Северус и василиск Слизерина (джен)

Странности в Хогвартсе начались тихо, почти незаметно. Замок дышал как обычно, лестницы поворачивались в нужный момент, факелы горели ровно, но в этом дыхании появилась новая нота — едва уловимая.

* * *

Драко Малфой проснулся под утро от неприятного, сырого холода у самых ног. Несколько мгновений он ещё лежал в сонной тяжести, не понимая, что именно не так, а потом резко откинул одеяло — и увидел в своей постели зеленую, холодную лягушку, устроившуюся на простыне так спокойно, словно имела полное право там лежать.

Лягушка недовольно квакнула.

Он с отвращением отпрянул, сел и немедленно позвал эльфов — Северус еще в сентябре рассказал ему, как это делать. Те появились сразу — двое, маленькие, с опущенными ушами, оба испуганные до дрожи. Один торопливо подхватил лягушку, другой уже поправлял простыни и разглаживал покрывало, не поднимая глаз на Драко. На прямой вопрос, как она сюда попала, оба только ещё сильнее сжались, залепетали что-то бессвязное и виноватое, но ничего внятного так и не сказали.

Драко пожаловался Северусу, тот все проверил, ничего не нашёл, и наложил на спальню крестника свои личные защитные чары — тонкие, точные и очень чувствительные: они отозвались бы на любого постороннего, на попытку взлома, на чужую магию. Но утром лягушка появилась под одеялом вновь.

Северус и Драко снова вызвали эльфов, те явились ещё быстрее, чем в прошлый раз, и выглядели так, словно ждали этого зова заранее. Лягушку убрали мгновенно. Но стоило декану спросить, откуда она взялась, как оба замерли. Один отвёл глаза. Второй задрожал всем телом и почти шёпотом выдавил:

— Это не мы.

— Я вижу, что не вы. Но кто?

Эльф судорожно сглотнул, покосился куда-то в сторону, будто даже здесь боялся, что его услышат, и еле слышно прошептал:

— Тот, кого нельзя называть.

* * *

В тот же день, когда Драко впервые нашел в кровати лягушку, директор Дамблдор заметил, что сладкие блюда, которые ему подавали, очень изменились. Медовый пирог был таким же тёплым, золотистым, с тонкой блестящей корочкой; лимонные дольки по-прежнему пахли сахаром и цитрусом; кремы, муссы и пудинги выглядели безупречно. Всё было на месте: цвет, аромат, консистенция.

Но все было до безобразия пересолено.

В первый раз, на завтраке, Альбус лишь поднял брови. Во второй, на обеде, — отложил ложку, промокнул губы салфеткой и, не привлекая лишнего внимания, вызвал домовика. Тот явился сразу, бесшумно, как всегда, но, увидев выражение лица директора, заметно сжался. Уши у него медленно опустились, длинные пальцы нервно сцепились на груди.

— Здесь что-то не так, — спокойно сказал Дамблдор, чуть повернув к нему серебряное блюдо с пирожными. — Кухня изменила рецепты?

Эльф взглянул на угощение так, словно оно могло выдать его тайну, и быстро замотал головой.

— Нет, директор. Всё сделано правильно. Как всегда. Всё точно, как велено. Всё по старым книгам, по мерке, по времени, по огню.

— Тогда почему в десертах так много соли?

Эльф вздрогнул, но ответил сразу, с той торопливой искренностью, которая у домовиков обычно означала испуг.

— На кухне всё сделали правильно, директор. Всё было сладкое. Всё было хорошее. Мы проверяли.

Это прозвучало слишком уверенно для простой попытки оправдаться. Альбус посмотрел на него внимательнее. Маленькое существо не виляло, не путалось и не пыталось уйти от ответа. Напротив — оно, похоже, действительно было убеждено, что на кухне ошибки не произошло. И всё же его страх был слишком явным, чтобы списать его на обычное волнение перед директором.

— Хорошо, — мягко сказал Дамблдор. — Стало быть, дело не в рецепте.

Эльф не ответил. Только опустил глаза ещё ниже.

Альбус не стал продолжать допрос. Он отослал домовика и ещё некоторое время сидел за столом, рассеянно касаясь ложечкой края фарфоровой чашки. Вокруг по-прежнему шумел Большой зал: переговаривались ученики, вспыхивали свечи, позвякивали приборы, кто-то на дальнем конце стола смеялся слишком громко. Всё выглядело совершенно обычным. И именно это делало мелкую странность с десертами ещё более неприятной.

Дамблдор решил разобраться, в чём дело.

А вечером он нашёл у себя на столе записку: "Ты больше не директор. Уходи из замка"

* * *

В тот же день у Северуса Снейпа пропали ингредиенты — дорогие и редкие — среди них тёртый рог двурога и шкура бумсланга.

Он проверил всё ещё раз: полки, ящики, свои контрольные чары. Все было в порядке, но ингредиенты пропали.

А вечером он нашёл у себя на столе записку — прямо поверх журнала с оценками. Почерк был неровный, похоже, старательно измененный. Подписи не было. В записке утверждалось, что ингредиенты украла Гермиона Грейнджер с Хаффлпаффа. Ей помогал ее однокурсник Джастин Финч-Флетчли.

Что за ерунда!

Он откинулся на спинку кресла и ещё раз мысленно перебрал список пропавшего. Тёртый рог двурога. Шкура бумсланга. Зачем первокурсникам такие вещи? Не Оборотное же они собрались варить! Даже если предположить у Грейнджер чрезмерное усердие, а у Финч-Флетчли — полную потерю здравого смысла, такая версия всё равно не выдерживала проверки.

Он ещё раз посмотрел на записку, затем проверил её на чары. Но ничего существенного не нашёл: единственным магическим следом на пергаменте оказался след домовика, который её принёс.

* * *

У Гермионы Грейнджер тем же утром пропали готовые эссе — по чарам и по зельеварению. Поначалу она даже решила, будто сама куда-то их переложила. Она перерыла сумку, тумбочку, ящик стола, даже книги пролистала по одной: на случай, если пергамент затерялся между страницами. Ничего.

Флитвик, когда она, немного запыхавшись, объяснила ему, почему не успела сдать работу вовремя, только мягко кивнул и разрешил принести эссе на следующий день. Но Северус Снейп, выслушав ту же самую историю, лишь едва поднял бровь.

— В таком случае, мисс Грейнджер, — произнёс он своим сухим, ровным голосом, — мне придётся снять с Хаффлпаффа один балл. Ваши затруднения с хранением домашней работы, безусловно, печальны, но не имеют отношения к установленному сроку.

А днем она нашла записку — в сумке, между учебником по чарам и конспектом по травологии. Обычный лист пергамента, грубо сложенный вчетверо. Внутри было выведено неровным, будто нарочно искажённым почерком: «Уходи. Хогвартс — не место для магглорождённых.»