Монстр и Красотка (гет)

Она меня за муки полюбила,

А я её за состраданье к ним.

Шекспир, «Отелло, венецианский мавр»

Галлеон нагревался третий раз за день. Первые два сигнала были непродолжительными. Гермиона или колдомедики, наверное, быстро купировали приступ. Вечером галлеон нагрелся не импульсом, а длинной, неровной волной, которая то ослабевала, то разгоралась вновь, но не стихала. Панси сидела в кафе, мрачно жуя салат, и ждала, когда галлеон остынет. Вернувшись в номер, она старалась не замечать жгучее пятно на груди. Желание выбросить дурацкий медальон боролось в ней с упрямым чувством долга, который она, казалось бы, похоронила в себе. Когда через два часа жар не спал, а лишь усилился, она выругалась и резко дёрнула за шнурок. Медальон упал в ладонь, грея кожу.

«Это не твоя проблема, — сурово сказала она себе. — Это его врачи, его Грейнджер, его мир». И положив медальон на тумбочку, легла спать.

Утром первым делом она потянула к медальону руку и тут же отдёрнула её — он был горячий. «Колдомедики разберутся», — успокаивала она себя. Умывшись и одевшись, она собралась на завтрак, перед этим схватив галлеон — он обжигал пальцы. Сунув его в карман, она аппарировала прямо из номера в больницу святого Мунго.

В отделе таинственных болезней её встретили ледяной вежливостью. Молодая целительница за стойкой просмотрела список пациентов и безразличным тоном заявила, что никакого Джеймса Смита в их списках нет.

— Вы уверены? — Панси слышала, как её голос звучит резко, почти панически. — Тяжёлое проклятие, трансфигурация, специальная палата…

— Информация о пациентах конфиденциальна, — отрезала целительница, уже глядя куда-то поверх её головы.

Панси поняла. Или действительно не знали — что было маловероятно. Или получили указания. Лицо её застыло в маске холодного высокомерия. Она кивнула и развернулась, не проронив больше ни слова.

Она вышла на улицу, и дождь, мелкий и противный, тут же принялся мочить её волосы и новый магловский плащ. Отчаяние, острое и колючее, подступило к горлу. Она не знала, что делать. А галлеон в кармане всё пылал, безмолвно крича о чём-то плохом.

И тогда она аппарировала в «Дырявый котёл» к знакомому камину. Она стояла перед ним, глядя на холодную золу, и боролась с собой. Это было безумием. Унизительно. Но жар на груди не давал думать здраво.

— Гриффиндор пятьсот девяносто восемь, — прошептала она, бросая летучий порох.

Зелёный огонь поглотил её. Она вылетела из камина в гостиную дома Смита и тут же замерла, отряхивая пепел с рук в полной тишине. Никто не кричал, не бросался на неё с заклятьями. В доме было пусто и непривычно тихо. Гермиона забыла сменить пароль. Ирония ситуации была настолько горькой, что Панси фыркнула.

Она собралась двинуться наверх, к его комнате, но её взгляд упал на груду бумаг, наваленных на большой стол у окна. Видимо, Грейнджер устроила здесь свой штаб по возвращении. Сверху лежала тонкая папка. На обложке — ничего. Панси открыла её и прочитала заголовок: «Проклятие Иллириус. Обзор и прогноз». Ниже шло описание:

Illudere (лат.) / Illudo (лат., 1 л. ед. ч.) — означает «насмехаться», «обманывать», «играть (с чем-либо)», «вводить в заблуждение».

Клиническая суть: Проклятие является злой насмешкой над природой разумного существа. Оно не убивает, а методично искажает сущность жертвы, подменяя её звериной оболочкой. Физическая жизнь продолжается, но личность («Я») подвергается эрозии и окончательному стиранию. Это не смерть. Это иллюзия жизни — физически жертва жива, но её «я» постепенно стирается.

Панси перевернула страницу, её глаза пробежали по строчкам:

«…прогрессирующая инфернальная трансформация… деградация через утрату себя, не поддаётся купированию известными методами… продолжительность терминальной фазы точно ограничена и составляет ровно тридцать шесть месяцев с момента наложения…»

Панси замерла, перечитав последнюю фразу ещё раз. Три года. Ровно. Значит, её курица или зелья колдомедиков вообще ничего не решали. Всё было предопределено с самого начала. Она перевернула новую страницу, но не успела ничего прочитать — папку грубо вырвали из её рук. Она даже не заметила появления Гермионы.

— Ты? Как ты вошла? — Гермиона положила папку на место.

— Старый пароль ещё работал. Повезло, — ответила Панси и бросила взгляд на папку. — Кстати, интересное чтиво. Оказывается, ты знала, что это ровно на три года, что ни моя курица, ни ваши зелья ничего не изменят. Это неизбежно, как прибытие «Хогвартс-экспресса». И всё равно устроила показательную сцену, выгнав меня и не дав попрощаться?

— Перестань совать нос не в свои дела!

— Не мои дела? — Панси фыркнула, засунув руки в карманы, делая вид, что её не колышет. — Я его кормила. Умывала, читала ему. Смешила. И знаешь что? Он смеялся. Он мне доверился, он верит мне, поэтому — это как раз мои дела.

— Смешила она! Уход за больным — это не хиханьки! Это диета, зелья, упражнения. Через силу, через боль. Каждый день, каждый час!

Панси язвительно рассмеялась.

— Вы его мучили. Пресной овсянкой, диетой, зельями, которые не помогали, тюремными прогулками! — она сделала шаг вперёд, заставляя Гермиону отступить. — Ты не продлила ему жизнь, Грейнджер. Ты украла у него те крохи радости, которые в этой жизни оставались. Отняла у него последнее, что имело хоть какой-то смысл.

— Не смей так говорить! Ты нарушала режим!

— Какой режим, к чёрту?! — Панси повысила голос, вся её напускная холодность испарилась. — Режим для обречённого? Я дала ему пожить. Хоть немного. А ты ему даже этого не позволила. Потому что в твоих учебниках, — она ядовито ткнула пальцем в бумаги, — не написано, как быть просто человеком рядом с тем, кого не спасти. Написано только, как за ним наблюдать и записывать, как он превращается в зверя.

— Не строй из себя праведницу! Ты не имеешь права здесь быть! Особенно после того, что я узнала в Отделе Ограничений!

А, вот оно что.

— Интересно, что же тебе наговорили в твоём любимом отделе СосиЛапу?

— Что ты сказала?

— Как ты назвала отдел, так и сказала!

— Да? — Гермиона на секунду замешкалась, а потом воскликнула: — Не отходи от темы! Я узнала, что родственники двух последних пациентов написали на тебя жалобу за плохую работу.

Панси скривила губы.

— Да, было дело. Племянник Горинга хотел облапать меня, а получив отпор, тут же накатал жалобу. А мисс Уомпус считала, что я слишком хорошо забочусь о её дяде. Боялась, что он оставит мне пару галлеонов и её наследство уменьшится. Они все такие, эти «любящие семьи»: ждут смерти, а не выздоровления. Думают, все такие же алчные.

— А ты какая? — Гермиона вынула из кармана мантии свиток. — Вот что лежало у него в кабинете. Завещание. Всё, кроме небольшой части в фонд Хогвартса, переходит тебе, Панси Паркинсон. Удобно, да?

Панси растерялась.

— Я ничего не знала… Так вот зачем… Но я не просила… Мне не нужно…

Панси вспомнила: в тот день она так и ушла с фальшивым галлеоном и ключом. Она сунула руку в карман своего плаща и швырнула что-то на стол. Маленький серебряный ключ звякнул о дерево.

— Видишь? Ключ от его сейфа в Гринготтсе. И пароль я знаю. Если бы мне были нужны его деньги, я бы просто взяла их. А не ждала, когда завещание вступит в силу.

Она выдержала её взгляд.

— Где он сейчас?

Гермиона отвела глаза. В её позе появилась усталость.

— Он… преображение завершилось. Он на четырёх лапах. Мы перевезли его в хижину к Хагриду, в Хогвартс.

— Она же сгорела, — автоматически сказала Панси.

— Мы построили новую. Лучше прежней. — Гермиона вздохнула. — Но он… он не сможет там оставаться, если будет всё разрушать. Следующая остановка — Запретный лес. Если не успокоится. У него мощные выбросы магии. Смотри, что он натворил здесь…

Панси наконец оторвала взгляд от неё и огляделась. И заметила. Стёкла окон, зеркало над камином, даже стеклянная дверь шкафа — всё было покрыто густыми морозными узорами. Но это были не просто завитки. Это были слова, фразы, выведенные с пугающей чёткостью. «ВЕРНИ ЕЁ». «ОНА». «ПАРКИНСОН».

— Что это? — прошептала она.

— Стихийные выбросы магии. Я не могу их убрать, — голос Гермионы звучал беспомощно. — Такая сила…

— Это не выбросы, — перебила её Панси, всматриваясь в кристаллические буквы. Она узнала эти паттерны, она читала ему о них. — Это заклинания. Осознанные. «Дендри Кристали». Ледяное дыхание. Он их выучил. А ты… ты даже этого не поняла. Тупая дура.

Она не стала ждать ответа. Рванулась к камину, на ходу хватая пригоршню пороха.

— Ты куда? — крикнула ей вслед Гермиона.

— К нему! — бросила Панси и выкрикнула точку назначения: — Хогсмид!

Зелёный огонь сомкнулся над ней, оставив Гермиону одну среди морозных криков на стекле.

Панси бежала от Хогсмида до хижины Хагрида, не замечая ничего вокруг. Она увидела новое жилище великана, рванулась на крыльцо — и замерла, будто врезалась в невидимую стену.

У дома стояла грубо сколоченная, но крепкая будка, а рядом, на толстой цепи, лежал он — Монстр Недоделанный. Хотя это имя ему уже не подходило. В нём не оставалось ничего человеческого. Зверь. Перед ней лежал законченный чужой зверь, поросший темно-коричневой щёткой шерсти, с короткой взъерошенной гривой. Он положил тяжёлую голову на лапы, и в этой позе покорности было что-то окончательное.

Панси рухнула перед ним на колени, не в силах стоять.

— Джеймс… — её голос сорвался в шёпот. Рука сама потянулась, коснулась жёсткой гривы.

Он поднял голову. Из-под нависших клочьев гривы блеснули глаза. Зелёные. Все те же бездонные зелёные глаза, теперь утопающие в звериной личине. Взгляд был настолько полон немой животной скорби, что её сердце сжалось в тугой болезненный комок.

Она обвила его могучую шею руками, притянула к себе, прижала его голову к коленям и, вжав лицо в колючую гриву, не могла удержать рыданий. Она плакала — зло, безнадёжно, чувствуя, как слёзы оставляют тёмные дорожки на его шерсти, а её пальцы вцепляются в ошейник, будто пытаясь разорвать не цепь, а само это неумолимое проклятие.

Зверь пошевелился и издал хриплое клокотание. Этот звук, этот фирменный вздох. Это был Смит. Обезображенный, помещённый в чужую оболочку, но тот самый — умный, уставший, бесконечно одинокий. Слёзы испарились перед этой немой тоской. Она устроила его голову у себя на коленях и начала говорить, гладя его по гриве:

— Всё будет хорошо. Я заберу тебя отсюда. Ты не останешься на дворе, я же знаю, как ты ненавидишь пыльцу. Я заберу тебя домой. И каждый день буду готовить тебе ростбиф или курицу — с розмарином, с хрустящей корочкой. Ты будешь слушать про тупого Берти Вустера перед камином. А если у нас отберут дом и деньги, я сниму квартиру, я буду работать у маглов. Я заработаю и на аренду, и на мясо. Всё будет хорошо. Ты не будешь жить в лесу. Я не допущу.

Она наклонилась ближе, её шёпот стал твёрдым и безоговорочным, как клятва.

— Ведь я люблю тебя, Монстр Недоделанный.

И, не раздумывая, она поцеловала его в губы — шершавые, тёплые, совсем не человеческие.

Всё произошло тихо, беззвучно. Не было вспышки света или грома. Было ощущение, будто слой реальности надорвался.

Под её губами шершавая кожа стала вдруг горячей и… податливой. Панси отстранилась, глаза расширились. Тёмная шерсть на его морде будто таяла, втягиваясь внутрь, обнажая кожу. Грива растворилась в воздухе, превратившись в спутанную чёрную шевелюру. Мощные лапы вытянулись, стали руками и ногами. Массивная звериная грудная клетка сжалась, образовав торс человека — измождённого, исхудалого человека.

Цепь с глухим лязгом упала на землю, став просто куском бесполезного металла.

Панси, всё ещё стоявшая на коленях, не могла пошевелиться. Она смотрела, как на её глазах чудовище складывается в мужчину. Молодого человека с бледной кожей и резкими чертами лица. Её мозг отчаянно пытался соединить разрозненные детали в целое. Эти резкие брови. Этот упрямый подбородок. Знакомые, даже в худобе, черты…

Её взгляд упал на лоб. На тонкий шрам — извилистая линия, шрам, знакомый каждому волшебнику в магической Британии по газетным фотографиям и плакатам.

Молния.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Воздух вырвался из лёгких коротким беззвучным выдохом. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина.

Гарри Поттер?

Не Джеймс Смит. Гарри Поттер. Спаситель мира. Он лежал сейчас на её коленях, нагой и беспомощный, чью шерсть она только что гладила, в кого она… влюбилась.

Мир накренился. Края зрения поплыли, смывая хижину Хагрида, будку, цепь — всё, кроме бледного лица и того злосчастного шрама на его лбу. Мысли, чувства, вся её реальность с грохотом рухнула, не выдержав чудовищного, нелепого, невозможного парадокса.

— ПОТТЕР? — успела произнести она, и тёмная пелена накрыла её с головой.

Панси Паркинсон, не издав ни звука, мягко завалилась на бок, в изнеможении потеряв сознание рядом с тем, кого она никогда не думала назвать своим.

* * *

Мир вернулся к нему обрывками. Сначала — холод земли под бёдрами, колючая трава под спиной. Он смотрел на свои руки — исхудавшие, бледные, со знакомыми шрамами «Я не должен лгать».

Рядом лежала Панси. Без сознания, лицом в небо.

Он попытался встать, но мышцы, забывшие прямохождение, дрожали и не слушались.

— Гарри! О боже, Гарри!

Из-за угла хижины выбежала Гермиона. Её лицо сияло от ликования. Она рухнула перед ним на колени и схватила его за плечи.

— Ты… Ты вернулся! Это сработало! Я не верила, но… — её голос сорвался.

Она обняла его, согревая.

— Всё в порядке. Всё хорошо. Сейчас всё уладим, — заговорила быстро, она вытаскивая палочку. — В первую очередь нужно сообщить… Эспекто Патронум!

Серебристая выдра выпорхнула из кончика её палочки.

— Профессор Макгонагалл, Гарри Поттер жив, проклятие снято. Он у Хагрида. Немедленно аппарируйте с мадам Помфри. Ему требуется осмотр.

Выдра исчезла. Дверь хижины распахнулась.

— Гарри?! Клянусь бородой… — на пороге замер Хагрид, его глаза стали размером с блюдца. — Ёлы-палы! Рубаха! Вот!

Через мгновение огромная, пропахшая дымом и сеном рубаха накрыла Гарри, как палатка. Хагрид, всхлипывая, осторожно, двумя пальцами, поправил воротник.

— Не плачь, Хагрид, — прошептал Гарри. — Всё… всё в порядке.

Но он не чувствовал, что всё в порядке. Его взгляд снова вернулся к Панси.

— Она… — он кивнул в её сторону.

Хагрид, не раздумывая, осторожно, как младенца, поднял Панси на руки.

— Отнеси её в хижину, Хагрид, положи на кровать, — распорядилась Гермиона, уже отправив второго патронуса Рону с просьбой принести одежду. — Я приведу её в чувство, она просто в шоке, обычное Энервейт…

Она сделала шаг к хижине, но Гарри, поднялся на ноги, преградив ей дорогу.

— Не надо. Пусть её осмотрит мадам Помфри.

Гермиона застыла как вкопанная.

— Гарри, ты мне не доверяешь?

Гарри молча кивнул.

— Но почему, Гарри? Я не причиню ей вреда, Гарри! — в голосе Гермионы сквозили обида и удивление.

— Ты ненавидишь её! — его голос сорвался на крик.

— Когда я уезжала, ты ненавидел её даже больше, чем я! А теперь ты ненавидишь меня. Почему? После всего, что я сделала! Всё, что я делала, всё, всё было ради тебя!

— Ради меня? — Гарри задохнулся от горькой усмешки. — Ты выгнала единственного человека, который… который помог мне! Она давала мне жить, а ты лишила меня…

— Я пыталась спасти тебя! — её голос сорвался. — Я вернулась после месяцев поисков и увидела… это. Почти полную трансформацию. Я слишком долго тебя не видела, и перемены показались огромными. Ты не говорил, ел руками! И я увидела её… Ты же ненавидел Паркинсон! Я думала… я была уверена, что она мстит, что она издевается, ускоряя конец!

— Это же был закономерный результат проклятия. Или ты и Рона считаешь проклятым, потому что он ест курицу руками?

— Я… я испугалась. Не тебя, а того, что мы проигрываем, что теряем тебя навсегда. Я думала, что структура, режим, наука — это единственный способ не сдаться, — она бессильно выдохнула. — А она ломала все правила. И я увидела результат — тебя, потерявшего речь. Я связала одно с другим. Это была ошибка.

— Ошибка? — Гарри покачал головой. — Ты не разговаривала со мной. «Ешь». «Пей». «Иди мыться». Как с дрессированной собакой. А я имел право на несколько месяцев жизни, а не графика! На смех, на танцы, на жареную курицу! На то, чтобы меня обняли не потому, что я «вернулся», а потому что я — это я! Ты отняла у меня это. Ты отняла у меня её.

— Я не знала, что между вами что-то изменилось! Я думала — вы враги!

— Я же просил тебя вернуть её! Ты же видела сообщения. Ты же понимала, что я не совсем «ушёл».

— Я не могла поверить, что это всерьёз. Я думала, это она тебя научила и ты просто переставляешь знакомые буквы. И выбросы стихийной магии. Ты не мог сам… А в отделе ограничений мне выдали на неё характеристику — там три жалобы на неё. Три! Как я могла поверить, что ты мог хотеть её вернуть?

Он выдохнул, и из него, казалось, вышла последняя злость, оставив только усталость и печаль.

— Паркинсон, та самая злая, колючая Паркинсон, она видела меня. Злого, уродливого, нелепого. И принимала таким. А ты лечила проклятье, а не меня.

Гермиона замерла, словно впервые не зная, что сказать.

— Я… Я не хотела… Это была ошибка. Ужасная, чудовищная ошибка. Я вижу это сейчас. Гарри, прости меня. Прошу, пожалуйста, прости…

В её глазах застыли слёзы.

— Пойдём, Гарри, — тихо прохрипел Хагрид рядом.

Они не заметили, как Хагрид отнёс Панси в хижину и вернулся за ними.

— Внутри теплее. И… и девочка твоя там. Очнётся, увидит тебя… всё будет хорошо.

Гарри двинулся к дому, опираясь на великана. Гермиона осталась стоять.

— Гермиона, иди в дом, — позвал её Хагрид.

— Гарри… — окликнула она, и в этом одном слове был весь её страх потерять его навсегда, уже не от проклятия, а от собственной слепоты.

Гарри обернулся.

— Сможешь ли ты простить меня? — всхлипнула Гермиона.

Её вид — сломленная, несчастная, всё ещё его лучшая подруга, которая столько для него сделала и так чудовищно ошиблась, — разрывал ему сердце. Она действительно хотела как лучше.

— Я уже простил, Гермиона, — тихо сказал он. — Ведь это ты привела Панси в мой дом, хотя я ой как не хотел её видеть. Спасибо.

Он улыбнулся, его взгляд стал мягче. Кивнул ей, приглашая следовать за собой.

— Пошли. Скоро появятся Макгонагалл и Помфри. И Рон.

* * *

Сознание возвращалось к Панси медленно и неохотно, как сквозь толщу мутной тёплой воды. Сначала она ощутила под спиной непривычную твёрдость — не свой матрас в гостинице. Пахло дымом, лесными травами и чем-то древесным, уютным. Потом до неё донеслись голоса. Не ясные сразу, а сливающиеся в общий гул, из которого постепенно выплывали знакомые тембры.

Она заставила себя приоткрыть веки. Потолок над ней был бревенчатый. Она лежала на огромной кровати поверх лоскутного одеяла. Повернув голову, она увидела источник голосов.

В центре просторной хижины за огромным столом сидели пятеро. Гарри Поттер, одетый в чьи-то просторные штаны и рубашку, сидел к ней спиной, но она узнала его по чёрным вихрам на голове. Он сидел, обхватив кружку руками, и молча слушал. С одной стороны от него — Гермиона, с другой — взволнованный Рон Уизли, яростно жестикулирующий. Сбоку — профессор Макгонагалл, прямая как палка, с чашкой чая в изящно выгнутых пальцах. Возле очага над огнём склонился Хагрид.

— …А я сначала подумал, что это отложенный эффект! Джинни там, поцелуй…

Голос Уизли был полон восторга.

— Рональд, — тихо попыталась осадить его Грейнджер.

— Это даже лучше, что так сработало! — радостно продолжал Уизли. — Ты целый! Я уже отправил патронусов родителям. Они просто с ума сойдут! Надо это отметить, праздник же!

Панси не шевельнулась. Она превратилась в слух и зрение, пытаясь осмыслить эту картину. Гарри Поттер. Гарри Поттер. Он был здесь. Он сидел за столом, изредка кивал. И все они — Рон, Гермиона, даже Макгонагалл — сидели к ней спиной или полубоком, образуя тесный неразрывный круг. Круг, куда ей вход был заказан. Они были поглощены друг другом, этим долгожданным возвращением, своими планами и радостью. Она была невидимкой на гигантской кровати, случайным неловким приложением к этой идиллической сцене.

Чувство было острым и безошибочным: она здесь лишняя. Непрошеная гостья из другого, грязного мира, которая по недоразумению прикоснулась к святыне. Тяжёлый ком подкатил к горлу.

Она осторожно бесшумно приподнялась. Голова слегка кружилась, но ноги слушались. Никто не обернулся. Рон что-то рассказывал, размахивая руками, Гермиона улыбалась, Гарри слушал, глядя в стол. Панси, крадучись как вор, пересекла комнату к двери. Старая древесина скрипнула под её ногой, но смех Рона заглушил звук. Она нажала на железную скобу, выскользнула в прохладный вечерний воздух и плотно прикрыла дверь за собой.

Она сделала несколько шагов по двору, вдыхая запах трав и лесной сырости, не зная, куда идти, просто прочь.

— Панси!

Она обернулась. На крыльце стоял он. В простой рубашке, засученной по локти. На его лице читалась лёгкая растерянность.

— Ты куда?

— Домой, — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Сиделка тебе больше не нужна. Миссия выполнена. Нужно и честь знать.

Он спустился с крыльца и сделал несколько шагов к ней — медленно, будто боясь спугнуть.

— Значит, так? — в его голосе прозвучала странная нота — не то обида, не то поддразнивание. — Теперь, когда я не такой обаятельный зверюга? Я знаю, что уже не такой… эффектный. Но в душе-то я — всё тот же Монстр Недоделанный.

Панси фыркнула, невольно поддаваясь знакомому тону их старых перепалок.

— Какой же ты монстр, — буркнула она, глядя куда-то мимо него. — Так, монстрик.

Уголок его рта дрогнул.

— А ты всё такая же красотка непутёвая. Идеальное совпадение.

Это было настолько нелепо и настолько в их духе, что Панси не выдержала и рассмеялась. Коротко, сдавленно, но искренне.

На крыльцо вышли Рон и Гермиона. Гарри их не видел. Рон открыл рот, чтобы позвать его, но Гермиона дёрнула его за рукав, что-то шикнув, и он промолчал.

Гарри переступал с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями.

— Слушай, Панси… Я хочу попросить тебя кое о чём…

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула привычная ехидная искорка.

— Надеюсь, не выйти за тебя замуж? — пошутила она, продолжая веселиться.

И увидела, как он покраснел. Не просто слегка, а густо, до корней волос, явно и беспомощно. Он даже рот приоткрыл, но не нашёлся что сказать.

Смех на губах Панси растаял окончательно, сменившись внезапным обжигающим стыдом и неловкостью.

— О нет, — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Ты и правда… собирался сделать предложение? Боже, какая же я дура!

— Нет! — выпалил он, ещё больше краснея, если это было возможно. — То есть не «нет» в принципе… Не так сразу! Я… я хотел для начала пригласить тебя. На свидание. Если, конечно, ты… ну… не против.

Он стоял перед ней — знаменитый Гарри Поттер, победитель Тёмного Лорда, спасший весь магический мир, — и не мог связать двух слов, смущённо шаркая ботинком по траве.

— Я не против, — произнесла она.

И впервые за этот долгий невероятный день в её душе воцарилась не паника, не злость и не отчаяние, а странное, тихое, очень простое чувство. Чувство, что она наконец нашла своё место. И оно было здесь, во дворе хижины Хагрида, перед этим нелепым, смущённым, самым что ни на есть «недоделанным» героем.