку еще! Но вдруг я осекся, потому что осознал: это же способ, ну… изучить явление. Со всеми этими общими видениями. В прошлый раз я оказался не готов. Но теперь, зная, что так может быть, что так может работать ее прикосновение, у меня будет возможность наблюдать и анализировать, если оно снова... Так что я то ли кивнул, то ли сказал что-то… Ну, в общем, дал понять, что можно, да, можно. Какая несуразица, Мерлин… Потом только пришла мысль, что она ведь и раньше прикасалась… и в Визжащей Хижине, и здесь уже, пока я валялся полутрупом, а она упрямо рвалась помогать отцу в его врачевании. И ничего такого не происходило. Или происходило, просто я не понял, что именно? Дальше я подумал, что, когда разлетелся блок в моих воспоминаниях, она не притрагивалась — она улыбалась. В общем, черт знает как оно работает, видимо. Но понаблюдаем все же хоть как-то… Говорить, мол, нет, я передумал, не «можно», — было бы еще глупее, чем… чем все и без того было.

А еще позже я прислушался к себе и понял, что боль прошла. И в тот вечер не возвращалась.

Как и во все последующие вечера, когда я вновь соглашался на этот… мануальный эксперимент. Но никаких общих видений пока что больше не возникало.

Лавгуды что-то сделали со мной. Оба, каждый из них по-своему. Возможно, я неправильно формулирую. Возможно, это должно звучать как «что-то сделали для меня», но… Я не могу думать об этом, не могу отважиться спросить себя напрямую: Снейп, что с тобой не так? Ответ ускользает от меня. Как призрак, которого замечаешь только краем глаза, но направленным взглядом — никогда.

Так что я час за часом смотрю в окно и пытаюсь разглядеть в холмах и дороге — за вечно приходящими лицами и голосами — следы краски или цветного карандаша. Но все выглядит невыносимо настоящим. Пока что. У них тут хороший вид.

* * *

Я ожидал осложнений — но не таких. Не такой силы. Могли быть тошнота, рвота, головная боль. Ну бессонница, ну тики какие-нибудь в лицевых или шейных мышцах, ломота в суставах перед сменой погоды. Но не этот кошмар. Когда сегодня Снейпа скрутил приступ, я сначала даже растерялся от какого-то тупого недоумения: почему это происходит? Почему вот так, с настолько лютой интенсивностью? Это выходило за рамки моих опасений.

Счастье еще, что я — по случайности — оказался близко и смог сразу принять меры. Дом уже спал, но я засиделся над книгой до глубокой ночи. А потом пошел за чаем и обнаружил потерянную Луной сережку. Выпала, видимо, во время ужина, а она не заметила. Ну я и поднялся туда, наверх, чтобы отнести ей, потихоньку на тумбочку положить. Тогда-то и услышал звуки в соседней комнате. Тогда-то и началось. Луна через минуту тоже проснулась и примчалась. Взяла себя в руки, помогала как могла. Отважная девочка моя…

Я не уверен, что понимаю, с чем мы имеем дело. То есть зелья действовали, заклинания работали — но было что-то еще. Что не реагировало ни на какое лечение и заставляло уже купированные симптомы возвращаться круг за кругом. Как будто в организм встроено какое-то проклятие, запускающее цикл снова и снова. И мне показалось, что сам Снейп не был сильно удивлен, когда очнулся. Как будто уже сталкивался с подобным. Он спросил: «Что со мной было? Обморок?» Я ответил: «Приступ». А он только коротко кивнул, мол, ага, понятно, ну бывает. Надо бы потом аккуратно расспросить его, но в какой-то подходящий момент, чтобы мне ненароком голову не откусили за попытки лезть куда не следует.

Луна была в ужасе — и осталась в ужасе после. Теперь она будет постоянно бояться, что это случится снова. И страх за него сделает связь между ними еще прочнее и очевиднее. Интересно, когда она его полюбила — до того, как натянула свою невозможную нить, или после? Где там причина, а где следствие? В общем-то, это не так и важно, просто интересно. Но вот об этом я никогда и никого спрашивать не стану.

Она наверняка сейчас прокралась к нему комнату и сидит там, сторожит его сон. Когда я уходил к себе, в ее глазах это намерение было чуть ли не буквами прописано. Знакомыми такими буквами, с завитушками там, где их быть не должно. Ну что ж. Дети вырастают. Селина, ты видишь? Наша девочка выросла. И она выросла невероятной. Даже невероятнее, чем мы себе представляли.

* * *

Утро наваливается ощущением сильного головокружения и мутной дурноты… Это что, похмелье? Я вчера напился, что ли? Со мной такого не бывало уже сто лет. Ну не сто. Семь. С момента поступления Поттера, да. А вчера я пил… горячий шоколад, вон чашка на тумбочке. Недопитая, остывшая. Что-то я не припомню случаев в мировой истории, чтобы от шоколада у кого-то похмелье наступало…

О, черт… Ясно. Картинки одна за другой вспыхивают в голове — и я сразу вспоминаю, как и почему возник ночью этот самый шоколад… Странно, дрянь накатила на сей раз сильнее и резче обычного. Я всегда понимал заранее, что вот оно, сейчас начнется. Успевал дойти до спальни в Подземельях, лечь. Если накрывало в лаборатории, запирал дверь изнутри и ложился на пол. Если на задании… ну, там приходилось импровизировать, но все равно… Сознания точно не терял — ни разу за все девятнадцать лет… Просто судороги, потом тремор и тошнота. Встал, пошел. Ничего особо ужасного, хотя создает определенные неприятные неудобства, конечно. Нагайна, чтоб ты сдохла заново, это ты мне подарочек оставила? Твой яд приключений добавил, а? Вот же мерзкое отродье. Не зря ты мне с первой встречи не понравилась. И что, теперь так каждый раз будет?

Помню, что Лавгуд опять тут надо мной шаманил. Запах жженных трав до сих пор в комнате стоит. Потом Луна принесла шоколад. Потом сидели еще сколько-то, у нее глазища были на пол-лица, видимо, я ее крепко напугал. Кажется, так себе вышло зрелище… Ксенофилиус все шептал и шептал что-то себе под нос, от чего стало в сон клонить. И склонило-таки.

Лаборатория на сегодня явно отменяется, для работы надо голову ясную иметь, а не вот это… что у меня сейчас вместо нее. Но нужно хоть из комнаты выползти… Сколько времени вообще?

Встаю, жду, когда окружающая обстановка перестанет болтаться и покачиваться во все стороны. Так. Шоколад и холодный сгодится, допиваю чашку. Руки слушаются, остальное поправимо. Сейчас сконцентрируюсь, соберусь — и пройдет. Ерунда.

Часы висят между полками и окном, прямо над огромным старым креслом (именно так и никак иначе его тут все и называют: «огромное старое кресло», — в доме вообще много вещей с собственными именами). Чтобы узнать время, надо осторожно повернуться к часам. Кресло и впрямь огромное. Я однажды видел Слагхорна в его… гм… мебелемагической форме, так вот он был поменьше, поменьше. Сидит теперь в моих Подземельях, заправляет на моем факультете… скотина такая. Впрочем, должен же кто-то…

Ага. Все-таки утро, нормально. Часы на месте, кресло на месте… А в кресле…

Мерлин… Какого черта она тут делает?! Замоталась в плед целиком и спит, снаружи только нос, прядь светлых волос выбилась — и вон рука свесилась, на пижамном рукаве вышивка: бархатцы, латук, цикорий.

Она вот так всю ночь провела? Отец ее ушел, а она осталась? И он позволил? Или он ее специально посадил дежурить? Так уже прошло все. Черт знает что.

Разбудить? Или пойти позвать Ксенофилиуса, пусть сам с ней разбирается? Что мне делать?

Я подхожу ближе и смотрю на эту нелепо и беззащитно торчащую из складок пледа руку. Просто стою и смотрю, как дурак. Ты же понимаешь, да? Ты понимаешь, почему она здесь? Ты очень сильно ее напугал. Очень. Сильно. Она боялась — не тебя, за тебя. И не ушла. Она не просто осталась, она не смогла оставить… Кто-нибудь когда-нибудь делал хоть что-то подобное… для тебя? Возможно, мать. Давно. Я не помню.

Со мной что-то происходит. Это все последствия приступа, симптомы. Конечно. Только я… я не могу их идентифицировать… черт! Или это снова тот самый необъяснимый эффект вроде внезапных видений. Что-то такое. Ты собирался быть наготове, когда оно снова проявится. Изучать, анализировать. Ты наготове, Снейп?

Она ворочается, но не просыпается. Только угол пледа сползает с ее лица, и теперь ты можешь смотреть, как дурак, не только на руку, но и на лицо. На бледные щеки, на приоткрытые во сне губы... Что? Ты когда-нибудь целовал девушку, Снейп? Что?! Ты идиот?! Ты о чем вообще?! Девушку, которая смогла тебя не оставить…

Я думаю одновременно несколько мыслей. Во-первых, надо позвать Ксенофилиуса. Надо выйти к завтраку, пить чертов чай, есть чертов омлет или что там. Надо что-то сделать, чтобы не сделать того, чего делать не надо. Во-вторых, вот эту последнюю фразу ты сформулировал как какой-нибудь косноязычный Лонгботтом или того хуже. В-третьих, ты, кажется, бредишь, возможно, у тебя жар. В-четвертых… а что бы она… как… если бы… если бы ты все-таки…

Вот тогда бы она и ушла. Может, снова разрыдалась бы… Или разозлилась… отпихнула бы тебя, послала куда подальше со всеми твоими умными мыслями и грязными мыслишками… Ты увидел бы отвращение в ее глазах. Тогда она бы тоже тебя оставила. Определенно.

Или нет?

Или нет?!

Я не могу. Не могу.

Потому что она почти ребенок? Потому что она твоя ученица (хоть и бывшая, скорее всего)?

Потому что я должен знать наверняка. Но невозможно знать наверняка.

Она ворочается снова, открывает глаза. Еще не замечая меня, долго выпутывается из пледа, встает неловко, еле слышно охает — видимо, ноги затекли... И вот наконец поднимает взгляд и застывает.

Я понимаю, что должен что-то сказать. Но слова закончились. Совсем. До дна.

Она смущается, говорит:

— Извините, сэр… я беспокоилась. Я просто хотела убедиться, что все нормально. Вы сердитесь?

Я сержусь? Как я могу на нее сердиться? Я просто стою и смотрю, как дурак.

Она в замешательстве. Она не понимает, что с тобой. Сейчас уйдет. Нет. Нет. Не дай ей уйти! Догнать в два шага, схватить за плечи, повернуть к себе… Ты должен знать.

Легилименс!

Что я делаю. Ты тварь, Снейп. Что ты делаешь.

Свет. Огонь. Ярко, слишком ярко. Я отворачиваюсь. Пока что.

У меня слишком много вопросов, начнем с других.

Образы и фразы мелькают с немыслимой скоростью. Вот она утром в Большом Зале Хогвартса прячется под столом с пачкой листовок. Ты нежданно приперся туда и разрушил ее миссию, она не успела расклеить все. Она прячется и внимательно смотрит на тебя. Вроде бы ничего такого, ты просто сидишь в пустом зале, один. Не на что там смотреть. Но она видит… нет, не твою какую-то там историю. Она видит твою расколотую душу, которую ты теперь видишь тоже — ее глазами. Дамблдор утверждал, что тебе-то убийство не навредит, ты же просто поможешь безнадежному старику умереть и спасешь придурка Малфоя от… именно от того, на что она смотрит. Навредило-таки, выходит. Дамблдор снова просчитался. Или и не считал особо. Или там и без того уже было колото-переколото, задолго до… Вот он, ее источник информации: ты сам. Вот чью тайну она хранила от тебя же. Орден Мерлина величайшему окклюменту современности! Темный Лорд не смог раскусить тебя за девятнадцать лет, но за полсекунды раскусила шестикурсница, сидящая под столом. Браво!

Вот она тебе улыбается — с той стороны воронки. Это мы проходили. Ты поспешно хватаешь свой глоток воздуха и отводишь взгляд. Но она не отводит. Она никогда не отводит взгляд, пока ты в ее поле зрения. Она видит все, что ты делаешь… на самом деле. Не бог весть что, но все-таки делаешь… И она… интерпретирует. Неужели все было настолько на поверхности? Почему тогда Кэрроу ничего не заметили, для нее-то вон как день ясно…

Вот тусклый и холодный подвал. Малфой-мэнор, конечно же. В тамошних подвалах ты никогда не бывал, слава Мерлину, не приходилось, только наверху. Но и так понятно. Она мерзнет, она голодная. На левой скуле кровоподтек — не очень свежий, заживающий. Ноги в ссадинах. Она не знает, что ее отца бросили в Азкабан. Поэтому, вместо того чтобы переживать за отца, она думает о тебе. Она за тебя боится… Пытается улыбаться тебе — даже оттуда. Не с другой стороны воронки — с другой стороны Англии…

Вот Визжащая Хижина. «Нагайна, убей». Она видит это все из-за груды каких-то ящиков. Волдеморт уходит. Поттер уносит воспоминания. Ты мертв. Она бросается к тебе и… Нет, не мертв. Не совсем. Она колдует, как-то латает рану, продолжает держать в тебе жизнь, сама толком не понимая как. Никаких древних заклинаний, в отличие от отца, она не знает, все очевидное и слабенькое… Черт, что она делает? Лезет ко мне в карман?! Вооот откуда безоар, ну конечно! Она и это заметила. Ладно, дальше все известно. На фестрала я смотреть не хочу, избавьте.

Сволочь, ты же делаешь ей больно. Развернись уже, получи свой ответ, который давно знаешь, и вали отсюда. Что тебе только делать-то теперь с этим ответом?

Ты разворачиваешься, да. Но не полностью. Смотришь краем глаза (или сознания?). Думаешь, там тоже призраки, которых не разглядишь открыто? Как бы не так.

И так же краем глаза, мельком, только на мгновение, даже не видишь, а улавливаешь… что-то. Что это за хрень, черт возьми?! То ли канат, то ли… щупальце, протянувшееся прямо от меня, из раскола, который она тогда разглядела, из ненасытной черной дыры — куда-то туда, к огню. Связь.

И мне становится не до ответов. Пазл складывается моментально. Вот что я такое. Вот что я сделал.

Она увидела меня в Большом Зале, все поняла и стала молча поддерживать — как умела. Улыбалась, посылала слабенький знак, что она здесь, она открыта, она понимает… И мой внутренний ад в это вцепился. Она мне улыбалась — и щупальце росло. Становилось прочнее. Она накладывала беспомощные заклинания на мою шею — а щупальце уже присосалось к ее свету, к ее сочувствию, к ее силе. Вот почему они сработали. Когда я провалился в кошмар, щупальце утащило ее следом. Вот вам и необъяснимое общее видение. Когда она схватила меня за руку и отказалась отпускать, весь этот ужас пустил корни в ее душе, в самой сердцевине. Я почувствовал себя целым, потому что давно и прочно перекачивал в себя ее жизнь. Я просто паразит. Пиявка. Вампир. Вот и все.

Она хотела меня спасти. Я чуть не убил ее.

Мне надо все же развернуться к огню целиком и увидеть эту дрянь ясно и в полный рост. Чтобы зафиксировать в памяти, рассмотреть в деталях. Чтобы уже ни на минуту до последнего моего вздоха не позволять себе забыть, как это выглядит.

И я разворачиваюсь. Но контакт прерывается. Она потеряла сознание.

Она лежит на полу, дышит. Я знаю, что это не опасно, что последствий не будет. Ей было больно, да. И это меня еще накроет. Потом. Когда я пойму, как быть дальше.

Я долго смотрю на нее. Наверное, слишком долго, потому что в конце концов являются они. Все сразу. Обступают со всех сторон.

Лили говорит: «А теперь что ты сделаешь, Сев? Снова будешь умолять о прощении? Она ведь не поганая грязнокровка. Она простит».

Джеймс Поттер встряхивает растрепанными лохмами и усмехается: «Ну что, Нюниус? Убедился? Мы были правы во всем. Ты грязное, подлое ничтожество. Жаль, что Римус не сожрал тебя еще тогда».

Дамблдор качает головой: «Вы мне отвратительны».

Чарити Бербидж, опрокинувшись в воздухе над столом, шепчет то же, что и всегда: «Северус, пожалуйста…»

Мать… молчит, отвернувшись к двери. Она будто собирается выйти из комнаты и делает несколько шагов, но ее догоняет отец. Хватает за плечи, рывком разворачивает… его глаза наливаются кровью. Тяжелая рука взмывает в воздух, кисть на лету собирается в кулак над ее лицом…

Хватит! Достаточно. Я понял.

Я понял.

* * *

Когда рано утром раздается стук в дверь моей комнаты, я сразу понимаю: что-то случилось. Потому что Луна стучит не так. (А Лесли вообще не стучит, он, несмотря на все мои просьбы, просто аппарирует туда, где я нахожусь в данный момент, без предупреждения — хоть в спальню, хоть в ванную.) И значит, это Снейп, больше некому.

И значит, что-то случилось. Он никогда так не делал прежде.

Открываю. У него лицо мертвеца. И этот мертвец смотрит мне в глаза и молчит.

— Северус, вам плохо? Зачем вы встали?

— Пойдемте со мной. — Каждое слово он проговаривает тяжело и отдельно, как будто ставит в промежутках точки. — С Луной все будет хорошо, ее здоровью ничто не угрожает. Но сейчас она на полу без сознания. В моей комнате. Я хотел перенести ее оттуда… куда-нибудь, но не решился. И из-за головокружения, и еще... есть причины. А мобиликорпус без палочки не применить. В общем… Пойдемте.

У меня внутри поднимаются паника и злость. Так, тихо, уймись. Если он говорит, что опасности нет, значит, ее нет. А с остальным разберемся.

— Что произошло?

— Я расскажу потом. Сначала осмотрите ее.

Наверное, с такой скоростью по этой лестнице я еще не поднимался.

Все так, как он сказал. Луна лежит на полу — почти у самой двери. Я вижу следы остаточной магии, вижу следы ментального воздействия, серьезного урона почти никакого, просто психическая перегрузка — но очень неприятная. Все, что сейчас нужно, — покой, одеяло и время.

Переношу ее на диван в гостиной, устраиваю там. Сердце колотится как сумасшедшее. Но единственный способ все выяснить и не наломать дров, — сохранять хотя бы видимость спокойствия.

— Давайте поговорим в коридоре. — Я стараюсь звучать максимально сдержанно. — Луна действительно будет в порядке, ей просто нужно отлежаться.

Мы выходим. Он явно пытается найти нужные слова, но у него не получается. Впрочем, я уже понимаю, что именно он применил, это он может не объяснять. Я не понимаю причин.

— Легилименция со взломом?

Он смотрит в сторону и кивает:

— Да.

— Почему?

— Ксенофилиус… Послушайте. Это сейчас не важно. Уже не важно. Позвольте мне не вдаваться в подробности, на это нет времени. Я просто сейчас должен очень быстро собраться… хотя собирать мне, в сущности, нечего… и уйти. Чем быстрее, тем лучше.

Да уж, рассказал... Я ничего не понимаю. Уйти он должен… Куда, Мерлин? Куда ему уходить? Недолеченному, с пустыми руками, с мертвым лицом… К тому же его считают погибшим, Визенгамот все еще заседает, а в магическом мире его знает каждая собака. Полный набор идеальных условий.

— Давайте успокоимся и все обсудим, хорошо?

— Здесь нечего обсуждать.

— Очень даже есть что обсуждать! Вы мою дочь довели до обморока — и дадите мне объяснения. — Голос мой по-прежнему спокоен, но я слышу себя со стороны и понимаю, что ни на миг не поверил бы такому спокойствию.

Он переводит на меня взгляд и замирает, словно решается на что-то. На какое-то признание.

— Хорошо. Вам нужны объяснения — вот объяснения. Луна заснула в моей комнате. В кресле. Утром я обнаружил ее спящей там и… испытал недопустимые чувства. На которые не имел никакого права. По многим причинам. Я не был уверен в какой бы то ни было взаимности, поэтому попробовал убедиться… таким способом. Легилименция доступна мне и в отсутствие палочки. Это было совершенно недопустимым решением. И каждая лишняя минута моего пребывания здесь увеличивает риск, что развитие событий приведет к недопустимым последствиям. Я должен уйти. Немедленно.

Я оторопело моргаю. Господи боже! Вот эта вся неподъемная груда слов — это о том, что он поцеловать ее захотел? Но зато выкатил все открытым текстом, ни сарказма, ни раздражения — ровно, четко, как на суде. Как показания дает — в качестве обвиняемого, разумеется. Сам-то себя обвинил уже. И все-то у него недопустимое — чувства, решения, последствия… Северус, люди целуются, так бывает. Никто еще от этого не умер. Но легилименция тут действительно так себе метод, это вы правы.

Вот оно и рвануло. Стоило ему на секунду почувствовать себя живым, как его дементоры выбрались из внутренней тюрьмы на свободу, закружились, завопили: «Недопустимо! Недопустимо!» Бедный, глупый, гениальный человек, да неужели же ты вообще не видишь, что происходит?!

— Ей будет очень больно, если вы уйдете. Возможно, мне тоже следует кое-что вам объяснить…

Он перебивает меня:

— Ей уже очень больно. По моей вине. Вы не понимаете…

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Я все решил.

Катастрофа. Он все решил, посмотрите. Решительный наш.

— Северус, это безумие… А если опять приступ? Как минимум вам нельзя прерывать лечение, это может плохо закончиться.

— Как-нибудь справлюсь… Я не сказал вам. Это ведь было далеко не в первый раз. Не так выраженно, но было. Дело не в яде или не только в нем. Дело… в метке.

Да. Я должен был понять сразу. Естественно. Метка. Палач умер, но его клеймо живо… И он терпит это десятилетиями? Без помощи, без лечения, без элементарного контроля за течением приступов?

— Мне нельзя здесь оставаться. Вы же видите, что я за человек…

— Вы хороший человек, Северус. Вы сорвались и обидели мою дочь, это правда, и я с удовольствием, уж простите, дал бы вам по морде, не будь вы моим пациентом. Но вы — хороший человек.

— Вы так думаете?

Он спрашивает как будто с надеждой. Как будто я сейчас отвечу — и это что-то изменит. Но он же все решил… От моего ответа не зависит ровным счетом ничего. Все равно отвечаю:

— Я так знаю. И это действительно то немногое, что я знаю наверняка.

Он сжимает губы до белизны, когда я произношу два последних слова. Я сказал что-то не то. Куда-то попал, куда не прицеливался.

— Ксенофилиус, давайте начистоту. Мы тут все втроем в эту игру заигрались. В хорошего человека Северуса Снейпа. Я сам чуть было не поверил.

В игру. Заигрались. Он отлично знает: все, что в этом доме творилось последние два месяца, было настоящим. Возможно, самым настоящим в его жизни. Ему некуда идти. Он не хочет никуда идти. Но все же уходит. Есть еще какая-то причина.

Он как будто слышит мои мысли, потому что вдруг добавляет тихо:

— Вы очень много для меня сделали, вы оба, и я благодарен. Правда. Со мной даже в детстве никто так не возился. Мне действительно было… тепло в вашем доме. Но проигравшие, как известно, выбывают.

У меня возникает смутное и тревожное ощущение, что он пытается мне что-то сообщить. Донести до меня какую-то мысль или историю. Но не может. И не сможет, потому что внутри уже выставил себе непреодолимый запрет. Он рассказал мне не все — и теперь хочет, чтобы я понял сам. Возможно, если бы я понял, мне удалось бы его остановить. Но я не понимаю.

— И что вы собираетесь делать?

— Ну, вариантов немного. Травник в любой магловской деревне пригодится.

Травник в магловской деревне! Он сам себя слышит? Вот такое будущее он себе придумал? К тому же до магловской деревни еще добраться нужно. И как-то там обосноваться. Быт-то он вроде бы знает, он полукровка, вырос в магловском поселке, Луна говорила. Но у него же вообще ничего нет! Ну что вот с ним делать теперь…

— Подождите еще десять минут, хорошо? О большем я не прошу. Десять минут. Я соберу вам сумку в дорогу. Хотя бы на первое время. Ладно?

Он кивает — и молча стоит, угрюмо уставившись на дверь лаборатории, пока я складываю в сумку склянки с зельями, завернутые в бумагу сандвичи, две бутылки с водой, пачку магловских денег (откуда она у меня? Я уже не помню, надеюсь только, что у них такие деньги все еще в ходу), что-то из одежды…

— Вот. — Я протягиваю ему сумку.

Мы вместе подходим к двери. И я даю ему еще одну вещь. Блокнот. У меня есть второй такой же. Если из первого вырвать лист, такой же лист пропадет и во втором. Если нарисовать на странице одного блокнота, например, кота, в другом появится такой же кот. Когда-то я сделал эту штуковину для Луны, когда та была маленькой первокурсницей посреди огромного Хогвартса… Она очень скучала по дому — и мы переписывались, рисовали друг другу разных смешных зверей с зубами, когтями, рогами и без.

— Северус… В магловских местах почтовую сову не найти. Если вам понадобится связаться со мной, напишите об этом здесь. Я прочитаю. И вы всегда можете вернуться сюда. В любой момент. Хоть прямо в следующий после того, как за вами закроется дверь.

— Спасибо. — Он берет блокнот, несколько секунд рассматривает его, крутит в руках, усмехается, потом опускает в сумку. — Едва ли я… Но спасибо. И я не вернусь.

* * *

— Тоби! — кричит снизу Джек. — Тоби! Для миссис Ферли порошки от башки еще не готовы? Она тут спрашивает.

— Еще с вечера готовы, забирай, — кричу я. Муж миссис Ферли страдает мигренью. Очень громко страдает. Когда собирается дождь или поднимается ветер, он зашторивает окна, ложится на кровать с мокрой тряпкой на лбу и стонет так, что это слышит, кажется, вся улица. Миссис Ферли бегает вокруг него с изменившимся лицом и называет «бедняжечкой». Это тоже слышит вся улица. Какое позорище.

Они меня бесят. Все до единого. Джек. Сосед Бобби и его жена Энни с тремя абсолютно одинаковыми розовощекими сыновьями лет пяти, оручими, как тролли в брачный период. Муж миссис Ферли. Сама миссис Ферли. Хозяйка паба миссис Транч, которая требует называть ее «мисс Транч», несмотря на вполне отлично существующего мистера Транча, вечно стригущего газон перед входом в паб. Полная (во всех смыслах) дура Дейзи, продавщица всего подряд. Без умолку болтающий мистер Джефферс, который раз в неделю, по воскресеньям, садится за руль своего грузовичка и уезжает в город к дочери на целый день — тогда в деревне становится немного тише. Хотя все равно остальные без малого восемьдесят человек населения продолжают беспрестанно мельтешить, размахивать руками, нести чушь, ругаться, одалживать друг у друга соль, табак и отраву для жуков, портящих цветы, и плести хитроумные (как им кажется) интриги. И болеть.

Все деньги Ксенофилиуса, оставшиеся после покупки бесконечных автобусных билетов и оплаты за комнату, я пропил. Не за один раз, нет. Просто в конце концов доехал до какой-то такой немыслимой глуши, что дальше и дороги-то уже никакой не было, и решил, что пора остановиться. Паб, церквушка, три десятка домов, что-то вроде продуктовой лавки, совмещенной с галантереей и магазином садового инструмента, аптека (которая, впрочем, не работала), кладбище и гордые развалины на месте неведомого мэнора — вот и все. Я снял комнату над пабом (проживание плюс ланч и вечерний чай, вполне достаточно). Хозяйка очень удивилась, когда я заплатил за месяц вперед: обычно залетные… как это называется… туристы платят только за три дня. Потому что автобус, на котором они сдуру сюда попали, уже ушел обратно — и теперь только через три дня пожалует снова, а эти идиоты слишком поздно осознали свою ошибку.

— На месяц? Вы уверены, мистер… ээээ…

— Смит. Тобиас Смит. Да, уверен. Может, и дольше останусь.

Хотя я не представлял себе никакого «дольше». На оплату второго месяца все равно не хватило бы. Может, я за этот месяц сдохну. Может, найду какую-то работу. Варианты одинаково привлекательные. Мне было все равно.

— Мистер Смит, да у нас и посмотреть-то не на что, и делать нечего… — Хозяйка взяла деньги, рассмотрела очень внимательно каждую бумажку и спрятала в карман передника. — А проблем с законом у вас, случайно, нет? Вы не скрываетесь от полиции, часом, а? Проблемы нам не нужны.

Я подумал: деньги она уже не отдаст, даже если я скажу, что меня разыскивают за убийство и ограбление принца Уэльского.

— Проблем не будет.

Первые два дня я лежал в своей новообретенной облезлой комнате и смотрел в потолок. Потолок был очень ровный, хоть и не очень чистый. Ни подвесок, ни колокольчиков, ни сушеных трав. Обедать не ходил, хозяйка и не настаивала. В комнату, впрочем, тоже еду не принесла. Как и чай вечером. Но на тумбе стоял кувшин с водой, а без всего прочего можно обойтись. К тому же, чтобы выйти, нужно было снова надеть эту кошмарную магловскую одежду. Ладно футболка. Но джинсы… Того, кто их изобрел, нужно было сразу скормить акромантулам. Вместе с изобретением.

На третий день я наконец вроде бы проголодался и спустился в паб к обеду. Еда состояла по большей части из вареной моркови, но это не имело значения, морковь ничем не хуже любых других составляющих. Вечером после чая я вдруг заказал полстакана огневис… виски. Полстакана виски. Это было каким-никаким, но занятием: между мелкими, обжигающими горло глотками можно было сидеть за столиком и разглядывать посетителей. Честно говоря, те не вызывали у меня ни намека на интерес, просто нужно было дать мозгу хоть какую-то работу. В тот же вечер, пересчитав свой капитал, я пришел к выводу, что могу себе позволить проделывать это весь понятный мне предстоящий месяц. А дальше — все равно. Виски было, наверное, отвратительным, но это тоже не имело значения.

На восьмой или девятый вечер моих наблюдений ко мне подошел один из завсегдатаев, пожилой одышливый магл с проплешиной на затылке. Уселся, не спрашивая разрешения, напротив меня, подпер кулаком подбородок и тихо, но с некоторым нажимом произнес:

— А ведь я тебя знаю.

Он был уже очень нетрезв — и находился как раз на той тонкой грани, когда дальше человек либо затевает драку, либо начинает изливать душу первому встречному и пускать скупую мужскую слезу. Я слишком хорошо знаком с повадками алкоголиков, к сожалению. Мне категорически не хотелось становиться свидетелем (а тем более участником) ни того, ни другого развития событий.

— Вы ошибаетесь.

— Знааааю! — Он заговорщически подмигнул и покачал воздетым вверх указательным пальцем. — Ты этот… каралев!

— Простите, кто?

— Каралев! Или как там… — Мой собеседник изобразил на лице работу мысли, после чего (видимо, от перенапряжения) заговорил гораздо громче. Другие посетители паба явно заинтересовались и стали прислушиваться к нашему разговору, предвкушая зрелище: у них тут мало развлечений. — В общем, ты тот мужик… писали, ты какого-то еще мужика грохнул, важного… А потом, что тебя самого какой-то важный мужик грохнул. А потом был, типа, суд, и там решили, что ты хоть и пришил того мужика, но вроде так надо было. Много чего писали… А ты, значится, живой, гляди-ка!

Этот разговор нравился мне все меньше и меньше. В общем-то, уже совершенно не нравился. Магл невозмутимо продолжал:

— А теперь ты вроде как герой. И каралев. — Он прокашлялся и торжественно провозгласил: — Вспомнил! Снейп тебя звать, так, что ли… Каралев ордена Мерлина первой степени!

Я остолбенел. Получается, я проехал через всю чертову Англию — магловскую Англию! — только для того, чтобы здесь, на краю географии, в заднице мира, меня тут же узнал в лицо первый попавшийся остолоп?! Он подосланный? Он сквиб? За следующие три секунды в голове промелькнуло штук восемь вариантов, что мне с ним сделать, прежде чем он продолжит говорить. Но у меня не было палочки. К тому же присутствие кучи маглов исключало открытое применение магии…

Вокруг громко заржали.

— Джек, отвянь от человека, а? — Хозяйка с угрожающим видом вышла из-за стойки. — Опять ты за свое!

— Чего отвянь-то, чего отвянь? Я дело говорю! В каждой газете его портрет напечатан! Только волосы длиннее там. И черная хламида какая-то надета. И шевелится он!

— Шевелится, ага! Портрет! Снова здорово… Иди проспись, бестолочь! Мэттью, не наливай ему больше сегодня! — Хозяйка развернулась ко мне: — Сейчас он вам, мистер Смит, еще про сову расскажет. Мол, эти газеты, где картинки шевелятся, ему сова каждый день приносит и в окно бросает. Или в дымоход. Он всем рассказывает — про картинки и про сову. Туристов наших пугает. Однажды даже припер сюда эти свои «газеты», кричал: «Вот, сами смотрите!» — и в пустую бумагу пальцами тыкал. Не обращайте внимания, мистер Смит. Он у нас немного того. — Она постучала пальцем по виску. — Не в себе. Вот и пьет как не в себя. Допился уже до горячки форменной. Жена его покойница, Люси, аптекарша наша, хоть как-то его в берегах держала. А как померла по весне, в марте, так совсем его понесло. Пытался сам аптекой заправлять, да куда там! Что бы он там понимал! Люси-то и в травах разбиралась, порошки делала, микстуры, примочки разные. Ну и из города привозила запасы серьезные — антибиотики, и для сердца всякие таблетки, и для живота, и нервы успокоить… Теперь самим приходится по каждому чиху в город мотаться. Бедная наша Люси…

Джека вывели, потом бурно и подробно обсудили (видимо, далеко не впервые) и его самого, и его аптекаршу, и в какое место сова засунет Джеку газету с картинками, если окно будет закрыто, а камин разожжен.

Я взял еще полстакана и поднялся к себе. Нужно было подумать. Нужно было очень хорошо подумать. Разобраться. Вот только Джека с его газетами мне сейчас и не хватало.

По всему выходило, что дело в Люси. В аптекарше-покойнице. Ведьма вышла замуж за магла, но не открыла ему, кто она такая? Потихоньку делала снадобья, продавала их в своей аптеке наряду с нормальными магловскими препаратами. Получала газеты — единственная ее связь с магическим миром. Потом умерла. А сова продолжила приносить почту. Видимо, Люси стирала мужу память, если он видел что-то лишнее. Или он был в курсе ее природы, а память она ему стерла один раз — когда поняла, что осталось недолго… Газеты выглядят пустой бумагой за пределами дома Джека. Значит, на доме заклятие отмены: ни один магический предмет, вынесенный оттуда, не сохраняет свойства снаружи. Как Джек до сих пор не притащил домой никаких собутыльников или… женщин… — непонятно. Там колдографии были бы видны всем. Но, может, Люси и об этом позаботилась. Чтобы не водил никого, балда.

Я спустился снова и направился к выходу. Ранние сумерки уже подступали, но до темноты было еще минут пятьдесят. Хозяйка окликнула меня:

— Решили прогуляться, мистер Смит?

— Да, посмотрю на вашу церковь.

— Хорошая церковь. Но вы там осторожнее, рядом-то кладбище…

Вот именно, миссис Транч, вот именно.

Могила Люси нашлась моментально — остаточной магией разило от нее футов на триста.

Вскорости обнаружился и дом. Точно. Кроме заклятия отмены дом обволакивало заклятие отворота: маглам очень не хотелось в гости к Джеку. Настолько, что они и мысли такой не допускали. Она была умницей, эта Люси. Она все предусмотрела. Кроме годовой подписки на «Ежедневный пророк».

Уже когда я вернулся к себе, до меня дошел еще один факт, о котором раньше не было времени подумать. Я же теперь этот… герой и каралев. Минерва добилась чего хотела. Меня оправдали и вручили свой дебильный орден. Посмертно. Такие молодцы. И черт с ними. И с их орденом. Пусть в дымоход себе его засунут.

Следующим утром я постучал в дверь. И, когда заспанный, страдающий Джек выполз на крыльцо и спросил, какого дьявола мне надо в такую рань, я очень внимательно посмотрел ему в глаза и сказал:

— Меня зовут Тобиас Смит. И никак иначе. Я фармацевт, и мне нужна работа. Давайте приведем в порядок вашу аптеку.

* * *

Мы стоим на перроне, возле двери в вагон «Хогвартс-экспресса», и молчим. Не разговариваем молча, а молчим молча.

А вслух-то очень даже разговариваем. Если посмотреть со стороны, все нормально, даже трогательно. Обычное прощание старшекурсницы с отцом перед учебным годом.

— Папа, не переживай, — говорит Луна. — Я же подготовилась. Я все сдам. Это же не ТРИТОНы, так, просто аттестация за пропущенный семестр. Ерунда.

— Конечно, ты все сдашь, — говорю я. — Я и не думал переживать. Ну, разве что самую малость.

— Мне пора, скоро отправление, — говорит Луна.

Я ее обнимаю — но даже в этот момент не чувствую и не слышу ее по-настоящему. Она молчит.

Она молчала два месяца лета — пока подолгу смотрела в окно, пока убирала на чердак свои картины, пока шарахалась от каждого появления почтовой совы на горизонте, пока повторяла вслух параграфы из учебников, пока тренировала новые заклинания оттуда, пока спрашивала, какой чай я буду, рассуждала о погоде, поддерживала светскую беседу с Лесли или бормотала во сне.

Я больше не мог выносить это молчание и предложил:

— Давай я начну тебя учить? Ты всегда хотела…

— Отлично. Давай, — ответила она спокойно.

Мы стали заниматься. Я дал ей книги — те, что нельзя было хранить в библиотеке вместе с остальными. Те, что были спрятаны в специальном саквояже, закрытом на замок и задвинутом в чулан. Я дал ей свои статьи. Мы каждый день практиковались. Пытались практиковаться. Она прилежно читала и учила записанное буквами на бумаге и пергаменте, пересказывала мне содержание и принципы действия, но, когда доходило до практики, у нее ничего не получалось. Ее это совершенно не расстраивало и даже, кажется, вообще никак не затрагивало.

— Наверное, завтра получится, — абсолютно ровным голосом говорила она, убирала палочку, закрывала книги и продолжала молчать…

Поезд издает пронзительный гудок. Луна машет мне рукой из окна вагона.

— Улыбнись! — мысленно прошу я. — Ну улыбнись же! Ты всегда улыбалась в этот момент.

Поезд трогается, она машет мне снова и утыкается в книгу.

На той волне в моем сознании, где она присутствовала едва ли не с первой секунды своего появления на свет, стоит оглушительная, плотная, звенящая тишина.

* * *

Тебе нужно произнести то, что ты произнести не можешь. Не должен, не хочешь, не имеешь права. Но обязан. Ты скован обещанием и Непреложным обетом одновременно, ни одна из сторон не оставила тебе выбора.

Он специально так встал. Спиной к открытому краю смотровой площадки. Можно обойтись даже без заклинания. Ему достаточно просто сделать шаг назад, но правила игры требуют другого. Убийцы. Жертвенной крови на алтаре. Тебя.

Палочка впервые в жизни не хочет тебе подчиняться. Она на это не подписывалась. Она видит тебя насквозь: ты до последней доли секунды не веришь, что действительно решишься выдавить, выплюнуть эти слова изо рта.

— Авада кедавра!

Он нелепо взмахивает руками, шатается, взгляд мутнеет. Сразу становится остро понятно, насколько он старый. Как он устал. Он отступает, делает этот шаг назад — свой последний шаг — и медленно, тихо летит вниз, вдоль всей Астрономической башни, до самой земли. Его жизнь окончена. Твоя тоже. Но он теперь отдохнет, а ты…

А ты знаешь, что сейчас проснешься. Это один из твоих повторяющихся кошмаров, ты выучил его наизусть. Сейчас картинка погаснет, ты откроешь глаза, рывком сядешь в кровати и будешь долго и тяжело дышать, удивляясь, что этот навык все еще тебе доступен. Так было уже десятки раз. Потом Тоби Смит вспомнит, кто он такой: фармацевт в деревенской аптеке. И пойдет составлять сборы и толочь в ступке ингредиенты для порошков…

Картинка гаснет, но вспыхивает снова. И ничего не закончилось, ты все еще на смотровой площадке Астрономической башни. Только теперь там нет ни Дамблдора, ни Пожирателей, ни Драко Малфоя. Там есть только она. Светловолосая, полупрозрачная, невесомая тень. Луна Лавгуд. Ты не произносишь это имя наяву ни голосом, ни в мыслях. Нельзя. Больше нельзя. У вампиров хороший слух.

Но она стоит там же, возле открытого края — не спиной, а лицом туда, к бездонной пропасти. И ей достаточно сделать просто шаг вперед. Тебе нельзя прикасаться к ней. Если ты прикоснешься, ты поглотишь остатки ее света. Ты и так уже навредил достаточно. Но если ты ее не остановишь (больше ведь некому, тут больше никого нет!), она сделает шаг.

Я пытаюсь пробиться через вязкий воздух, приблизиться. Она не должна стоять на этом краю… Мерлин, пусть она отойдет! Кто-нибудь, уведите ее оттуда! Но я не могу пошевелиться, как будто яд Нагайны снова лишил меня возможности двигаться.

Когда я все-таки наконец просыпаюсь, Тоби Смит никак не может вспомнить, кто он такой и как здесь оказался. Тоби Смит не фармацевт, не зельевар, не убийца и не герой, он просто медленно, тихо летит вниз, вдоль всей своей ядовитой жизни, до самой земли.

Этот сон впервые пришел в начале сентября. До этого, летом, мы с Джеком развели бурную деятельность, ремонтировали, красили, ездили в город насчет поставок медикаментов, заказывали новую вывеску, отмывали окна аптечного помещения, примыкающего к дому. Джек в трезвом виде оказался вполне… полезным. Звезд с неба не хватал, но очень скоро сообразил, что и как, и смог взять на себя практически всю организацию работы. Нанял мистера Джефферса с его грузовичком — раз в месяц они договорились ездить за пополнением запасов на какой-то специальный аптечный склад (и всю дорогу трещать без умолку, конечно). Мне осталась только практическая часть — препараты, которые я делал вдобавок к обычным магловским. Благо трав и разных других растущих, ползающих и прыгающих ингредиентов в окрестностях деревни было на все случаи жизни.

Честно — я увлекся. Это как будто было работой, но как будто и не совсем. Это давало возможность существовать, даже что-то зарабатывать, загружало голову и забирало физические силы по полной — так, чтобы не думать ни о чем. То есть вообще ни о чем. Разве что о половине стакана виски после рабочего дня.

Когда истек месяц моего проживания в комнате над пабом, я снял комнатку у Джека на втором этаже. (Миссис Транч вздохнула с облегчением: пока я занимал единственное помещение под сдачу, заплутавших туристов было некуда девать, приходилось пристраивать их на ночлег к кому-то из жителей — разумеется, небесплатно, — а жителям мог понравиться неожиданный и легкий заработок.) В доме пустовало несколько комнат, для одного Джека избыток места просто зашкаливал. И ему явно было очень одиноко. Так что он только обрадовался. Очень скоро я обнаружил, что Люси оборудовала себе не то чтобы полноценную лабораторию, но что-то вроде того. Там она делала свои снадобья. Там занялся этим и я. К тому же я получил возможность худо-бедно делать лекарства для себя: тело порой очень доходчиво напоминало, что за последнее время ему довелось пережить разнообразные неприятности.

А потом пришли эти сны. И больше не уходили.

* * *

Блокнот я проверял сначала два раза в сутки. Потом каждое утро. Потом раз в два-три дня. Примерно до середины он был заполнен нашей с Луной давней перепиской. Два года на тот момент прошло после гибели Селины. Луна поступила в Хогвартс. Лесли появлялся изредка, у него были какие-то свои дела. Я впервые за много лет остался один в пустом доме — со своими книжками, колбами, репутацией, временем и пространством. Не знаю до сих пор, кому были нужнее все эти смешные фразы и рисунки — маленькой Луне или мне самому. Кого больше спасали нарглы, морщерогие кизляки, бундящие шицы, брокусы, гелиопаты, еле-еле-фанты и мозгошмыги, которых мы тогда самозабвенно придумывали друг другу вечерами: я — в своей лаборатории, она — у камина в когтевранской гостиной. До середины блокнота странные звери, не существующие для всего остального мира, совершенно точно и на сто процентов существовали для нас двоих.

Теперь Луна молчала. Блокнот тоже молчал. Дальше были только пустые страницы. Раз за разом. Я пытался работать, но не мог ни на чем сосредоточиться. Вставал до рассвета и уходил собирать травы, но приносил грибы и коренья. Возвращался, раскладывал и развешивал собранное на просушку, потом вспоминал, что нужно было сначала вымыть. Заваривал себе чай, но садился за книгу и забывал про него. Обнаруживал остывшую кружку, заваривал заново — и пил прямо сразу обжигающий и едва потемневший кипяток, не выждав нужные минуты, забывая, о чем только что читал.

В этом доме все сломалось. Все стало не похоже на себя и не равно себе. Все вылетело из своих координат.

Пришла осень, и Луна уехала, собрав свои учебники и оставив другие книги. Она знала, что выносить их из дома нельзя. Но, я уверен, даже если бы было можно, она точно так же сложила бы их аккуратной стопочкой на моем столе. Она очень сильная, моя девочка. Она обязательно справится. Мы все справимся, просто потом, попозже. А пока что мы не справляемся.

Луна писала мне раз в неделю. Она прошла аттестацию, конечно же, ее перевели на седьмой курс. «Папа, у меня все хорошо. В Хогвартсе все время идут дожди, но это красиво. Я учусь, не волнуйся. Луна». Вот и все письмо.

Так проползли сентябрь и большая часть октября. Приближался Хэллоуин. Все мои немногочисленные отдаленные соседи наверняка уже наставили у себя во дворах и за окнами разнообразных страшилищ и исполинских тыквенных фонарей, чтобы те отгоняли злых духов. Я вырезал зубастую рожицу из тыквы величиной с крупную репу и водрузил на подоконник в гостиной. Размер был не важен: отогнать то, что с нами произошло, не сумел бы никакой фонарь. Просто хотелось, чтобы что-то светилось в темноте.

Утром 31 октября я открыл блокнот и привычно пролистал исписанные и изрисованные страницы, привычно ожидая увидеть дальше пустоту.

Четким, знакомым почерком там было выведено: «Ксенофилиус, нам нужно поговорить. Это срочно».

* * *

Ненавижу Хэллоуин… Кто бы знал, как я его ненавижу…

Было еще десять дней до конца октября, а маглы в деревне как с ума посходили. Да это от них самих нужно защиты выставлять, а не от неведомых «злых сущностей», которых они тут все как будто бы боятся! Повсюду теперь красовались клыкастые морды, уродливые существа с оголенными костями, пауки размером с тыкву, тыквы размером с гиппогрифа и драконы размером с… дракона. У магловской гигантомании все же существуют свои пределы. Кое-кто поставил у себя перед домом человеческие скелеты в неестественных для останков позах (я быстро выяснил, что это лишь имитация скелетов, но от этого идея стала выглядеть еще более дикой). Они думают, смерть — это весело? Интересно? Остроумно? Ну-ну. У меня для них плохие новости.

Двадцать девятого раскрашенная самым немыслимым образом и выряженная черт знает кем толпа ужасных детей разного возраста стала слоняться по деревне и пугать прохожих. Говорили, что потом, непосредственно в хэллоуинскую ночь, они будут ломиться в дома и требовать угощений. К тому же на площади перед церковью (помилуй их, магловский бог) планировалось некое костюмированное празднество.

Тридцатого вечером Джек притащил ко мне в кабинет здоровенную выпотрошенную тыкву с вырезанной на ней оскаленной мордой и свечкой внутри и примостил на окно.

Нет, это не вызвало у меня ожидаемого им восторга. Скорее, наоборот.

— Это еще что такое?

— Фонарь Джека, ну! — Он выждал несколько секунд, а когда от меня не последовало никакой реакции, добавил (впрочем, уже не с таким задором): — Ну ты чего, Тоби? Фонарь Джека. Я Джек. Это мой фонарь, смекаешь?

О, Мерлин. Дай мне сил.

— Ты Джек, и у тебя фонарь. Хорошая шутка. Тянет на шутку века.

Я представил, как завтра по деревне будут разгуливать развеселые компании, изображающие «силы зла», как они будут хохотать, скакать и вопить. Такие же бродили по Годриковой впадине, когда… когда… Я больше не мог оставаться посреди этого повсеместного сумасшествия ни минуты. Еще немного — и у меня бы просто взорвалась голова.

— Пойду пройдусь, пожалуй.

Джек, кажется, обиделся, но попытался этого не показывать.

— Ночь на дворе, эй! Темнотища! Вот, хоть фонарик возьми. Да не смотри ты так! Не этот. Обычный, с батарейками… Вот же ты все-таки, Тоби… — Он вручил мне широкую трубку с кнопкой и лампочкой.

Я шел по единственной улице деревни, пока она не закончилась и не уперлась во что-то — огромное и стылое. Я нажал на кнопку так называемого фонарика, в темноту ударил направленный луч. На ржавых петлях, прикрепленных к остаткам кирпичной арки, болталась створка кованых ажурных ворот в два человеческих роста. Второй створки, судя по всему, давно не было. В глубине за воротами виднелось полуразрушенное здание. Мэнор. Когда-то тут жил кто-то очень богатый. Вроде магловского Люциуса Малфоя. Но потом что-то пошло не так…

Вокруг наконец-то не было ни души. Я дошел до развалин, посветил на сохранившиеся окна, на резные тяжелые двери. Зачем-то дыхнул прямо в луч, стало видно, что изо рта идет пар. Было довольно холодно, руки уже начинали леденеть, но я готов был провести здесь и всю эту ночь, и последующие сутки, а то и замерзнуть насмерть, лишь бы не видеть их чудовищного во всех смыслах праздника.

Я выключил фонарик. Темнота мгновенно накрыла и развалины, и ворота, и меня самого. Было очень хорошо и правильно стоять вот так в полной темноте — и не видеть, не слышать, не чувствовать ничего.

Вдруг я краем глаза уловил еще какой-то источник света. Едва заметный, приглушенный, но… Я смотрел и не мог поверить. Этот свет невозможно перепутать ни с чем другим. Здесь?! Откуда?! Зачем чьему-то патронусу забираться посреди ночи в такую глухомань? В деревне точно больше не было магов помимо закопанной в землю Люси — я знал всех жителей в лицо и поименно, их было меньше, чем студентов на каждом курсе Хогвартса. Это был кто-то пришлый, не отсюда.

Я рванул на этот свет. Если увидеть патронуса, если понять, что это за зверь, то… Что тогда? Я не знал. Возможно, я надеялся понять, кто его послал и зачем. Кого или что он ищет.

Но все, что я успел разглядеть, — это распушенный хвост (лисица? енот?) и яркий, ослепительный ореол на сотню футов вокруг, до которого я все-таки успел добежать. И, переступив границу этого ореола, я увидел… что я увидел? Веревку? Как это назвать? Она выхлестывалась откуда-то из моего нутра, как кровь из раны, и тянулась дальше, дальше, туда, куда со всех лап сейчас уносился мой ночной гость. Она дрожала, как натянутая тетива. Она звучала. И светилась — сама по себе, не отраженным светом патронуса. Сильнее. Иначе. Она не была ни темной, ни опасной, она точно не была щупальцем. Она была чем-то. Потом ореол померк — и я вновь перестал ее видеть.

Не помню, как я добрался обратно. Была глубокая ночь. Джек громко храпел у себя внизу. Я постарался подняться тихо, чтобы не скрипеть ступеньками, зажег в своей комнате лампу и извлек из ящика стола блокнот Ксенофилиуса. Меня трясло. Из блокнота на меня смотрели кривоватые, фантастические звери, но среди них не было ни одного с распушенным хвостом и ореолом вокруг.

Неужели я… ошибся? Это возможно?

Мне нужно было знать наверн… Нет. Я не знаю, что мне было нужно. Но я точно не мог проигнорировать произошедшее. Мне нужна была… интерпретация, но сам я не был на нее способен. Мозг отказывался это обрабатывать.

Я долистал до пустой страницы, схватился за первую попавшуюся на столе ручку и написал: «Ксенофилиус, нам нужно поговорить. Это срочно».

До утра я сидел за столом и смотрел на блокнот — пока в конце концов под моей репликой не проступили чернильные буквы: «Северус… слава Мерлину! Где вы?»

* * *

Его занесло в окрестности Карлайла. Немыслимо. Я не знал, смеяться или плакать. Ну конечно, куда же еще-то!

С одной стороны, это черт знает где. Дальше нет ничего, только Шотландия. С другой — я там бывал. Давно — но, в отличие от очень многих мест, где глазу решительно не за что зацепиться, в Карлайле очень даже было за что. Еще как.

Там был камень.

Огромная гранитная глыба на самой окраине города, скрытая деревьями, в отдалении от дороги. И тысяча шестьдесят девять крайне неприятных слов, на этой глыбе высеченных. «Я проклинаю их голову и волосы на их голове, проклинаю их лицо, их мозг, их мысли, проклинаю их рот, нос, язык, зубы, лоб, плечи, грудь, сердце, живот, спину, их внутренности, ноги, руки, все части тела от макушки до пяток, спереди и сзади, снаружи и внутри…» — и так далее. Давным-давно, за полтора века до принятия Статута о секретности, местный архиепископ (и по совместительству один из сильнейших магов своего времени) Гэвин Данбар со всей подобающей христианину добротой подробно высказался в адрес грабителей и разбойников, регулярно разорявших город. На века так высказался, от души. Сначала помогало, потом (когда маглам в очередной раз понадобилось повоевать друг с другом) — не очень. Солдатам некогда обращать внимание на проклятия, у них приказ…

А камень так и стоит. Магической энергии в нем до сих пор изрядно, неуютной такой энергии. А маглы ничего вроде бы — то ли не ощущают, то ли привыкли. Я слышал, даже собираются его на главную площадь перетащить. Но это маглы.

«Камень знаете?» — написал я в блокноте, когда увидел слово «Карлайл». Естественно, Снейп знал камень. Идеальная точка для аппарации. Далековато, но дотянуться можно.

Там мы и встретились два часа спустя.

Физически он выглядел намного лучше. По крайней мере крепче. Что до остального — о да, нам точно нужно было поговорить.

Он просто смотрел на меня и молчал — как обычно, не мог найти точку входа в разговор, первую фразу. Еще секунда — и принялся бы злиться и прятаться.

— Вы изначально знали про… это? — спросил я, кивком показывая на камень. — Или потом уже обнаружили?

— Изначально я даже не знал, что это за место. В моей деревне названия не в чести, просто «поедем в город», «был вчера в городе»…

Ничего себе — «в моей деревне». Прозвучало это так запросто, как будто он и впрямь встроился в здешнюю жизнь. Как будто в ней на самом деле было что-то ценное для него. Или он очень старался себя в этом убедить.

—…но когда я впервые попал сюда с Джеком по делам, почувствовал сразу. Еще до границы города. Задолго. Потом увидел дорожный указатель с названием и вспомнил. И нашел его, конечно. Правда, уже без Джека. Тяжелая… вещь. Не найти было бы сложно — на весь Карлайл от него волны…

Да, именно так это и ощущалось. Волны темной, удушающей магии на весь Карлайл — и даже дальше.

— А кто такой Джек?

— Магл, у которого я живу. — Он усмехнулся. — Как говорится, у нас общий бизнес. С ним история поразительная, но это надо долго рассказывать.

— Я никуда не спешу. А вы?

— О, чем позже я сегодня вернусь, тем лучше. Хэллоуин, знаете ли, не входит в перечень моих любимых традиций, особенно в магловском прочтении… И если вы не собираетесь прикидываться нечистой силой, орать на всю округу и прыгать козлом, то я, пожалуй, предпочел бы вашу компанию на максимально долгое время.

Мерлин… Я с некоторым восторженным ужасом представил, как неведомый мне Джек пытается по-соседски, от доброты душевной, втянуть этого мизантропа в шумную и бестактную суету деревенского праздника… Кого в результате этих попыток следовало жалеть больше — было решительно непонятно.

— Могу вам гарантировать, Северус: ничего из вами перечисленного в мои планы не входит.

Я очень старался быть серьезным, но, кажется, от улыбки все же не удержался. Его самого стало как будто понемногу отпускать. Как будто он вспомнил, кто я такой.

— Чрезвычайно благодарен. А то начинало казаться, что нормальных людей в этом мире вовсе не осталось. — Он еще раз оглядел камень, сделал неопределенное движение рукой, словно хотел прикоснуться к высеченным буквам проклятия, но передумал. — Здесь невозможно долго находиться, слишком сильно фонит, через час мы оба будем способны обсуждать только способы снятия головной боли. Неподалеку есть паб, там в этот час еще не должно быть слишком много народу.

Паб был старый, практически древний — хотя, конечно, младше и города, и камня. Тыкв и разнообразных чудищ хватало и тут, но посетителей действительно было мало. Гирлянды из сушеного хмеля под потолком напоминали повешенные на просушку пучки трав у меня дома. Осмотревшись, я подумал, что напрасно разыскивал перед перемещением магловскую одежду и убирал волосы в конский хвост: все в пабе, включая бармена и официантов, в честь Хэллоуина выглядели так, что мой повседневный облик не вызвал бы никаких вопросов. Скорее, это мы сами сейчас смотрелись тут неуместно в своих джинсах и куртках.

Мы взяли по пинте эля. Пабы для магов и для маглов в этом совершенно и абсолютно похожи — все берут для начала по пинте эля, а там как пойдет…

Сначала мы просто молча сидели за дальним столиком, периодически отпивая из кружек. Потом Северус сказал:

— В общем…

Дальше я услышал про Джека и Люси (надо будет разузнать про Люси Монтгомери, примечательная, судя по всему, была колдунья, своеобразная); про сову, до сих пор приносящую Джеку номера «Ежедневного пророка»; про безуспешные попытки эту сову изловить, чтобы отправить уведомление об отмене подписки; про аптеку, которая и оказалась их с Джеком «бизнесом»; про удивительные эксперименты с магловскими лекарственными средствами, дополненными, усиленными и лишенными побочных эффектов благодаря местным природным ингредиентам. И, наконец, про нить, которую он увидел в свете чьего-то патронуса, по ошибке или преднамеренно оказавшегося в этих местах… Ох, не верю я в такие совпадения… Кто-то в курсе, что он тут обосновался? Кто-то его ищет? Интересные дела… Лучше бы разобраться, кто послал сюда зверя с пушистым хвостом… И с какой целью… Но самого Снейпа сейчас интересовала только нить. Он описывал ее как «светящуюся веревку».

— Что это такое, Ксенофилиус? Вы знаете, что это такое? Это как-то связано с Луной, верно? Это… опасно для нее?

Связано с Луной… В самом прямом смысле связано. Ну что ж… Я бы рассказал ему еще тогда, дома. Но он не стал слушать. И не услышал бы, даже если бы я попытался настоять на своем. А сейчас вот пришло время, значит…

— Прежде пообещайте, что Луна не узнает. Что вы ей не скажете…

Он не выдержал именно в этот момент.

— О чем? Что я ее люблю?

И замолчал, замер, словно наткнулся на невидимое острие. Отвернулся.

О господи, человек, вот это твой главный секрет? Ты все еще полагаешь, что это секрет?

— Нет, — спокойно сказал я, — не об этом.

Он потом, разумеется, съест себя с потрохами двадцать три с половиной раза за этот прорыв, внезапный, неожиданный для него самого. Но зато теперь он будет в курсе: об этом — можно. Пусть обдумывает эту мысль — в свободные от бизнеса минуты.

Я объяснял честно, медленно, осторожно, очень подробно. Было необходимо, чтобы он на этот раз точно услышал, осознал: Луна не понимала. Она до сих пор не понимает. И пусть дальше не понимает. Она не могла вообразить себе жизнь, в которой не будет конкретно его, Северуса Снейпа. Такого, какой он есть. Ее мир был больше невозможен без него, она категорически отвергла эту версию мира. И сделала то, что сделала, — интуитивно, опираясь на инстинкт, на врожденную магию, которой не умела управлять. Потому что увидела, а точнее — почувствовала пролом в его душе. Не только критические повреждения тела. Там, в Визжащей хижине, когда…

И вдруг он жестом остановил меня.

— Раньше…

— Что?

— Не в хижине. Раньше. Она сделала это раньше.

* * *

Нить. Ксенофилиус говорит — «нить». Это звучит куда лучше, чем «веревка». И уж точно лучше, чем «щупальце». Про последнее ему знать не обязательно. Я и так ощущаю себя полным, беспросветным идиотом. Почему, исходя из каких данных, кроме собственного воспаленного сознания, столкнувшись с непонятным для меня явлением, не имея возможности его изучить и исследовать, я сходу выбрал из всех версий самую чудовищную? Потому что это удобнее все объясняло? Потому что так было понятнее, что делать дальше?

Ксенофилиус говорит:

— Там, в Визжащей хижине, когда…

Но я знаю, что я видел. Теперь знаю.

— Не в хижине. Она сделала это раньше.

— В каком смысле?

Я стараюсь отодвинуть, отложить на потом подступающую бурю осознания внутри. Мне надо остаться одному, вернуться в комнату в доме Джека, запереть дверь. И долго сидеть за столом, уставившись в любую точку пространства, чувствуя каждой клеткой, как буря подхватывает меня и перемалывает в аптекарский порошок. Или в книжную пыль. Или в снег. Говорят, здесь почти не бывает снега…

Вот так это и будет.

Но если сейчас сбежать, в доме Джека все равно покоя я не найду. Нигде в мире не будет покоя, пока не закончится этот чертов Хэллоуин. И еще… Ксенофилиус тоже должен знать. Он не понимает. Он думает, это началось в Визжащей хижине. В Визжащей хижине началась совсем другая история. Но я понятия не имею, как об этом рассказывать. И так уже вон высказался по полной программе… Не могу думать об этом сейчас…

— Ксенофилиус, можно я просто покажу вам? Боюсь, правильных слов мне не отыскать. Но только… вы должны дать согласие.

Я обещал себе не применять это больше. Никогда. Ни к кому.

— Даю согласие. Но вынужден напомнить: в одном помещении с нами двенадцать маглов, включая бармена и трех официантов.

— Послушайте, они без малого пятисотлетний проклятый камень не замечают. Всю жизнь ходят рядом, плещутся в его волнах, как рыбы, и не замечают. Думаете, они заметят сеанс легилименции в несколько секунд?

Он смотрит мне в глаза, кивает, и я понимаю: это ответ.

Я показываю все: разблокированное воспоминание про Большой Зал, общее видение, картинки, вырванные силой из сознания Луны. Не показываю только щупальце. Нет. Незачем выпускать это за пределы меня. Пусть издыхает и хранится там, где родилось.

После он долго молча пьет свой эль — с огромными перерывами после каждого глотка. Медленно говорит:

— Вы почти увидели, что произошло. Даже раньше и глубже, чем я.

— Я не увидел главного.

― Почему вы ушли?

— Я не понял, на что смотрю.

Он снова кивает, а потом произносит:

— Северус… Помните? Вы можете вернуться. В любой момент.

Моя буря, стоящая на страже, начинает клубиться и опасно посверкивать. Я еще не пережил ее, не встретился с ней как подобает.

— Я помню. Я не вернусь. Не сейчас.

— Не сейчас, хорошо. Но когда угодно. А сейчас, — он нажимает на это слово, подчеркивает его, — сейчас что я могу для вас сделать?

Мне уже нечего терять. У меня ощущение, что это он тут главный легилимент и видит меня насквозь. Так что я говорю правду. Называю то, в чем действительно нуждаюсь больше всего:

— Побудьте со мной до конца этого дня.

— Конечно.

Мы бродим по городу до ночи. Точнее, по окраинам города, где меньше шатающихся толп, оранжево-черных витрин, криков и проезжающих мимо автомобилей. Разговариваем ни о чем, рассматриваем бордовые кирпичные здания. Праздник начинает угасать, надо возвращаться в мою магловскую жизнь, я еще не прожил ее до конца.

В самый последний момент, когда Ксенофилиус собирается аппарировать домой, я спрашиваю:

— Как она?

— Она… — Ксенофилиус задумывается на несколько секунд. — Она пытается жить. И рано или поздно у нее получится.

На Джека я натыкаюсь прямо на пороге.

— Тоби! Где тебя носило целый день?! Ты все пропустил! Что там было на площади, ты бы видел! Слушай!

— Я был занят. Прости, Джек, я устал. Я пойду спать.

Меня вырубает почти на сутки. Где-то уже днем, ближе к вечеру, как я отмечаю в минуты редких, лихорадочных пробуждений, я снова вижу сон про Астрономическую башню, но уже без предварительной сцены с Дамблдором. Луна стоит на краю смотровой площадки и смотрит вниз. Я не чувствую ни паралича, ни сопротивления воздуха. Я просто подхожу, осторожно обхватываю ее за плечи и медленно отвожу подальше от края. «Пойдем, — говорю я, — пойдем отсюда… Не смотри туда». Она послушно отходит, но не видит меня. Пугается, машет руками: «Кто здесь? Кто это?» Она уже не призрак, фигура теряет прозрачность, становится более зримой, еще немного — и я смогу разглядеть черты ее лица. Но сон прекращается.

* * *

«Я не понял, на что смотрю». Северус тогда так и не рассказал мне всего. На что, как ему показалось, он смотрел? На путы, которые могли обездвижить похлеще инкарцеруса? На очередной долг, который потом придется выплачивать?

Открылся (куда больше, чем собирался), попросил помощи, подпустил к воспоминаниям. А объяснение — спрятал. Такой человек. У него всегда найдется что затолкать в самую глубину, изолировать, законопатить — и потом таскать в себе годами.

Но, похоже, он прав: нить возникла до Визжащей хижины. Луна плела ее день за днем, укрепляла, наращивала. Когда смотрела, когда улыбалась, когда думала. Под заплаткой, которую она поставила, под светящимся лоскутиком — продолжала зиять бездна. Северус видел ее как воронку, Луна — как отвесный обрыв. Но это было не снаружи, это было внутри. И его затянуло бы туда, без сомнения, рано или поздно он не выдержал бы, свернулся, схлопнулся, как звезда во время коллапса. Невозможно жить с расколотой душой. Либо ты умираешь, либо дальше живешь без души вовсе. Ему нельзя было допустить ни того ни другого. У солдат есть приказ… Не знаю, кому еще оказалось бы под силу так долго балансировать на этом краю. Я боюсь даже на секунду представлять, чего ему это стоило. Луна залатала разлом, но этого было недостаточно. Нужно было держать — пока заплатка прирастет, встроится, станет неотделимой частью. И даже сейчас — через сотни миль молчания и отчаяния — эта нить его держит. Еще долго, очень долго это будет необходимо. Все, что связано с повреждениями души, заживает куда медленней и сложнее, чем укусы любых трижды проклятых змей…

Я все чаще думаю, что, если бы мне выдалась возможность задать Дамблдору (или хотя бы его портрету) один-единственный вопрос, наверное, я не произнес бы ни слова. Просто смотрел бы ему в глаза в напрасной попытке понять, как человек — не какой-нибудь монстр вроде Гриндевальда или Волдеморта, с этими-то как раз все ясно, а благородный директор школы и любимец детей — оказывается способен сотворить такое с другим человеком.

Луна приехала на каникулы за пять дней до Рождества. С момента нашего расставания в сентябре что-то в ней изменилось, но я не мог уловить, в какую сторону. Она выглядела веселой, тут же достала с чердака кучу коробок со всякими блестящими и хрупкими штуковинами, наряжала ель, украшала дом, пекла пироги, звала меня на каток, все время что-то рассказывала… И при этом на самом деле продолжала молчать. Изредка я успевал поймать какие-то отголоски, оборванные реплики, отдельные слова… Мало, но все же лучше, чем полная тишина.

Я мучительно обдумывал, рассказывать ли о встрече с Северусом. Объяснить ей причину, по которой эта встреча произошла, я не мог. Не мог и солгать, подменив эту причину каким-то надуманным поводом. И я боялся, что упоминание и напоминание растревожат в ней то, что успело хоть сколько-нибудь успокоиться.

Впрочем, я прекрасно видел, что успокоилось оно только внешне. Например, она поставила на полку в библиотеке «Алхимию» Фламеля — в том же издании, что было у меня, но абсолютно новую, нечитанную. И забрала прежнюю, исчерканную Снейпом. Даже подвела под это какое-то логичное объяснение: мол, книжка активно нужна к экзаменам, новую жалко трепать, а этой уже все равно. Да, дочка, да, так и есть, конечно. Забирай. Раз пять она спрашивала, не сварить ли глинтвейн, но обрывала себя: вспоминала, что ни один из нас его не любит. Мы оба прекрасно знали, кто пьет глинтвейн. Она брала альбом и карандаши, но садилась рисовать не в своей комнате за столом, а в огромном старом кресле — в комнате через стенку.

Потом, дня через три, она вспомнила про письмо. Минерва МакГонагалл написала мне и передала запечатанный конверт через Луну. Письмо было набито туманным канцеляритом (Минерва никогда не строила фразы таким образом!), но это делало его ясным как день. Попади это письмо не в те руки, проблем оно добавило бы всем причастным даже в таком исполнении. Потому она и не прислала его с совой еще тогда, осенью…

«Дорогой Ксенофилиус!

Не стану делать вид, что я не в курсе ситуации вокруг одной известной нам обоим персоны. Л. рассказала мне в общих чертах о том, за каким делом и в какой компании Вы провели май и июнь в доме под заклятием. У Вас, я думаю, гораздо больше информации, чем у меня. Но, возможно, Вы должны знать кое-что еще.

Я дала Л. слово, что не буду специально разыскивать вышеупомянутую персону, уважая ее (персоны) выбор и волю. И я не разыскивала. Мое личное мнение по поводу подобных выбора и воли позвольте оставить при себе.

Через некоторое время после нашего разговора я под влиянием сентиментальных воспоминаний попыталась восстановить одно неактуальное в наше время заклинание, которым владела когда-то прежде и которым в совершенстве владеете Вы до сих пор (это было крайне неосторожно с моей стороны, признаю, но кто из нас не тоскует по юности). По стечению обстоятельств в результате эксперимента некоторые скрытые вещи мира стали проявлены, а некоторые скрытые связи между людьми оказались на поверхности. Мой патронус в предпоследний вечер октября (вдруг это важно) был отправлен проверить одну теорию и в своей миссии преуспел.

Могу в итоге сказать, что знанием о местонахождении вышеупомянутой персоны я по-прежнему не обладаю, так что обещание мое формально не нарушено, но: известная нам персона жива, относительно здорова, хотя и находится в нестабильном состоянии духа в результате собственного вышеупомянутого выбора и сопутствующих факторов.

Также могу отметить, что вскорости после этого Л., пребывающая до того в настроении скорее угнетенном, в некоторой степени переменилась к лучшему, хотя полученные данные не были ей сообщены. Не знаю, связаны ли эти события между собой — и если связаны, то каким образом.

Предоставляю Вам возможность поступить с моими фактами как вы сочтете правильным. Уверена, Вы найдете им применение или хотя бы уменьшите степень своего беспокойства, которое, разумеется, имеет место.

Искренне Ваша,

Минерва МакГонагалл».

В предпоследний вечер октября! Кошка Минервы — вот кого видел Снейп в развалинах. Вот кто случайно показал ему нить, хотя задание ее заключалось вовсе не в этом. Минерва все же неподражаема. «Под влиянием сентиментальных воспоминаний», «по стечению обстоятельств», как же иначе. Прогуливалась перед сном и решила вспомнить запрещенное уже лет тридцать проявляющее заклинание на виду у всего Хогвартса. Кто из нас не тоскует по юности, особенно по той, в которой очень похожее заклинание уложило тебя в Мунго почти на год. Действительно. Зато «обещание формально не нарушено». Вот узнаю Гриффиндор как он есть! Правила и клятвы святы и нерушимы, но кто же виноват, что в них оставлено столько лазеек! Грех не воспользоваться, когда очень нужно!

Если бы Минерва решилась отправить письмо сразу, я бы не потратил последние полтора месяца на попытки выяснить хоть что-то про загадочного зверя. Но тот отлично замел свои следы. Ну что же, да, теперь я точно уменьшил степень своего беспокойства.

Северус коротко отметился в блокноте еще несколько раз. Патронус больше не появлялся, ничего из ряда вон выходящего не происходило. По крайней мере в окружающей среде. Но даже по этим скупым сообщениям чувствовалось, что нечто из ряда вон выходящее происходит внутри него самого. Я знал, что нельзя мешать. Оно должно было произойти полностью.

Изменения в состоянии Луны явно были как-то связаны со всем этим. С явлением патронуса, с моим визитом в Карлайл, с нашим разговором. Но как — я не мог даже предполагать, и спросить было не у кого. Нет, она не стала такой, как была. И ей было тяжело, по-прежнему тяжело. Но в ней проснулась жизнь, появились силы хотя бы на предрождественскую (пусть и притворную) суматоху. Иногда этих сил становилось столько, что она не могла с ними справиться, жесты, слова, действия начинали выглядеть совсем неестественно, чрезмерно, почти истерически. Я не выдерживал и подливал успокоительное в ее чай. Это помогало.

Мы все вместе (включая, как выяснилось, и Минерву) складывали наугад и на ощупь какой-то невидимый пазл и ждали, когда на нем наконец проявится изображение.

* * *

«Школа чародейства и волшебства Хогвартс приглашает на работу опытного специалиста по зельеварению. Обязанности…»

Я перечитал объявление несколько раз, прежде чем позволил себе понять его смысл. Это был последний номер «Пророка», который сова принесла Джеку. Не в смысле «самый новый», а в прямом смысле «последний»: подписка всегда оформлялась за день до кануна Рождества и прекращалась или продлевалась ровно через год. Весьма дурацкая и неудобная, но устоявшаяся традиция.

Значит, Слагхорн ушел? Сейчас? Дотянул первый семестр и сбежал? В середине учебного года? Других вариантов нет. Если бы он, к примеру, внезапно помер, уж об этом «Пророк» сообщил бы незамедлительно. И уж точно никто не позволил бы ему тихо-мирно уволиться по собственному желанию прямо накануне каникул. А значит — сбежал. Я представил, как Минерва сейчас рвет и мечет. Если они когда-нибудь встретятся, она его сожрет. Или разберет на кучку маленьких Горациев. Непременно. Я бы на это посмотрел.

Потом я подумал: ведь никто не придет. Во-первых, опытного специалиста по зельеварению еще поискать. Во-вторых, кому придет в голову устраиваться на работу в канун Рождества или на каникулах? Больше же и заняться нечем. В-третьих…

И, хотя я еще додумывал, что же там было в-третьих, — я уже понимал, что произошло. Что происходит прямо сейчас. Что произойдет дальше.

Потому что объявление не было объявлением.

То есть нет, я уверен, его честно передала к публикации отчаявшаяся и очень злая Минерва — или, что даже более вероятно, сам Слагхорн непосредственно перед бегством (он личность противная, но все-таки не совсем бессовестная, вполне мог попытаться таким образом смягчить свое гнусное предательство). Но я читал это объявление иначе.

Снов больше не было. Точнее, были, но это были обычные повторяющиеся истории — тяжелые и липкие, заставляющие долго приходить в себя. Тех снов больше не было. Я не знал, что сейчас с Луной. Ксенофилиус не сообщал ничего плохого, это само по себе приносило некое успокоение. Но, кажется… кажется, мое отсутствие оказалось для нее больнее моего присутствия. Эта мысль с трудом укладывалась в голове. На то, чтобы с ней в какой-то степени сжиться, потребовалось довольно много времени. Возможно, недопустимо много.

Весь последний месяц я, не особо задумываясь о цели своих действий, усиленно обучал Джека. Он справлялся с делами все лучше и лучше, практически не пил, охотно запоминал названия, заучивал противопоказания и сочетаемость препаратов… К тому же десятки часов я потратил на составление разнообразных описаний, перечней и рекомендаций, которые могли бы облегчить работу аптеки. Мне казалось, что это обычный и естественный процесс. Что я просто соблюдаю некие правила.

Но краем сознания, в глубине, я понимал, хоть и не разрешал себе сформулировать это прямо: здесь все завершено. Нужно было уходить, перестать занимать не свое место. Я не там, где должен находиться. Нужно было возвращаться — не в дом Лавгудов, туда я вернуться не мог. Пока что не мог. Но в магический мир — да, только я никак не мог придумать способ.

И вот способ упал мне в руки, брошенный почтовой совой, прилетевшей сюда в последний раз. Люси передала мне свой последний привет.

Объявление не было объявлением. Оно было заклинанием призыва.

— Уходишь?

Джек застал меня за сборами: я уже сложил в сумку сделанные за это время многочисленные записи, блокнот Ксенофилиуса, и только номер «Ежедневного пророка» с объявлением все еще лежал на столе (я никак не мог решить, надо ли брать его с собой).

— Джек…

Я приготовился произносить речь о том, что он отлично справляется с аптекой, что моя помощь ему давно не требуется, а что до порошков и мазей, так я их наготовил с запасом, сколько мог, вот каталог с указанием дозировок, а когда закончатся, можно заменить препаратами из города, вот, я составил список аналогов, это, конечно, не то же самое, но…

— Рождество же завтра… Остался бы на праздник хоть в этот раз. Ну что ты за человек, а? Что я людям скажу?

— Не могу. Мне нужно. Сейчас нужно.

— Нужно ему… А я же всегда знал, что ты к нам ненадолго, Тоби. Или как там тебя… Что ты уйдешь откуда пришел. Я же читал про тебя. Не все понимал, но читал. Мне не поверил никто, и ладно. Скучно у нас такому, поди. Мы-то люди простые… Я же вижу, как мы тебя достали, сразу же достали, с первого дня. А порошки свои все равно делал… Хороший ты мужик, Тоби, правильный. Характер дрянь, но это что ж, это бывает, а так хороший. — Джек ткнул пальцем в колдографию наряженного к Рождеству Хогвартса на первой полосе газеты. — Туда поедешь?

— Туда.

— Это твой дом?

— Наверное… нет. Не знаю. Не совсем. У меня нет дома.

— Есть, Тоби, есть. По глазам вижу, что есть. Просто ты там крепко накосячил. Я знаешь, как косячил? Уууу! А Люси все равно прощала. Ругалась на меня, могла и полотенцем огреть, а то и еще чем, если совсем осерчает. Но прощала потом. Любила меня, вот что… Я всегда возвращался, хоть что там, хоть как. Домой возвращался, сюда, понимаешь? Домой тебе надо, Тоби.

Джек помолчал, а потом вдруг спросил:

— У вас Рождество празднуют? Ну, у таких, как ты? Или вам не положено?

— Празднуют.

— И подарки дарят?

— Да случается, что и дарят… кому-то.

— Погоди-ка, сейчас…

Джек придвинул стул к шкафу, взгромоздился на него огромными ножищами и долго копался в ящике, задвинутом наверх. Потом с шумным выдохом слез на пол и протянул мне какую-то штуковину: залапанный стеклянный шарик с крошечной фигуркой внутри.

— С Рождеством, Тоби!

— Что это?

— Подарок. Огненная птица. Она, говорят, не умирает никогда. Ну, в сказках или где там… откуда ее взяли. Как состарится или заболеет — костром вспыхнет и сгорит, один пепел останется. И из этого пепла она опять вылезает, только махонькой уже, детенышем, и, типа, начинает заново жить. Дальше жить начинает, смекаешь? Красивая сказка-то. А душа — она завсегда красоты просит, хоть ты ей что. Иначе как же…

Я взял шарик. Птица, конечно, была совершенно не похожа на реального феникса, но в главных деталях угадывалась безошибочно.

— Мне нечего тебе подарить, Джек.

— Есть чего. Тоби… Я же понял, кем она была. Она же такая была, как ты, да? Из этих, ваших… Я-то мужем был тем еще. Выпить любил, поспать, ленился, в работе ей помогать не хотел… Что она только и нашла-то во мне… Но я ее не обижал никогда… и на других баб ни-ни… не смотрел даже. И вот я вроде помню, как она полотенцем меня… или как кольцо ей принес… или как елку украшали… как под дождем обнимались… Как будто помню, а как будто и нет. Все через дым. Она что-то сделала со мной, да? Ты же знаешь, что она сделала, чтобы этого дыма напустить?

Отпираться было глупо, Джек своей непутевой головой как-то умудрился дойти до всего сам.

— Да. Я знаю, что она с тобой сделала.

Джек вскинулся, как подстреленный заклинанием.

— Один день только и помню ясно. Последний день, самый последний. Она тогда сказала: «Дуралей ты мой…» И все. И потом уже ничего не было. Я помню, как она умирала, но толком не помню, как она жила. Верни мне ее, Тоби, верни мне Люси!..

Я опешил:

— Ты совсем спятил? Не смогу. Никто не сможет.

— Да ты не думай! — спохватился он. — Я же что, я же понимаю… Мы не огненные птицы, мы из пепла не возвращаемся. Не про то я. Разгони дым у меня в голове, Тоби! Это ты можешь? Сделай мне подарок, Рождество же, да? Сделай так, чтобы я вспомнил. Ты можешь так сделать? А то я как будто на куски разбитый, собираю их, куски эти, складываю, и вроде сложил даже что-то, а половины не хватает, не держится…

Я понимал: во-первых, это запрещено. Мне следовало, наоборот, стереть из его памяти и газеты с колдографиями, и куски фактов, из этих газет им почерпнутые, и его безумные догадки. Во-вторых, Люси могла не заблокировать, а полностью удалить все воспоминания, связанные с ее магической природой и магическим миром, и тогда эта затея обречена на провал. В-третьих, еще лучше я понимал, что, даже если получится, никакого облегчения для него не наступит, скорее всего, станет только хуже.

К тому же я снова нарушал данное себе обещание.

Но я сказал:

— Я могу попробовать, Джек. Не гарантирую, что сработает. Но я могу попробовать.

— Попробуй, Тоби. Что мне нужно сделать? На кушетку лечь? Или глаза закрыть? Или сказать что-то, волшебные слова, там, или что?

— Просто смотри на меня.

Легилименс!

Ничего она не стерла. Блоков наставила, да. От души. Тонкая работа. Она могла бы бахнуть общий блок на все сразу. Легко и быстро. Но ей хотелось, чтобы он сохранил и себя, и память о ней — хоть как-то, пусть и в отфильтрованном виде. Искала золотую середину. Только не бывает их, середин этих… Пришлось повозиться, прежде чем я разобрал все. Вот. Держи свой подарок, Джек. Тебе будет больно. Будет очень больно.

Когда я прервал контакт, он смотрел прямо перед собой невидящими, ошалевшими глазами, подбородок у него дрожал, руки тоже, на лбу выступила испарина. Бормотал:

— Люси… боже ты мой… Люси… ну конечно… как же я… боже мой…

Нужно было немедленно его переключить.

— Джек, послушай. Да послушай же ты, приди в себя! Нельзя никому говорить о том, что ты вспомнил сегодня! Ни по пьяни, ни по секрету, никак!

Он вздрогнул, взгляд прояснился.

— Дак даже если я и скажу, кто мне поверит… Ты же видел, как они… Но я не буду, не буду, не боись. Я же понимаю… Спасибо, Тоби. Спасибо. — Он помолчал, покачал головой и добавил: — Тебе домой надо. Иди домой, ты у нас тут долго прятался, там небось места себе не находят. Небось и полотенце уже приготовили… Но это ничего. Иди домой. Или вот хотя бы туда, — он снова показал на колдографию в «Пророке», — а там разберешься, как дальше. Иди.

И я пошел.

Нормальную одежду можно было бы за минуту соорудить из магловского барахла. Но без палочки — увы, никак. Без палочки вообще придется решить массу проблем, глупых до неприличия. Слава Мерлину, я хотя бы аппарировать мог… Снова тащиться на автобусах (да еще и в такое время) было бы слишком.

В Спиннерс-Энд я попал к вечеру. Ключ обнаружился там же, где я оставил его в прошлый раз, два года назад. Хорошо, что я так и не собрался поменять здесь старый магловский замок: магический мне было бы сейчас не открыть, аппарировать же сразу внутрь дома у меня никогда не получалось. Для перемещения нужно ясно представлять себе место, куда хочешь попасть. Но я не мог представить ни одну из комнат так, чтобы мне хотелось туда попасть. С садом или задворками все было гораздо проще…

На домах повсюду горели огни, а перед входом в магазин торчала куцая, но утыканная шарами и какой-то блестящей чепухой ель. Местные маглы собирались праздновать Рождество — как и жители деревни, которую я только что покинул. Я вдруг подумал, что у всех этих бродящих сейчас по улице взбудораженных людей тоже есть имена и биографии. Мужья с мигренью, жены, которые хотят именоваться «мисс», толстые и крикливые одинаковые сыновья, грузовички, жуки-цветоеды, интриги, тайны и все такое. Странно было осознавать это, с самого моего детства здешние соседи воспринимались исключительно как часть пейзажа. Ну, то есть кроме… Но это другое.

Более-менее приличная одежда в доме все-таки нашлась. Скорее «менее», чем «более», но ладно. Сойдет. Даже какая-никакая мантия отыскалась.

Я переоделся (оооо! наконец-то!) и переложил в карман стекляшку с «огненной птицей», подарок Джека. Единственное имущество Тоби Смита, которое почему-то имело для меня значение. Самого Тоби Смита больше не существовало. Я даже хотел взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом, но… не стал.

Идея с аппарацией в Хогвартс была, разумеется, максимально придурочной. Ясное же дело, что никаких полномочий у меня давно нет. Смешно было бы думать, что замковая магия пропустит директора, сбежавшего с поста и к тому же официально мертвого. Каким бы он там ни был кавалером ордена Мерлина, черт его раздери.

Я попробовал, просто чтобы убедиться, что не получится. Было все равно, какое именно место в Хогвартсе представлять как конечную точку, на провал попытки это никак не повлияло бы. И я представил кабинет Дамблдора. (Тем более как раз подошло время ужина, так что там точно никого не было.)

Мысленно поправлять себя («кабинет МакГонагалл!») пришлось уже, собственно, в этом самом кабинете. И вот я тут стою уже час или около того. Жду. Надеюсь только, что МакГонагалл после ужина все-таки сюда зайдет по какой-то надобности, иначе придется до самого утра таращиться в окно на распрекрасный двор Хогвартса и падающий снег. Не перемещаться же обратно в Спиннерс-Энд, мало ли, вдруг потом магия замка опомнится — и второй раз фокус не пройдет…

Очень странно быть здесь снова. Люстру я погасил, оставил только свечи на столе. Так меньше бросятся в глаза старый костюм и мятая мантия. Но хоть такие отыскались, я не был уверен… Не в джинсах же сюда заявляться, в самом деле…

Портреты спят, мое появление их не встревожило. И отлично. Портрет Дамблдора спит тоже. Или делает вид. Не удивлюсь, если все это время он тайно наблюдает за мной из-под очков-полумесяцев, но молчит. Видимо, пытается решить, входила ли эта ситуация в его планы.

Горгульи, конечно, настучат МакГонагалл, что кто-то в кабинете. И когда она войдет, я скажу что-то вроде: «Добрый вечер, Минерва! Я пришел по объявлению. Вам нужен зельевар?» А когда она впадет в ступор, добавлю: «Так нужен или нет?»

Все это будет выглядеть… отвратительно. Но надо же как-то выбираться из этого идиотского положения, а ничего лучше я придумать не в состоянии.