Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Драко стал часто приходить к единорогам. Он превращался, садился на ветку над поляной и пел. Соловьиные коготки уверенно держались за кору, лёгкое тело чувствовало каждое движение воздуха, а голос выходил чистым и сильным. Единороги слушали. Они выходили из тени и поднимали головы; гривы ложились на их шеи тихими серебряными волнами и сияли лунным светом. Воздух на поляне становился светлее, холоднее и чище, словно кто-то промыл его родниковой водой.

* * *

Однажды в сентябре Невилл Лонгботтом собирал в лесу травы для профессора Спраут. Он уже наполнил половину корзины синецветом и листьями свечницы, и вдруг услышал пение соловья. Песня была чистая, искристая, от нее становилось радостно, и весь лес вокруг неё словно улыбался и успокаивался: листья переставали шелестеть, воздух светлел, и даже тени под деревьями становились мягче.

Невилл остановился, прислушался и осторожно пошёл туда, откуда лилась эта чудесная песня. На светлой поляне стояли единороги, опустив головы к маленькой белой птице, сидевшей на поваленном стволе. Птица пела так, что не только у Невилла, но, наверное, даже у единорогов замирало сердце. Он долго слушал, боясь их спугнуть.

А потом птица перестала петь, вдруг вытянулась, выросла, расправилась — и на её месте оказался Драко Малфой.

Невилл едва не уронил корзину.

Драко стоял перед единорогом с каким-то просветлённым лицом — совсем не таким, как в коридорах, когда задирал подбородок и смотрел на всех сверху вниз. Кобылица наклонила голову и коснулась губами его волос. Драко вынул из кармана маленькую серебряную чашечку и подставил её осторожно, двумя руками. Единорожье молоко было белым, с серебряным отливом. Он выпил несколько капель медленно и благоговейно.

Невилл смотрел на это и ничего не понимал.

Он знал Драко Малфоя. Малфой был жестоким мальчиком, смеялся над слабыми, и одно время считал Невилла удобной мишенью. Правда, после того как Невилл сломал ему нос, он стал осторожнее, после второй драки — ещё осторожнее: с тех пор он Невилла не трогал и, казалось, не замечал. Но это не делало его хорошим, просто Малфой понял, что Лонгботтомы тоже кусаются, и отцепился.

И всё же единорог не стал бы кормить молоком плохого человека. И эта чудесная песня соловья...

Невилл постоял ещё несколько секунд, потом очень тихо отступил назад. Ветка хрустнула у него под ботинком, но Драко не заметил его: он снова превратился в соловья и начал петь.

Вечером Невилл долго сидел над пергаментом. Он хотел написать бабушке, но передумал. Бабушка сказала бы, что Малфои всегда остаются Малфоями. Возможно, она была бы права, но это не отвечало на вопрос.

* * *

Тем летом Невилл решил восстановить связь с роднёй Лонгботтомов. Бабушка сперва сказала, что родня и так знает, где их найти, но Невилл всё равно написал нескольким дальним кузенам, старым тёткам и людям, чьи имена раньше видел только на родовом древе. Большинство ответов оказались вежливыми и скучными. Кто-то поздравил его с успехами в Хогвартсе, кто-то только спросил о здоровье Августы и передал ей наилучшие пожелания, но некоторые написали, что всегда рады видеть молодого Лонгботтома, если тот окажется поблизости, или просто пригласили в гости.

Больше всех ему понравилась Каллидора Лонгботтом, урожденная Блэк, его двоюродная прабабушка. Она была умна, с ней было интересно говорить, и Невилл стал с ней переписываться.

И он написал ей письмо:

«Дорогая тётя Каллидора, сегодня я видел в лесу Драко Малфоя. Он превращался в белого соловья, пел единорогам, и их кобылица даже дала ему молоко.

Я знаю Малфоя давно, он жестокий и трусливый, он лез ко мне драться вместе с двумя здоровенными мальчишками, пока я не научился драться лучше, чем они, и стал давать сдачи. Один раз пришлось даже разбить ему нос. Но ведь единороги не подходят к плохим людям?»

Ответ пришёл через два дня, на плотном дорогом пергаменте с чёрной печатью.

«Дорогой Невилл, ты задаёшь детский вопрос, и это хорошо. Многие взрослые не знают ответы на детские вопросы, но притворяются, что знают — и это, в конечном итоге, делает их слабее.

Драко Малфой не хороший и не плохой. Он из семьи, где власть считают надёжнее доброты, и, кажется, он решил, что безопаснее быть тем, кого боятся, чем тем, кого жалеют.

Он жесток с теми, кто слабее, но он понравился единорогам — что же, одно не исключает другого: в одном и том же доме может быть и подвал, полный гадюк, и комната, полная солнца. Конечно, рядом с собой лучше держать тех, в чьих домах нет гадюк вовсе.

Не думай, плох он или хорош — это бесполезно. Вместо этого, замечай, кому он открывает какие комнаты, и какая обычно открыта тебе. Наблюдай. Если имеешь с ним дело, обязательно принимай в расчёт всё, что знаешь о нем. Например, если ты увидишь белого соловья рядом на ветке, не говори при нём о своих секретах.

Если он снова нападёт — бей так, чтобы запомнил, а если он сделает шаг к миру — заметь это, и принимай решение согласно своим интересам. Твоя тетя Каллидора».

Невилл перечитал письмо три раза, потом сложил его и убрал в ящик стола, под пакетик с семенами лунной мальвы.

Сначала ответ ему не очень понравился. Было бы проще, если бы тётя Каллидора написала: «Да, он плохой» или «Нет, он хороший».

Зато теперь Невилл понимал, как следует об этом думать. Бабушка привыкла решать прямо и жёстко: этот свой, этот чужой, этот хороший, этот плохой, этому всегда верить, этого всегда держать подальше. Каллидора предлагала другое: смотреть внимательнее, помнить всё, что знаешь о человеке, и принимать решения согласно своим интересам. Этому стоило научиться.