Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Джинни поняла это утром, когда уже спустилась почти к Большому залу. Она остановилась на последней ступеньке, быстро провела пальцами по коже под воротником и похолодела. Ожерелья не было. Серебряная цепочка с маленьким тёплым камнем осталась на тумбочке возле кровати.

Можно было вернуться, до завтрака ещё оставалось несколько минут. Но по лестнице уже шли девочки из Гриффиндора, кто-то смеялся, кто-то торопился занять место за столом, и Джинни решила, что ничего страшного не случится. В конце концов, она оставалась той же самой Джинни.

В Большом зале стоял обычный утренний шум: золотые тарелки, кувшины с тыквенным соком, запах тостов и жареных помидоров, совы над столами. Джинни села рядом с девочками, которые ещё вчера сами подвинулись, чтобы освободить ей место.

Сегодня они тоже подвинулись, но не сразу.

— Привет, — сказала Джинни.

— Привет, — ответила одна из них и снова повернулась к соседке.

Ничего особенного. Так бывает. Люди не обязаны каждое утро бросаться к ней с разговорами.

Она сказала что-то про урок чар. Ей ответили вежливо, коротко, без прежнего живого интереса. Одна девочка посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, словно пыталась вспомнить, почему вчера Джинни казалась ей такой милой.

На перемене Джинни подошла к двум второкурсницам, которые недавно сами рассказывали ей смешную историю про привидение возле класса Рун. Они улыбнулись, но разговор не начинался. Лица их оставались приветливыми, но внимание всё время ускользало в сторону: к старшим девочкам, к записке, к мальчику из Хаффлпаффа, который прошёл мимо с кипой книг.

Вчера Джинни стоило только наклонить голову, сказать что-нибудь смешное или просто посмотреть внимательно — и люди будто сами тянулись к ней. Сегодня все смотрели иначе. С сомнением. Как на девочку, которая вроде бы неплохая, но непонятно, чем она так нравилась им вчера.

К обеду у неё уже сформировалась тяжёлая, ясная мысль. Без ожерелья она никому не интересна.

* * *

Она сидела за гриффиндорским столом и смотрела, как Рон спорит с каким-то третьекурсником о трансфигурации.

Профессор Дамблдор сказал Рону, что у него может быть ещё одна анимагическая форма, но для этого нужно серьёзно заниматься трансфигурацией — и с тех пор Рон изменился. Он играл в квиддич с прежним азартом, но после тренировок шёл не шататься по замку, а в библиотеку или к Макгонагалл.

Он читал толстые книги, чертил схемы превращений, учил законы сохранения массы и сердился, если кто-то мешал. Раньше он спорил о еде, шахматах и квиддиче, теперь у него в голове остались две темы — анимагия и трансфигурация.

Макгонагалл, к восторгу всей семьи Уизли и к особенной гордости Перси, сделала Рона своим любимцем. Она даже написала статью о его опыте — сухую, строгую, с таблицами наблюдений и осторожными выводами — и опубликовала её в журнале «Анимагия в школе». Статью прочитали взрослые волшебники, потом журнал напечатал отклики читателей, и имя Рона вдруг стало известно не только в Хогвартсе.

Рон теперь ходил гордо и важно, с ясным сознанием собственной избранности — ни дать ни взять вожак гусиной стаи, думала Джинни. Он стал делить людей на тех, у кого была анимагическая форма, и всех остальных. Первые заслуживали внимания; вторые сливались для него с обычным школьным шумом.

Макгонагалл познакомила его с Майклом Меткалфом, старшим мальчиком из Хаффлпаффа, который обращался в селезня. Вскоре они уже летали вместе над полем, а потом с важным видом уходили плавать в Чёрное озеро. Полёты помогали обоим в квиддиче, и Рон мог часами говорить о Майкле Меткалфе, о квиддиче и о том, что полёт на собственных крыльях, оказывается, улучшает маневренность на метле и увеличивает скорость.

После обеда Джинни поймала его у выхода во двор. Рон шёл быстро, с учебником трансфигурации под мышкой и метлой через плечо.

— Рон, подожди.

Он остановился, но посмотрел не на неё, а на часы.

— Мне к Макгонагалл через десять минут.

— Я быстро, — сказала Джинни. — Я хотела спросить… Ты можешь поговорить с ней обо мне?

— О чём?

— О моей анимагической форме.

Рон наконец посмотрел на неё внимательнее. В этом взгляде было не братское участие, а почти профессорская оценка.

— Ты уже ее спрашивала?

— Да.

— И что?

Джинни сжала ремешок сумки.

— Она сказала, что пока ничего ясного.

Рон кивнул так, будто ответ был вполне ожидаемым.

— Значит, пока ничего ясного.

Ещё месяц назад Джинни рассердилась бы в ответ на такой тон. Сейчас она удержалась.

— Но ты мог бы ее спросить? Просто спросить, что мне делать.

— Учить трансфигурацию, — сказал Рон. — Что ещё?

— Я учу.

— Значит, учи лучше.

Он сказал это без злости. Даже не отмахнулся. Просто для него ответ был очевиден, а её тревога не имела к делу отношения.

— Рон, — тихо сказала Джинни, — а если у меня нет аниформы?

Он пожал плечом.

— Тогда нет. Не у всех же есть.

Вот и всё. Не у всех же есть. Для Рона это было не жестокостью, а фактом. Есть совы, есть кошки, есть собаки, есть люди. Есть анимаги, есть остальные. Если ты оказался среди остальных, ничего не поделаешь.

Он уже повернулся к лестнице.

— Я опоздаю. Потом поговорим.

Но Джинни знала, что потом он будет на тренировке, потом в библиотеке, потом с тем хаффлпаффским селезнем у озера. А она осталась стоять во дворе без ожерелья, и ясно видела: чужое расположение оказалось не таким надёжным, как ей казалось раньше. Вчера к ней тянулись, сегодня в ней сомневались. Недавно ее брат Рон дружил с ней, а сегодня смотрел на нее — как и на всех — через призму анимагической формы.

Если у тебя нет своего дара, своего особенного блеска — ты просто одна из многих и никому не интересна и не нужна, — подумала с горечью Джинни.

К вечеру Джинни вернулась в спальню и сразу нашла ожерелье. Оно лежало возле кровати, маленькое, красивое, камешек светился невинным светло-розовым цветом.

Она надела его перед зеркалом. Камень коснулся кожи и медленно согрелся. Джинни посмотрела на своё отражение. Та же рыжая коса, те же веснушки, то же лицо. Но теперь в глазах снова появилось что-то мягкое и притягательное, то, что заставляло людей задерживать взгляд чуть дольше.

Она прикоснулась к камню.

— Ты мне нужен, — сказала она.

Но это прозвучало как-то нерадостно.