↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)



Автор:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Попаданцы, Юмор, Сонгфик, Исторический
Размер:
Макси | 408 962 знака
Статус:
В процессе
Предупреждения:
От первого лица (POV), Смерть персонажа
 
Не проверялось на грамотность
Никогда, слышите меня, никогда в жизни не потешайтесь над гиперфиксациями друзей – возможно, однажды именно хорошее знание чужого фэндома может спасти вам жизнь. Потому что я, очевидно, попала в РиДж.

Какова моя конечная цель? Спасти Джульетту. Что ж, Лоренцо будет на нашей стороне, Эскала нужно лишь своевременно привлечь, но ключевым союзником в молодом поколении может и должен стать только человек с самым отвратительным характером в Вероне. Тибальт, я иду по твою душу.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

Глава 11. Баллада об алых маках

Сделан так белый свет, что хватает в нем бед,

И без наших придуманных пьес.

Грустных глаз, горьких фраз всем хватает без нас,

А вот счастья хватает не всем.

— Меркуцио!

Объятия Бенволио разжались вмиг, и он всем существом кинулся к другу; я, лишившись поддержки, снова кулем осела на землю. Обернулся Ромео — лицо растерянное, испуганное, в огромных разом потемневших глазах плещется взбалмошная бездна бессильной тревоги. Он оттолкнул Тибальта, почти отбросил, будто разом забыл обо всей опасности, всё ещё таившейся в свинцовой тяжести клинка, и рухнул на колени перед Меркуцио, пытаясь заглянуть ему в лицо. Тибальт за его спиной пошатнулся и отступил на шаг, не сводя остекленевшего взгляда с соперника. Острие меча звучно чиркнуло по мостовой.

У Меркуцио подкосились ноги. Он попытался выпрямиться, но вместо этого завалился назад, прямо на руки едва подоспевшему Бенволио, который подхватил его так быстро и аккуратно, будто Меркуцио, упав, мог тут же разбиться на тысячи осколков. Поймал — и вместе с ношей опустился на землю, одной рукой придерживая друга за плечи, пока вторую тот судорожно стискивал в своей. По лицу Скаллигера, с каждой секундой бледнеющему всё больше, ползла беспомощная кривая однобокая улыбка.

— Меркуцио? — прошептал Бенволио. Сипло, точно боялся выдохнуть.

Тот попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только какой-то странный булькающий звук — не то смех, не то всхлип. Ромео на коленях подполз к нему, поддержал под голову, помогая Бенволио уложить раненого; растерянно, боязливо, почти стыдливо притронулся к плечу; никто из них двоих старался даже не глядеть на маслянисто блестящее тёмное пятно, уже насквозь пропитавшее жилет, и тем более не касаться. Как будто прикосновение было последним и единственным, что подтвердило бы реальность произошедшего.

Тибальт позади них угрюмо опустил голову, и волосы тёмной волной совершенно закрыли его лицо.

Я не в силах была сдвинуться с места: тело попросту отказалось повиноваться, а сознание — хоть в каком-то виде обрабатывать случившееся. Я в кино. В очень плохом, дешёвом кино с плохими спецэффектами, ужасным сценарием и халтурной игрой. Иначе быть не может.

— Меркуцио, ты... — выдавил Ромео.

Это дрянная шутка, подделка, фальшь. Это не реально. Это не...

Из первых рядов донеслись первые шепотки и чей-то вскрик:

— Убили! Батюшки! Убили!

Оставшийся в одиночестве Тибальт вдруг дёрнулся от этого крика, как от удара, спрятав лицо за сгибом локтя, словно пытался закрыться разом ото всех вокруг и ото всего перед собой.

...это не смерть.

Я подалась вперёд, опёрлась на покрытую пылью мостовую и впервые неожиданно ясно ощутила, как врезаются в раскрытые ладони мелкие острые камушки, колкие высохшие травинки, нанесённые сюда ветром или чьими-то сапогами; как сквозь тёплую резковатую боль от уколов холодят кожу камни мостовой; как сухо, душно пахнет пылью и свежо — водой; как ерошит волосы лёгкий, едва заметный сквознячок, поднимающийся над игриво журчащим фонтаном. Что-то защекотало правую руку. Я опустила глаза. По моему указательному пальцу бодро шагал крошечный, блестящий от солнца чёрный муравей.

Меркуцио попытался сесть, зажимая рану на боку.

— Чума... — он закашлялся. — Чума на оба ваших дома! Чёрт возьми! Собака, крыса, мышь, кошка исцарапала человека насмерть!

— Друг, ободрись, ведь рана не опасна, — неуверенно проговорил Ромео. Бенволио метнул на него взгляд, который мог бы испепелить на месте, и только крепче стиснул плечи Меркуцио.

— Хвастун, мерзавец, негодяй, который дерется по правилам арифметики! — не унимался тот. Он попытался было вырваться из рук друзей, но потерял равновесие, завалился набок и зашёлся булькающим кашлем. Ромео наклонился к нему, и из последних сил Меркуцио схватил его за шею, притягивая почти вплотную к своему лицу. И улыбнулся — так, словно одной этой улыбкой, вымученной, лихорадочной, можно было отпугнуть невидимого часового, уже застывшего рядом в терпеливом ожидании. — Какого дьявола ты сунулся между нами? — почти ласково прошептал он сквозь эту улыбку. — Ромео!.. Он меня ранил из-под твоей руки!

Бенволио уронил голову на плечо Меркуцио. Вся спина у него мелко вздрагивала; бедняга сжался в комок и, кажется, зажмурил глаза, уперевшись лбом в вышитый жилет друга и прижимая его к себе крепче, чем если бы его стремились вырвать десятки чужих рук.

— Я думал сделать лучше... — всхлипнул Ромео.

Меркуцио издал придушенный булькающий смешок.

— Я только об одном беспокоюсь, Ромео... — он попытался было усмехнуться, но усмешка тут же разбилась в гримасу боли. — Что ты будешь делать без меня?..

Ромео, не сдержавшись, зарыдал в голос.

— Прости!

— Не извиняйся! Извиняются малые дети, — Меркуцио потрепал его по щеке, — а Джульетта... Джульетта любит мужчину.

Тибальт позади них вздрогнул всем телом и отнял руку от лица. Ромео изумлённо всхлипнул и затих. В глазах его плескалось отчаянное, раскаянное недоумение с толикой странной, истомлённой, неверящей в собственную неуместность радости.

Мне нужно было встать. Нужно было немедленно встать и сделать хоть что-нибудь, но холодный свинцовый ужас заливал всё тело неподвижной тяжестью; кровь ли так сильно стучала в висках или кто-то над моей головой кричал и бил в набат, я не могла сказать точно. Муравей пересёк мою руку целиком и теперь бодро шествовал куда-то вдаль. Если я сейчас пошевелюсь, я вмешаюсь.

Каждый раз, когда я вмешиваюсь, всё становится только хуже.

— Джульетту береги, — Меркуцио вцепился в ворот Ромео, притягивая его к себе так низко, чтобы тот ещё мог расслышать сбивающиеся слова. — Любовь её храни... Я женщин знал других, но так любить они, Ромео, поверь мне, не могли.

Я зажала рот рукой, чтобы не взвыть. Картинка перед глазами дробилась и расплывалась в десятках крошечных мелких линз, повисших на ресницах, а внутренности сковывало и до тошноты скручивало ледяным животным ужасом. Это не то, что должно было случиться, но чёрт возьми, если я сейчас вмешаюсь, кто сказал, что не станет хуже?!

— На дальнем берегу я буду ждать тебя... — улыбнулся Меркуцио.

Он взъерошил волосы на русой макушке Бенволио, уронил руку и откинул голову. Зажмурился на мгновение — и вдруг стремительно вскинулся, ударяя кулаком о землю, точно отвоёвывая секунды, которые итак давно уже бессовестно брал взаймы и не собирался возвращать; мне показалось, что он встанет на ноги. Вот сейчас!..

— Нет смысла в этой смерти, ненужной и бесславной! — воскликнул он. Пошатнулся — и бессильно рухнул назад. Губы у него вдруг беспомощно искривились от по-детски простой искренней обиды; в глазах на мгновение огненной искоркой сверкнул страх, сверкнул и погас, подёрнувшись мутной поволокой. Меркуцио стиснул ворот Ромео и, зажмурясь, из последних сил спрятал лицо на груди друга.

— Я ухожу, Ромео, — чуть слышно всхлипнул он. — Я ухожу так рано...

Где-то в глубине толпы раздался приглушённый вой.

Меркуцио обмяк, откинувшись на руки Бенволио. Светлые глаза безжизненно уставились в одну точку.

Я отвернулась, изо всех сил желая только одного: потерять сознание прямо здесь, сейчас и, желательно, навсегда. И гореть нам вместе в аду, сэр Уильям.

Откуда-то издали, а быть может, мне только показалось, донёсся стук лошадиных копыт.

Если Ромео сейчас понесётся мстить Тибальту, он станет убийцей. Если я сейчас вмешаюсь, возможно, я только всё ускорю. Если я не вмешаюсь, Ромео понесётся мстить. Если я могу что-то сделать...

Если бы хоть что-то из всего, что я пыталась сделать за эти дни, на самом деле могло помочь, оно бы, чёрт подери, уже помогло!..

Долгий скрежет — сначала тихий, затем всё сильнее и громче, — прорезал и вдруг на корню пресёк причитания толпы.

Всего два дня в этом мире, но теперь я до конца жизни буду отличать этот звук от любого другого. С таким неприятным дребезжанием могли соприкасаться только две материи: сталь и камни мостовой.

Я заставила себя обернуться.

Тибальт, весь как-то враз мучительно осунувшийся, в лице ни кровинки, брови решительно и безнадёжно сдвинуты вместе, стоял позади Ромео, направив поднятый меч ему в спину.

— Дерись, — глухо сказал он.

Ромео не оглянулся, продолжая сжимать неподвижные руки Меркуцио, а вот Бенволио поднял голову и во все глаза уставился на чересчур упорного соперника.

— Не надо, — прошептала я.

Стук копыт и лошадиное ржание слышались уже отчётливо. Взбудораженные волны прокатывались от края площади по человеческому морю до самого центра, не донося, впрочем, никакой ясности, пока кто-то не крикнул издалека:

— Едут!

— Встань и дерись, — повторил Тибальт, концом клинка плашмя ударяя Ромео в плечо. Тот отпрянул, передёрнувшись, точно от омерзения. Тибальт возвысил голос, невзирая даже на то, что тот предательски дрогнул: — Ты слышишь меня, Монтекки? Или Меркуцио умер, защищая труса?!

Как бы низко Ромео не наклонялся над телом друга, было заметно, как кровь бросилась ему в лицо. Пламенеющий болезненный румянец вмиг залил бледные щёки; Ромео стиснул зубы, отпустил Меркуцио и скользнул рукой куда-то ниже.

— Расступись!

— Что там происходит?!

Справа звучно заржала лошадь, раздался скрип колёс и окрики кучера. Несколько левее, с той стороны, где стоял Тибальт, толпа пузырилась и пенилась, точно вулкан, готовый вот-вот прорваться: кто-то проталкивался к центру, хорошо вооружённый, тяжёлый и целеустремлённый. Понятия не имею, что происходило справа с лошадьми, но сюда продиралась вооружённая стража герцога. Неужели успеют?..

В руках Ромео блеснула узкая полоска стали — кинжал Меркуцио, снятый с пояса убитого.

Сердце у меня пропустило удар.

— Ромео, стой! — заорала я, пытаясь подняться; но даже за недолгое время ноги свело судорогой, и я кулем повалилась на землю, успев только царапнуть по ней ногтями. Ледяная волна ужаса захлестнула меня до затылка. — Тибальт!

Крик вышел беззвучным писком.

— Это стража! Герцог!

— Капулетти!

— Прочь с дороги! — донёсся издали справа высокий женский визг.

— Разойтись, шваль! — грохнуло совсем рядом.

Человеческая стена подалась, и меж двумя зеваками протиснулся рослый стражник в шлеме и плотной кольчуге. Долговязый парень из толпы дёрнул его за руку и потянул на себя, указывая в центр арены, где Бенволио по-прежнему держал на руках безжизненное тело Меркуцио.

— Веди себя как мужчина! — рявкнул Тибальт, теряя терпение. Он опустил меч и шагнул к Ромео, схватил его за плечо, рывком разворачивая к себе. — Слышишь, ты, трус несча...

Ромео змеёй взвился быстрее, чем он успел закончить.

Со звоном из разжавшейся руки Тибальта выпал кинжал; следом, отстав от собрата менее чем на мгновение, лязгнул о камни упавший меч.

И всё смолкло.

Ромео выдернул кинжал.

Тибальт держался на ногах ещё какую-то секунду. Рука его дрогнула, но, так и не дотянувшись до шеи, безвольно повисла вдоль тела; он тяжело повалился вперёд, на Ромео, который рефлекторно подхватил его, не давая рухнуть лицом вниз, и осел на землю. В устремлённых на Ромео тёмно-карих глазах ещё пару раз, как последняя пульсация жизни, вспыхнул огонёк узнавания. Но со сквозной раной в горло долго не живут.

Дыхание мне изменило; в глазах молниеносно темнело. Я только широко распахнула рот, но не смогла даже вдохнуть.

Если бы прямо сейчас в самый центр площади ударила молния, даже она бы не осветила всё это — застывшее кольцо толпы, пересохшие от жары, запылённые камни, которые с жадностью впитывали всё, что бы на них ни проливалось, Бенволио, скрючившегося над телом Меркуцио, который так и распластался на земле, вытянув вдруг показавшиеся непропорционально длинными ноги, Ромео, чья полыхающая вспышка ненависти постепенно сменялась откровенным бессильным ужасом, Тибальта, неуклюже повалившегося на мостовую, ссадина на побледневшем лице которого теперь выглядела ещё отчётливее, — если бы сюда врезался чёртов сноп молний, он бы не осветил всё так же ясно, как единственная мысль, эхом промелькнувшая во внезапно опустевшем сознании.

Всё это моя вина.

— Тибальт! — пронзительный женский вопль разорвал площадь на мелкие клочки. Справа, с той самой стороны, откуда несколько секунд назад слышалось лошадиное ржание, мелькнуло платье леди Капулетти; она так и застыла на краю первого ряда, а следом за ней протискивался запыхавшийся синьор Капулетти.

— Именем закона, что здесь происходит?!

Это был уже кто-то из стражников. Или герцог.

В общем-то, наплевать.

У меня заложило уши. Глухой, пустой звон в голове и странная невесомость утопленника, которого вода выталкивает после того как разорвёт ему лёгкие, разливались по всему телу. Я тяжело опёрлась на руки, подтянула под себя неслушающиеся ноги. Кажется, поднялась: точка зрения оказалась выше, чем раньше; я сделала несколько шагов вперёд; чуть не споткнувшись, переступила через вытянутую ногу Меркуцио, только для того чтобы всё равно рухнуть наземь здесь же. Колени отозвались тупой инородной болью. В глазах было сухо и колко, но они отказывались моргать.

Всё это моя вина.

Острый металлический запах врезался в лёгкие, защекотал нёбо; к горлу подкатил удушливый тошнотворный ком.

Тибальт так и лежал там же, где упал, приковав неподвижный взгляд к небу, и камни мостовой рядом с ним стремительно окрашивались в густой, блестящий, неправдоподобно алый цвет. Я поджала губы. Конечно, он уже меня не видел; впрочем, вряд ли захотел бы смотреть. Ощущение неправильности, ирреальности происходящего стучалось изнутри в рёбра тупыми ударами. Ну как же ты... Лёжа на земле, можно ведь и простудиться.

Ночью здесь холодает.

Чьи-то руки попали в моё поле зрения: расправили белый льняной платок, из которого что-то выпало и покатилось по земле; сложили вдвое на манер короткого, чересчур короткого шарфа, который мигом пропитался красным. На руках остались такие же отпечатки: на пальцах, на ладонях. На глаза попалась замызганная, почти суточная повязка на правом запястье, и я с каким-то отстранённым удивлением поняла, что это мои собственные руки. Я рассеянно потёрла ладонь одной руки пальцами другой. Не оттирается.

Этот безумный день и нас всех превратит в безумцев.

— Сознайтесь... — чеканный, гулкий, свинцово-тяжёлый голос Эскала раскалённым гвоздём вонзился в мозг через темя; я уронила голову. — ...как возникло это буйство, кто его разжёг?

Я зажала уши руками, но и это не помогло.

Перед глазами — я не знала, открытыми ли или прямо под веками, — расплывалось тёмно-багровое пятно. Я потрясла головой; в ушах гулко стучало, как сквозь вату или воду долетали чужие голоса, далёкие, звенящие, сливающиеся в сплошной монотонный гул, который молотом вколачивался в сознание — или вколачивался бы, если бы было во что. Если бы было что разбивать, кроме стёртой в труху, разбитой в стеклянную крошку тупой тягучей вязкости отрицания. Кто-то подтолкнул меня в спину или сдвинул с места; кому-то я оказалась досадной помехой на пути; я рассеянно завалилась в сторону и врезалась в ограду фонтана, которая, похоже, не дала мне упасть. Взгляд выборочно цеплял какие-то гротескно театральные фигуры. Какая нелепая массовая сцена, вдруг подумалось мне. Слишком много людей. Вот леди Капулетти, рыдая, заламывает руки, поддерживаемая мужем, который с перекошенным от возмущения ртом доказывает что-то герцогу. По другую сторону высокая женщина в чёрно-синем платье, вытянув руку, указывает на Тибальта; красивое лицо искажено какой-то странной, болезненно-отчаянной яростью, пальцы изогнулись хищными когтями гарпии. Она стоит в полунаклоне, другой рукой приобнимая за трясущиеся плечи Ромео, который рыдает, спрятав лицо, и широкий рукав её платья крылом простирается над ним, как будто может закрыть от гнева герцога. Бедняга Эскал, застывший меж них как меж двух огней, слушает их и не слышит, полыхающими чёрными глазами прожигая в центре площади единственную точку — безжизненное тело Меркуцио, которого Бенволио до сих пор прижимает к себе, молчаливый, собранный, с плотно сжатыми губами и неподвижным взглядом.

Я подтянула колени к груди и ткнулась в них носом. Какая отвратительная пьеса.

Какая разница, кто виноват, если единственному человеку, вполне достойному того чтобы его вздёрнули на месте, или зарубили, или испепелили огнём небесным, или избавились бы от него как-то иначе, если этому единственному человеку вы ни за что не поверите? Даже если этот человек сейчас признается, что знал всё от первого до последнего слова, от первого до последнего шага, и не сумел сделать ничего, чтобы это предотвратить?.. Лицо горело, голова раскалывалась так, словно по ней изнутри били раскалённым молотом.

Я хочу домой.

— Молчать! — рыкнул Эскал, и шум оборвался. В захлебнувшейся тишине только слышны были громкие всхлипы леди Капулетти. — Я услышал достаточно. Ромео за поступок беззаконный немедля будет выслан из Вероны...

— Нет!

Новый взмах руки в зачатке оборвал крик леди Монтекки. Голосом Эскала можно было заледенить пустыни, и вместе с тем, кажется, от него гулко дрожала сама земля.

— А если он не выполнит приказ... — Недолгое молчание налило эти слова ещё более страшным весом. — То будет предан смерти сей же час. Кто я? Ваш принц? — от него отшатнулись даже стражники. В бесплодной ярости Эскал сжимал кулаки с такой силой, точно стремился задавить сам воздух в глотке каждого на площади; уставившись на него отстранённым мутным взглядом, я поймала себя на странной мысли: этот человек сломал бы позвоночник Вероне, будь это возможно. — Пастух взбесившегося стада! Толпы безумцев глупых! Пошли все вон!

Он круто отвернулся от арены недавней трагедии. Плащ взметнулся за его спиной и тяжело опустился на мостовую, по краям уже заляпанный бурыми пятнами. Кровь алчно цеплялась к каждому, впитывалась, въедалась в материю, в самое существо; как ржавчина, как язва, как отрава. Я рассеянно откинула голову назад, впадая в оцепенение. Эскал шумно вздохнул.

— И уберите трупы.

Я закрыла глаза.

Меня тоже уберите, пожалуйста. Плевать, куда. Куда-нибудь. Подальше, чтобы наверняка. Подальше от этой пьесы, чтобы я больше никогда к ней не прикасалась. Подальше от мест, где жива человеческая память, чтобы я не могла вспомнить ни крохи из того, что произошло за последние два дня. Если можно было променять память обо всех лучших событиях этих дней, все знания, всё, на то, чтобы этого никогда не было — обменяйте, отберите, заберите это у меня. Я больше не могу.

Я не справилась. Кира, прости, когда я вернусь, я не смогу рассказать тебе об этом. Да ты и не поверишь. Я бы не поверила... Сочла бы сном. Правда слишком безумна. Правда всегда слишком безумна: что об этом мире — для того, что о том — для этого. Но, может быть, стоило её раскрыть. Я подвела их всех, может быть, именно из-за того, что не рассказала.

Я врала им всем с самого начала.

«Дело в том, что мне... ммм... нужно в аптеку!»

Насколько же отвратительным должен быть человек, выбравший путь лжи с самого первого шага.

«Ах, целая ночь с вами! О подобном я и мечтать не смела!»

Правда — единственный надёжный фундамент, сколь бы безумной она ни была. Нужно было пойти к Лоренцо в первый же час. Я не знаю, что он мог бы придумать, но явно что-то лучше всей той мерзкой паутины, которую я наплела за эти два дня.

«Я служанка в доме Капулетти.»

Чёрт подери, в этом мире не осталось человека, которому я бы не соврала.

«- На балу всем должно быть весело. Нельзя же портить картину дурным настроением. Пойдёмте?

— Куда?

— Притворяться вместе.»

Ну и куда привело тебя это притворство?!

Ложь во спасение — всё равно ложь. В этой истории итак слишком много тайн и подковёрных игр: тайное венчание, ложное отравление — но это путь Ромео и Джульетты, это их выбор, выбор детей, несчастных, одиноких, запуганных детей, которые верили, что для их любви в этом городе нет другой дороги, которые не знали, возможен ли другой путь, но ты? Ты?! Человек, который знал всё до последней строчки, который с самого начала поставил себе целью оправдать их любовь, вывести на свет, так, чтобы они смогли жить, не таясь, не боясь, не скрываясь от этой глупой, нелепой, давно изжившей себя вражды, которая только и делает, что растравляет людей — почему ты решила идти той же дорожкой? Потому что это казалось смешным, забавным, лёгким, театральным? Притворство! Ложь! Есть ли что-то более театральное, кроме истины?.. Кроме проживания правды, искреннего, глубокого, пронзающего тебя до каждой клеточки, до каждого из пяти чувств?.. Есть только это и должно быть только это, иначе никто не поверит. Театральный мир, в отличие от реального, должен быть безусловно честен.

Но, видимо, появление реального человека отравило его такой же реалистичной лживостью.

— Синьора?..

Кто-то осторожно тронул меня за плечо. Глухой голос мазнул по самому краешку сознания и пролетел, не задев.

— Синьора Беатриче, — повторил человек, встряхнув меня ощутимо сильнее.

Прикосновение горячей ладони резко контрастировало с похолодавшим воздухом. Я приоткрыла и скосила глаза.

Рядом со мной присел на корточки Бенволио, с усталой тревогой заглядывающий мне в лицо. Небо почему-то переливалось таким же насыщенным, тёмным купоросно-синим, как его плащ, и вокруг было совершенно пусто.

— Синьора Беатриче, вы меня слышите? Вы даже с места не сдвинулись.

Я кивнула плохо слушающейся головой. Бенволио нахмурился. Вид у бедняги был уже совершенно измученный и осунувшийся, словно он не спал несколько дней, но взгляд по-прежнему бдительный, внимательный и чуткий.

— Бенволио... — язык с трудом ворочался во рту, как у человека, который молчал годами и теперь силился заговорить на незнакомом языке. — Где все?

— Всё закончилось, — произнёс он, опускаясь на одно колено. Видимо, всё время сидеть на карачках было неудобно. Руку он всё ещё держал на моём плече, и от этого по одеревеневшему телу медленно разливалось тёплое, смутно знакомое ощущение. — Почти... час назад. Вы сидели так же, когда я уходил.

Я шмыгнула носом. Бенволио... Милый мой, хороший...

— Мне жаль, — только и смогла выдавить я. И разрыдалась.

Бенволио опустился рядом и притянул меня к себе, позволяя размазывать слёзы по своему плащу, рубашке, всему, до чего я могла дотянуться, а я не могла заставить себя заткнуться. Одной рукой он приобнял меня за плечи, другую, я ощутила, положил на затылок, придерживая моё конвульсивно вздрагивающее тело, которое напрочь отказывалось меня слушаться.

— Я должна была... — всхлипывала я. — Всё сразу...

— Вы не виноваты, — бесцветно и как-то не очень веряще пробормотал Бенволио.

Ты даже не представляешь, насколько виновата. Я помотала головой, усилием воли заставила себя отстраниться и попыталась стереть слёзы. Вот этого сделать не вышло: они всё ещё текли, не переставая. Я хлюпнула.

— Что теперь будет?

Дурацкий вопрос, идиотский. Это тебя, тряпка такая, стоит спрашивать, что будет, а не его.

Бенволио отвёл глаза.

— Ромео изгнан, — проговорил он. — А завтра... отпевание.

Я вздрогнула. Бенволио видимым усилием взял себя в руки.

— Вам есть куда идти? — он пристально посмотрел мне в глаза и вздохнул больше про себя, чем вслух: — Я так и думал... Пойдёмте.

— Куда?

Он встал и без особенной учтивой церемонности заставил меня тоже подняться на ноги.

— В поместье Монтекки, — просто сказал он. — Вам нельзя здесь оставаться. Скоро будет гроза.

Я запрокинула лицо к небу, где действительно набухали тучи. А я и не заметила.

— Заботься о себе: мне ураган приносит облегченье, — пробормотала я. — Мне он мешает думать о другом...

Бенволио переступил с ноги на ногу.

— Не могу, — твёрдо сказал он. — Не имею права. Идём.

Он потянул меня за собой куда-то вдоль домов. Ветер, ощутимо похолодавший, врезался нам в спины; меня пробило ознобом, Бенволио тоже поёжился и только крепче прижал меня к себе. Мы миновали несколько домов в тишине. А может быть, всего один: я глядела только под ноги и всё равно видела даже не каждый камень, о который спотыкались неслушающиеся ноги.

— Синьора Беатриче... — наконец тихо позвал Бенволио. — Что произошло?

На глаза попался тёмно-бурый камень. Тёмно-бурый. Багряный. На свету будет красным.

— Я не знаю.

— Вы пришли... — он помолчал, видимо, собирая самообладание, чтобы выговорить. — Вы пришли с Тибальтом, и я думаю, что вы знаете, почему он искал Ромео.

Меня затрясло. Бенволио остановился, развернул меня к себе, обеими руками придержал за плечи, заглядывая в глаза. Его образ передо мной почему-то расплывался и двоился.

— Вы... были близки? — осторожно спросил он.

Я замотала головой, закрыв лицо ладонями. Глаза невыносимо щипало, и я, кажется, готова была снова разреветься.

— Что с вашей рукой?

Заметил повязку.

— Это он вас?..

Я резко отняла руки от лица.

— Нет! — выдохнула я. — Я сама... Бенволио, он бы никогда... — в горле предательски запершило. — Он был очень хорошим человеком.

Бенволио отступил на шаг, выпуская меня, точно обжёгся. Губы у него презрительно дрогнули.

— Этот «хороший человек» убил моего друга. — В голосе вместо привычного учтивого беспокойства жёстко лязгнул металл. — Он убил Меркуцио!

— Это была ошибка, — выдавила я. Бенволио отшатнулся и сжал кулаки.

— Ошибка?! — вскричал он. — Что это за ошибка, из-за которой два человека мертвы, а третий в изгнании?

— Ромео оклеветали!

— Я знаю!

Я оторопела.

— Откуда?

— Потому что иначе быть не может, — отрезал Бенволио.

Холодный порыв ветра взметнул его плащ и мою юбку, заставив нас синхронно вздрогнуть.

— Ты не знаешь деталей, — проговорила я. — Я тоже, но... Вы ведь уже знаете, что Ромео объяснился в любви Джульетте? — Бенволио болезненно поморщился, но кивнул. — Тогда ты понимаешь, почему Тибальт так на него набросился.

— Я слышал, что ещё днём Ромео доставили какое-то письмо от него, — с неприязнью выговорил Бенволио. — Мы были уверены, что это вызов...

Странно, но я ощутила, как по лицу ползёт неуместная улыбка.

— Нет... — тихо сказала я. — Совсем другое. Ромео видел письмо?

— Нет. Мы не были дома с утра.

Я так и думала.

— Тибальт не искал драки, когда отправлял это письмо. Что-то случилось днём... Тибальт сказал, что Ромео был у Консетты.

У Бенволио отвисла челюсть.

— У Консетты?

— Ты знаешь, кто это такая?

— Конечно! — воскликнул он. И тут же замялся. — Это...

— Мы оба знаем, что Ромео не мог быть у неё, — перебила я. — Но она сказала Тибальту, что утром, этим утром, Бенволио, Ромео был с ней и хвастался ей тем, что очаровал Джульетту.

Бенволио тряхнул русой копной волос.

— Невозможно! Мы с Меркуцио были с ним с самого утра, он ушёл не раньше, чем пробил пятый час.

— Я знаю, — кивнула я. — И знаю, что утром вы все трое виделись с Кормилицей Джульетты...

— Откуда? — теперь Бенволио вытаращился на меня с подлинным недоумением.

— Это неважно. Почему эта Консетта сказала, что Ромео был с ней? Ты знаешь её, так подумай, — теперь уже я обеими руками взяла его за плечи. — Какой смысл ей это делать?

Бенволио озадаченно захлопал глазами.

— Консетта любого привечает за хорошие деньги, — медленно произнёс он. — Но она... Не наивная, она не стала бы врать просто так... Она... Многое замечает. Она не влюблена в Ромео и не стала бы его ревновать. Даже если бы он был с ней на самом деле, она бы не проговорилась... Но и клеветать бы не стала!

— А за деньги?

— Ромео один из её постоянных и самых дорогих клиентов, — пожал плечами Бенволио. Ему явно было неловко обсуждать подобные вещи с женщиной, но желание разобраться в бедствиях друзей пересиливало воспитание.

— А за большие деньги? — с нажимом повторила я.

Бенволио задумался и медленно кивнул.

— Кому-то было нужно, чтобы она сказала об этом именно Тибальту, — сделал вывод он.

Я поёжилась от нового порыва ветра и закусила ноготь на большом пальце.

— Кому-то было нужно, чтобы она сказала именно брату Джульетты.

В небе громыхнуло. Первая капля шлёпнулась на камень у моей ноги; вторая хлопнулась на нос Бенволио, заставив его передёрнуться от холода, и целое множество ледяных колючих капель обрушилось на нас с небес, кусая за щёки, пропитывая одежду и пробирая до костей.

И тут всё встало на свои места.

Порядок действий. Время. Место. Люди. Всё, что привело к дуэли, на самом деле вело только к тому, чтобы именно Ромео погиб от руки Тибальта.

— Бенволио... — я медленно подняла на него широко распахнутые глаза. — Я знаю, кто это сделал.

Глава опубликована: 13.11.2026
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
20 комментариев из 26
PPh3, не совсем) Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?». Шутка строится примерно на том же, что и "сто один далматинец" – слишком много людей, не два, а аж двадцать два или даже больше) С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много. Изначально планировалось, что в фанфике и правда появится ровно 22 персонажа, названных по имени, но фактически получилось, насколько я помню, 20, считая лошадей.

Вообще у меня по всем главам пораскиданы цитаты и отсылки на другие пьесы Шекспира. Точно есть «Гамлет», «Отелло», «Макбет», «Король Лир», «Сон в летнюю ночь» и «Укрощение строптивой», а Веронцы, по-моему, отразились только в названии.
beatrice della fiore
Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?»

Про пьесу "Два веронца" слышала, но не читала. Парадоксально, но о существовании многих пьес Шекспира я узнала благодаря лору игры "Симс" %)
Там есть в "Симс 2" город Верона, в котором собачатся между собой семьи Монтекки и Капулетти. И, соответственно, все живущие и даже умершие персонажи, которые есть в семейных древах, названы там в честь героев тех или иных героев шекспировских пьес.

С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много.

Юмор тут угадывается, да. Типа, как трагедию превратить в комедию. И до того, как Беатриче увидела, что Ромео и Джульетта все же поцеловались на балу, повествование воспринималось больше именно как комедия-пародия с попыткой взломать сюжет.
Спасибо за продолжение ))

Вот это да! Я вот думала, почему Беатриче винит себя, ведь без ее вмешательства было бы все то же самое. Но Беатриче приходит к выводу, что это потому, что она лгала с самого начала. С другой стороны, а скажи она правду тому же Меркуцио, Парису, Тибальду и т.д., разве ей бы просто так поверили, а не убили бы на месте или, еще хуже, отправили на пытки или на костер?

И в конце, поговорив с Бенволио, Беатриче вдруг понимает, кому было выгодно настроить Тибальда против Ромео. Читателям это пока не раскрывается, и я предполагаю, что это был Парис: он тоже был влюблен в Джульетту; он уже считал ее своей, раз они были обручены. Но то ли воспитанию Париса, в отличие от Меркуцио, уделялось больше внимания, то ли он банально старше, но действует хитро, расчетливо и хладнокровно, по-слизерински, подкупая известнейшую в городе куртизанку, заранее зная, как по-гриффиндорски отреагирует Тибальд. Т.е. Парис устраняет соперника чужими руками - а ведь в пьесе, если без всяких додумок, таким лапочкой казался.

P.S. Еще до того, как прочитала главу, была такая мысль: а не происходит ли все слишком быстро? Ромео с утра пораньше разыскивает отца Лоренцо и просит, чтобы тот их тайно обвенчал. Я вот не помню, назначал ли отец Лоренцо точное время, но дальше Ромео через того же Бенволио или через слуг передает для Джульетты послание ее кормилице. Джульетта, не факт, что сразу же побежала в церковь: кормилица могла ее придержать. Беатриче приходит в церковь в то время, когда служба недавно закончилась, и люди еще не разошлись. Она говорит с отцом Лоренцо о Тибальде, но не спрашивает вроде как о Ромео и Джульетте, но когда прибегает на площадь, то понимает, что опоздала, что тайное венчание уже случилось, и пытается отговорить Тибальда от драки, ссылаясь именно на отца Лоренцо. Но как? Если она не видела в церкви Ромео, ни Джульетту лично? Если не спрашивала о них отца Лоренцо? Если, когда она пришла в церковь, служба только закончилась, но других священников, кроме отца Лоренцо, там не было? Во время службы отец Лоренцо уж точно не пошел бы тайно венчать Ромео и Джульетту: это было бы недопустимо для него как для священника.
Показать полностью
Кстати, почему к Беатриче обращаются "синьора", если она не благородного происхождения?

И еще подумалось почему-то... Главная героиня где-то раньше рассуждала на тему, что Тибальд - это просто персонаж-функция, и потому ему трудно подобрать какую-то внятную предысторию. Но при этом у Тибальда есть имя, а у кормилицы даже имени нет, она функция даже в большей мере, чем Тибальд.
А вот Бенволио... он вроде тоже кузен Ромео, как и Тибальд Джульетте. Но Бенволио - кузен со стороны отца или матери? Беатриче еще рассуждает, что у Бенволио тоже функция - рассказать в конце о случившемся, поэтому он не лезет в драки и остается в живых. Хотя там вроде и отец Лоренцо давал в конце "признательные показания", и среди действующих лиц в принципе есть кто-то вроде ведущего или рассказчика, который как раз зачитывает всем известные строки вначале: "В Вероне, где встречают нас события, две равноуважаемых семьи ведут междуусобные бои..." и в конце: "Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте".
PPh3, спасибо Вам за такой подробный отзыв! Это невероятно греет душу)

Да, конечно, если бы любой попаданец просто так начал рассказывать героям РиДжа, что они живут в пьесе, а вот этот незнакомвй человек прибыл из реального мира и знает их будущее, то никто бы не поверил. На костёр бы вряд ли отправили, но точно бы отмахнулись, а в худшем случае – в сумасшедший дом или в тюрьму. Именно поэтому Беатриче изначально не собирается никому рассказывать правду как она есть, поэтому начинает плести какие-то легенды, которые больше подходят для этого мира. Чтобы попаданцу поверили, нужны доказательства, например, артефакты из реального мира или знания о том, что может знать только конкретный герой и больше никто на свете, а у неё ничего из этого нет. Выкручивается как может.

Насчёт виновника пока ничего говорить не буду, кроме того, что секрет раскроем уже в 12 главе)

Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили. Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Хронология примерно такая:
9:00 – Кормилица встречается с Ромео
10:00 – Тибальт уходит к Консетте
12:00 – возвращается к Джульетте
13:00 – Беатриче только просыпается
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)
~ 16:00 – Беатриче возвращается к Капулетти и встречает Тибальта
~ 16:30 – 17:00 – дуэль
~ 18:00 – Бенволио забирает Беатриче

Если бы мы были не в каноне Шекспира, события развивались бы куда постепеннее)
Показать полностью
PPh3, синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

Ух, персонажи-функции, моё любимое рассуждение!))

Вообще в фике есть мысль, которая красной нитью проходит через все главы – «этот мир гораздо больше и живее, чем мы о нём думаем». Мы знаем о мире РиДжа только то, что рассказали Луиджи да Порто (автор самой первой новеллы), Маттео Банделло, Артур Брук и Шекспир. Но если это целая огромная параллельная вселенная, то это, блин, целая вселенная, не ограниченная только строчками новелл и пьесы. Своя полноценная жизнь есть у каждого персонажа и до, и после, и между, и вне этих строчек – и Беатриче постепенно в этом убеждается.
Герой становится функцией в конкретной истории, как правило, чужой, а не в своей собственной жизни.

По моей задумке, имя у Кормилицы есть, просто оно не называется здесь, потому что не нужно.

Бенволио – кузен Ромео со стороны отца, поэтому он тоже Монтекки. У меня прописана вся их родословная и взаимоотношения между предками на три поколения, просто я не впихивала это в фанфик, чтобы не перегружать сюжет. Это не центральная сюжетная линия, и хотя её очень интересно раскрыть со всех сторон, это просто надо делать в другом фике) Чем я надеюсь однажды и заняться, если/когда сяду за предысторию РиДжа, как Апдайк сделал с «Гертрудой и Клавдием».
А вообще вы подкинули мысль закинуть в иллюстрации генеалогическое древо, спасибо за идею!)
Показать полностью
Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили.

Что у Шекспира все события происходят очень быстро, это я тоже помню. Но вот, например, фраза Джульетты «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» - она ведь к Ромео ее обращает, когда он пришел к ней на первую брачную ночь. А ведь Ромео там еще сколько-то времени страдал в келье у отца Лоренцо от того, что его изгоняют из Вероны, т.е. разлучают с Джульеттой. И как раз приходит от Джульетты кормилица и приносит кольцо, и Ромео тогда очухивается.

Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Я ориентируюсь по нынешним временам; не, насколько это можно применять к средневековью. В общем, начало как утренней, так и вечерней службы может сдвигаться в зависимости от конкретного прихода, его размера, конкретного региона, принятого в нем уклада жизни, а также климата. В больших приходах, где служит много священников, может быть две литургии с утра (но один и тот же священник не может проводить их подряд), а если священник служит один, то и и служба может затянуться очень сильно.

Хронология примерно такая...
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)

И каких прихожан Беатриче тогда видела в церкви, если служба к тому времени уже давно закончилась? А если отец Лоренцо был буквально нарасхват, то ему очень трудно было бы выделить время для Ромео. По пьесе же складывается впечатление, что отец Лоренцо имеет свободное время - и в немалом количестве, т.к. изучает лекарственные травы, много о них читает, а также сам изготавливает зелья.
Показать полностью
PPh3, нет, про трёхчасовую жену Джульетта говорит, когда впервые слышит про то, что Ромео убил Тибальта. Да, она обрпщается к нему, но его самого в этот момент рядом нет, и до брачной ночи ещё несколько часов. Сначала Джульетта набрасывается на него, мол, змей под прекрасной личиной, как ты мог; и тут же: нет, как я могу бранить супруга своего... Акт 3, сцена 2.

Думаю, Лоренцо далеко не единственный священник. А люди в то время, как и в сейчас, вполне могли заходить в церковь и вне времени службы: просто в одиночестве помолиться, совета спросить, исповедаться и т.д., даже просто отдохнуть от жары.
beatrice della fiore
синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

В переводе кормилица обращалась к Джульетте как раз "синьора", а в оригинале матери Ромео и Джульетты были названы "Lady Monteque" и "Lady Capulet", что, соответственно, указывает на их знатное происхождение. Про Францию встречалось такое, что в средневековье "мадам" было обращение именно к знатной женщине, независимо от того, замужем она или нет. Вот подумала, что и в Италии могло быть также: к знатной "синьора", а к простолюдинке что-нибудь вроде "эй, ты, девка!"
PPh3, тогда будем считать, что они все просто вежливые)
beatrice della fiore
Вот еще такой момент. Действие пьесы вроде в XIV в. происходит. С какой стати тогда на Беатриче туго затягивали платье?
PPh3, мой бытовой исторический косяк.
Спасибо за продолжение ))

Какую проповедь произнес отец Лоренцо! Как обличил все пороки и причины смертей!

Вот только странно, что будто дуэлянтам отказывали в христианском погребении - ведь в средневековье все дрались и резали друг друга только в путь. И, собственно, в христианском погребении отказывали, прежде всего, самоубийцам (т.к. добровольно отказывались от главного дара Божьего - жизни и тем самым окончательно лишали себя возможности покаяться), а также блудницам и актерам (т.к. считалось, что в актерской среде нравы падшие).

И таки да, Парис. Но что теперь предпримет Беатриче? Парис ведь запросто и ее может убить - какая-то простолюдинка, обманувшая его, втершаяся в доверие, обещавшая, но не выполнившая свое обещание.

И еще что удивило: неужели в доме Монтекки Беатриче прямо в комнате Ромео спала?

мой бытовой исторический косяк

Еще не знаю, проходит ли это прямо по разряду косяков... черный цвет в средневековье и даже в возрождение еще не был прям цветом траура. Черный краситель стоил дорого, а потому, например, в черное бархатное платье вполне могло быть свадебным. А в качестве траурных цветов в зависимости от времени и региона могли носить темно-серый, темно-коричневый, темно-синий, темно-лиловый, темно-зеленый.
Жабо также еще не носили: для кружева эпоха настанет только в XVI в.
Показать полностью
PPh3, и вновь спасибо за такой чудесный вдумчивый отзыв и внимание к фику) Очень приятно это читать!

Так, всё, первым делом: все последующие исторические косяки объявляю историческим допущением!😂 Ибо в грядущих главах то ли ещё будет допущено в угоду драматургии. Мы даже на лошадях будем по двое кататься, а так делать категорически нельзя... Но это впереди.

На самом деле, правда, спасибо за комментарии и вопросы. Написать проповедь Лоренцо было сложнее всего, что было в этой главе, так что я очень рада, что удалось найти подходящие слова) С характером Лоренцо вообще непросто работать, потому что в каждой версии (и даже в каждом переводе) он настолько разный, что вывести из всех его ипостасей среднее арифметическое и понять, как он мог бы себя повести, а как нет – это почти высшая математика. Мне очень нравится его доброта и сострадательность в пьесе, но я думаю, что он совсем не мягкотелый, в нём есть тот ещё стержень, так что устроить публичное обличение он вполне мог бы, если бы счёл это справедливым. Он счёл.

Насчёт дуэлянтов – ну тут нюансы. Если ты дрался за честь и наказал врага за оскорбление/надругательство/иное зло, то ты молодец. Это честный бой, где всегда есть добрая сторона (поддерживаемая) и злая (порицаемая). А если ты ни с того ни с сего налетел на кого-то с мечом/напоролся на меч, то ты, уж простите, убийца или самоубийца. У столкновения Меркуцио и Тибальта не было внятного повода, который был бы известен всему городу, герцогу и даже Лоренцо, для них всё выглядит именно так: один покусился на чужую жизнь, другой безрассудно этим Божьим даром разбрасывался. Я ещё и для того ввела диалоги горожан, чтобы показать, как Верона воспринимает этих двоих. Очень мало кто им сочувствует...

Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог, но и сразу после отъезда изгнанного Ромео приходить к его родителям и объявлять на весь дом что-то вроде: «Я привёл к нам кого-то из друзей Тибальта, можно её оставить?» было бы не лучшей идеей.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?))
Серьёзно, Парис – мой первый любимый персонаж ещё с пьесы, поэтому, конечно, на произвол судьбы я бы его не оставила, он был обречён на отдельную сюжетную линию. Другой вопрос, что это за линия. Не буду пока забегать вперёд, скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.
Показать полностью
beatrice della fiore
Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог

Так вроде к Беатриче еще какая-то служанка приходила - как раз ножницами разрезала ей засохшую от крови повязку на руке. И, конечно же, служанка бы всем растрепала про какую-то девицу, которую притащил Бенволио и которая сама одета, как служанка.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?

Ну, на Париса я думала еще с прошлой главы, когда у Беатриче закончилась истерика, и она стала думать, кому же было выгодно оклеветать Ромео, и тут первым делом кандидатура обиженного Париса напрашивается.

скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

А сцена на отпевании, где Монтекки стояли вместе с герцогом у тела Меркуцио, прямо с "Симс 2" вызвала ассоциации, где Бенволио среди персонажей не было, зато Меркуцио был родным братом Ромео. И там еще скрипты срабатывают таким образом, что если Ромео пригласит в гости Джульетту, то с ней притащится Тибальд (типа, за сестрой приглядеть) и обязательно сцепится с Меркуцио, но и Ромео достанется (вроде там триггером для Меркуцио является, что Тибальд толкнет Ромео или что-то в этом роде). Если, наоборот, Джульетта позовет в гости Ромео, то с ним придет Меркуцио - поддержать брата. И снова: Тибальд наедет на Ромео, а Меркуцио подерется с Тибальдом.
Показать полностью
PPh3, это смотря какая служанка) Ведь и среди слуг было немало людей, которым можно доверить тайну, потому что они вдумчивы и умеют держать язык за зубами.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

Да, возможно, но, во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым, а во-вторых, у этого Париса малость другие методы. К тому же, что важнее всего, без этих подковёрных игр не состоялась бы дуэль, а мне необходимо было всё-таки прийти именно к этой кульминационной точке. Сюжет/судьба борется за свою целостность до последнего, если есть возможность вернуть события в каноничное русло, мир будет перестраиваться так, чтобы они вернулись. Тут весь путь – это большая борьба человека/человеков с судьбой, с Авторами (с большой буквы).

А что касается родственности Париса и Меркуцио... в самом фике я не стала отвечать на этот вопрос напрямую, как с прописанной до третьего колена семьёй Тибальта, но, думаю, они друг другу двоюродные/троюродные братья, герцог обоим приходится дядюшкой. Возможно, Парис его более близкий родственник, чем Меркуцио. Последнее не столь важно для сюжета конкретного фика, мне просто почему-то так кажется.
Показать полностью
beatrice della fiore
во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым

Так прямо на балу Джульетта, невеста Париса, целовалась с Ромео. Это видели много людей. Т.е. вызов Ромео на дуэль или, как минимум, предъявление какой-нибудь "ноты протеста" семье Монтекки было бы ИМХО логичным шагом.

а во-вторых, у этого Париса малость другие методы.

Да, у вас Парис получился этаким слизеринцем - но слизеринцем неопытным, в стиле Дракоши из ФК-УА. Т.е. он решил устранить соперника чужими руками, оклеветав Ромео перед Тибальдом, но почему-то не учел в этом раскладе Меркуцио, который: 1) был очень дружен с Ромео и наверняка бы за него вступился; и 2) приходился Парису родственником и жил с ним в одном доме. Т.е. поведение Меркуцио Парис мог бы предсказать легко, но почему-то не учел его в своей интриге против Ромео.
В пьесе же Парис мне показался больше этаким лапочкой, который в конце даже не стал сопротивляться, когда Ромео обнажил против него свой меч.
Спасибо за продолжение ))

"Уснуть и видеть сны" - известная цитата из Шекспира. Но кто эту фразу сказал в оригинальной пьесе? Уж не Меркуцио ли? Или все-таки Парис?
И как Беатриче-то эмоционально раскачивает! Такое впечатление, что она была буквально в шаге от безумия. Отец Лоренцо явился очень вовремя. И вот, кому можно верить? Потому что все вокруг не то, чем кажется, и Беатриче приходится все время гадать, с какой именно интерпретацией персонажа она сталкивается.
Как, интересно, Беатриче объяснила свое предзнание отцу Лоренцо? И вот ведь драма: она еще не успела окончить свой рассказ, как пришла Джульетта: наверняка к ее отцу уже пришел Парис и настоял на скорейшей свадьбе. Что станет делать отец Лоренцо? И что станет делать Беатриче?
И вот еще: как она намеревалась устроить суд над Парисом? В смысле, Парис ведь племянник герцога: как его могли бы вообще судить публично? Или в этом случае предусматривалось лишение сословия и отречение в стиле Крауча-старшего: "У меня больше нет такого племянника"?
PPh3, по поводу лапочки очень хочется сказать: мне кажется, тем и интересны такие второстепенные персонажи как Парис, что прописаны лишь общими чертами и, по сутт, их можно трактовать как угодно) Мне он тоже сначала казался лапочкой, но чем больше я видела разных адаптаций, тем больше открывалось любопытных возможностей для трактовки образа и характера. В итальянской версии мюзикла он совершеннейшая ромашка (в хорошем смысле), светлый искренне влюблённый мальчик-лапочка; в каноничной французской в нём чуть больше самолюбования, но всё ещё весьма милый персонаж; в венгерской версии – самый, пожалуй, адекватный, приземлённый, прагматичный; в японской версии театра Такарадзуки – невероятно милый и смешной дурачок (не придумываю!), в японской мужской версии – чистый франт и явный эгоист. Из всех мюзикловых вариантов Париса мне, пожалуй, больше всех нравится итальянский. Но есть ещё отдельный шедевр – Парис из итальянского микро-сериала «Ромео и Джульетта» 2014 года, играет Андреа Боска. Боже мой, если бы я посмотрела сериал до написания фанфика, то писала бы сериального Париса! Какой он там! Восхитительный... мерзавец)) Да, совершенно не то, что представляется при первом беглом прочтении пьесы, но образ потрясающе целостный и логичный, пусть и не самый положительный. Меня всегда больше всего привлекает именно целостность характера, и вот у сериального Париса она выдержана превосходно.
Показать полностью
PPh3, это цитата из «Гамлета») Вообще по всему фанфику раскидано много цитат из других пьес: «Макбет», «Король Лир», «Отелло», «Сон в летнюю ночь», «Укрощение строптивой». Парис в этой главе, кстати, цитирует Макбета, а отец Лоренцо – «Отелло» и старца Зосиму из «Карамазовых»)) Цитата из Карамазовых, признаюсь честно, вставлена чисто для моего первого читателя – лучшей подруги, которая Карамазовых обожает.

Беатриче качает неслабо, да... ну как бы оказаться свидетелем смерти человека, с которым ты успел сблизиться – неслабый удар по душевному состоянию. Её переживания частично основаны на моём опыте, полученном, слава Богу, во время очень большой ролевой игры, в которой мы жили 24/7. Не буду вдаваться в подробности, но там была ситуация: внезапно прямо передо мной застрелили героя, к которому я прикипела больше всех, причём у меня (именно у меня!) была идея, как его спасти, но я попросту затормозила. Сильнейшее потрясение, бесценный опыт для писателя... Но передёргивает меня до сих пор.

И даааа, первоисточники такие первоисточники...) Лоренцо у да Порто, и особенно у Банделло, такой, зараза, хитрец! Вовсе не милый добрый дедушка, которому хочется верить, как в пьесе – у него там такие аргументы, что его в какой-то степени начинаешь побаиваться.. Ибо мозги есть, и отличные, но такой он... интриган... Вот в новелле Банделло, кстати, у Лоренцо очень слизеринское поведение. У Шекспира он намного мягче, добрее, бескорыстнее. И отважнее.

По поводу суда: идеи нет, плана нет, есть только желание. У Беатриче тут уже и эмоциональный, и рациональный перегруз... Она уже не хочет думать, она хочет просто чтобы всё вернулось хотя бы как было, и не знает, как это сделать и возможно ли, и что делать в сложившейся ситуации, и возможно ли что-то сделать. Жалко девчонку( Ну, в грядущих главах она ещё не раз над этим подумает, не буду всего спойлерить.
Показать полностью
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх