Свет в руинах. Том первый (джен)

Тепло и смех Рождественского Атриума остались позади, словно в другом мире.

Гарри шел вслед за дедом по винтовой лестнице, уходящей глубоко под фундамент замка. Здесь не было праздничных гирлянд, лишь тусклые алхимические сферы, вспыхивающие холодным синим светом по мере их приближения. Воздух становился суше и приобретал специфический привкус озона и старого пергамента.

Архив Айнцбернов не был библиотекой в привычном понимании. Это был лабиринт из черного дерева и мифрила, где столетиями собирались крупицы знаний о Третьей Магии — материализации души.

Юбштахайт остановился у массивного стеллажа в секторе «Трансмутация Жизни». Его узловатые пальцы уверенно скользнули по корешкам и вытащили тяжелый, окованный потускневшей медью фолиант.

— Николас Фламель, — голос Патриарха в тишине архива звучал как шелест сухих листьев, но в нем слышалось странное, глубокое уважение. — Британские школьники считают его чем-то вроде доброго дедушки из сказок, который делает золото из свинца. Французы верят, что он был просто удачливым нотариусом, нашедшим древний манускрипт. Но мы, искатели Истины, знаем его иначе.

Юбштахайт положил книгу на каменный стол-пюпитр и открыл её. Страницы были сделаны из тончайшей пергаментной кожи.

— Подойди, Гарри. Посмотри на это.

Гарри склонился над книгой. На развороте была изображена сложнейшая алхимическая диаграмма — переплетение кругов, треугольников и рун на латыни, иврите и арабском, в центре которой находился символ идеального кристалла.

— Это копия части тех самых «Иероглифических фигур», которые Фламель оставил после себя, — пояснил старец. — Человек, который взломал код биологического увядания. Тот, кто создал Камень.

— Философский Камень, — затаив дыхание, произнес Гарри. Тот самый объект из сейфа 713.

— Верно. В классической алхимии Камень — это катализатор абсолютной чистоты. Он способен реструктурировать материю, очищая её от изъянов. Превращение неблагородных металлов в золото — это лишь побочный, самый примитивный эффект. Для глупцов. Истинная ценность Камня — Эликсир Жизни.

Гарри поднял глаза на деда. В его груди забилось сердце, отсчитывая ритм надежды.

— Он дает бессмертие?

Юбштахайт усмехнулся. Это была не злая усмешка, а скорее снисходительная улыбка ученого, объясняющего первокурснику основы физики.

— Бессмертие, Гарри, — это концепция вечности души. То, к чему стремятся Айнцберны через Святой Грааль. А то, что создал Фламель — это не вечность. Это… заморозка.

Старец постучал пальцем по диаграмме.

— Эликсир Жизни не делает тебя неуязвимым. Он лишь восстанавливает клетки быстрее, чем они успевают разрушаться от старости. Это постоянная поддержка системы, которая без этого топлива немедленно рухнет. Фламель и его жена Перенелла пьют этот эликсир уже шесть столетий. Они живы, да. Но они привязаны к Камню, как больные к аппарату жизнеобеспечения.

Гарри впитывал каждое слово. Разум, натренированный искать решения, уже начал выстраивать цепочки.

— Если Камень может восстанавливать клетки человека и обманывать время… — Гарри медленно сжал край каменного стола. — Сможет ли он сделать то же самое для искусственного тела? Для гомункула?

Тишина, повисшая в архиве, стала осязаемой.

Юбштахайт фон Айнцберн, старец, который не знал эмоций, смотрел на своего одиннадцатилетнего внука. В глазах мальчика не было жажды власти или страха смерти. В них горел тот самый огонь, который толкает ученых на величайшие открытия — отчаянное желание спасти тех, кого любишь.

Старец знал, о ком думает Гарри. О матери. О Селле. О Лизритт.

— Теоретически? — наконец произнес Юбштахайт, и в его голосе зазвучал вызов, который Гарри так ждал. — Гомункулы не стареют так, как люди. У нас нет «износа» в человеческом понимании. Наша проблема — это выгорание магических цепей и истощение ядра. Мы сгораем изнутри от собственной праны.

Он закрыл книгу с тяжелым стуком.

— Эликсир Жизни Фламеля рассчитан на углеродную, человеческую форму. Если дать его Селле, он, вероятнее всего, просто испарится в её цепях. Но…

Гарри подался вперед.

— Но Камень — это катализатор, — закончил мысль Гарри. — Если изменить формулу Эликсира… если использовать знания Айнцбернов о контурах праны и пропустить их через мощь Философского Камня… мы сможем синтезировать панацею для гомункулов. Мы сможем дать им время.

Юбштахайт долго смотрел на мальчика. Затем старец сделал то, чего не делал никогда. Он положил свою тяжелую, холодную ладонь на плечо Гарри и крепко его сжал.

— Это задача, которую никто и никогда не пытался решить, Гарри. Адаптировать величайшее творение алхимии под искусственную жизнь. Это требует гения, который рождается раз в тысячелетие. Это требует риска, граничащего с безумием.

— Значит, мне просто нужно очень хорошо учиться, — Гарри не отвел взгляда. В его словах не было детской бравады. Была лишь констатация факта. — Камень спрятан в Хогвартсе, дедушка. На третьем этаже. И кто-то пытается его украсть. Дамблдор использует его как наживку.

— И что сделаешь ты? — глаза старца сузились. — Попытаешься опередить вора и забрать Камень себе?

Гарри вспомнил слова Кирицугу: «Оценивай риски, сын. Героизм без плана — это самоубийство».

— Нет, — покачал головой Гарри. — Украсть его у Дамблдора сейчас — значит стать врагом для всего мира. Если я просто заберу его, я поставлю под удар семью. Но мне и не нужно его красть, дедушка.

На губах Гарри появилась тонкая, аристократическая улыбка.

— Мне нужно лишь получить доступ к его структуре. Мне нужно понять, как он работает. Пусть Дамблдор и Темный Лорд играют в свои прятки. А я буду наблюдать, изучать… и, когда придет время, я создам свой собственный.

В полумраке подземного архива Юбштахайт смотрел на одиннадцатилетнего мальчика, который только что пообещал превзойти величайшего алхимика в истории.

В глазах старца не было насмешки. Напротив, в них появилось выражение глубокого, почти пугающего удовлетворения. Патриарх медленно обошел каменный стол, приблизившись к Гарри.

— Создать свой собственный эликсир, — повторил Юбштахайт, пробуя слова на вкус. — Амбициозно. Но алхимия, Гарри, подчиняется главному закону: Равноценному Обмену. Ничто не берется из ниоткуда.

Старец поднял руку и указал на диаграмму Фламеля.

— Камень может дать энергию. Но гомункулам не нужна просто энергия, Гарри. Наша проблема в том, что мы не привязаны к самому Миру. У нас нет человеческого якоря, который позволяет клеткам обновляться естественным путем. Если ты просто вольешь в Селлу или Айрисфиль чистый Эликсир Жизни, их цепи не смогут его удержать. Эликсир выжжет их. Ему нужен стабилизатор. Концептуальный предохранитель.

Гарри нахмурился, его мозг работал на пределе.

— Нужен биологический компонент? Что-то, что имеет сильную привязку к жизни и защите?

— Именно, — голос Юбштахайта стал тише, приобретая гипнотические нотки. — Компонент, обладающий уникальной концепцией защиты. Жизненная сила, способная укрыть чужую прану, как щитом, и стать мостом между искусственным телом и настоящим временем.

Юбштахайт остановился прямо перед Гарри и опустил взгляд на его лоб, туда, где под волосами скрывался шрам. А затем перевел взгляд на его зеленые глаза.

— Твоя мать, Лили Поттер, создала такой щит. Он течет в твоих жилах. Твоя кровь, Гарри, это не просто жидкость. Это абсолютная, концентрированная концепция Жертвы и Сохранения Жизни.

Гарри замер. До него дошел смысл сказанного.

Дед не говорил о редких травах или толченых рогах единорога. Он говорил о нем самом.

— Если я синтезирую Эликсир… — медленно проговорил Гарри, глядя на свои руки. — И добавлю в него свою кровь… как стабилизатор…

— То ты поделишься с ними своим временем, — закончил за него Юбштахайт. — Твоя кровь станет их кровью. Твоя магия укоренится в их цепях. Они перестанут быть просто гомункулами клана Айнцберн. Биологически и магически… они станут частью тебя.

В архиве воцарилась звенящая тишина.

Юбштахайт ждал. Он знал человеческую природу. Большинство магов отдали бы всё за бессмертие, но единицы согласились бы отдать часть себя, чтобы продлить жизнь кому-то другому. Это был риск. Это была потеря собственной праны.

Гарри поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни сомнений.

— Значит, мы перестанем быть приемной семьей, — тихо, но твердо произнес мальчик. На его губах появилась светлая, полная облегчения улыбка. — Мама действительно станет моей мамой по крови. А Иллия, Хлоя, Селла и Лизритт — моими кровными сестрами.

Юбштахайт едва заметно выдохнул. Мальчик не просто согласился на жертву. Он увидел в ней награду.

— Это привяжет их к тебе неразрывными узами, — предупредил старец, проверяя его до конца. — Твоя боль будет отзываться в них. Их раны будут тревожить тебя. Ты готов стать фундаментом для целого рода, Гарри?

— Я уже им стал, дедушка, — Гарри выпрямил спину. Он больше не был просто учеником первого курса. Перед Юбштахайтом стоял будущий Глава Семьи. — В тот день, когда решил, что буду их Щитом.

Старец медленно склонил голову. Это был жест величайшего уважения, на которое только был способен Патриарх Айнцбернов.

— Тогда нам предстоит много работы. Я соберу для тебя выдержки из своих дневников по интеграции праны. А пока… возвращайся наверх. Твои… сестры… перевернут замок вверх дном, если ты не вернешься к ним в ближайшее время.

Гарри кивнул и направился к лестнице. Но у самых ступеней он остановился и обернулся.

— Дедушка.

— Да, Гарри?

— Спасибо. За то, что показали мне путь.

Когда шаги мальчика стихли вдали, Юбштахайт фон Айнцберн позволил себе улыбнуться. Он искал Третью Магию тысячу лет. Но сейчас ему казалось, что этот зеленоглазый мальчишка, вооруженный лишь любовью к своей семье, может найти нечто гораздо большее.

Позже вечером. Кабинет Кирицугу.

После праздничного ужина, когда девочки уже спали, измотанные эмоциями, а Айрисфиль читала книгу у камина, Кирицугу позвал Гарри в свой кабинет.

На столе лежала Мантия-невидимка.

— Я провел полную деконструкцию чар, — Кирицугу закурил (вернее, развернул мятную конфету, по привычке щелкнув ею как зажигалкой). — Ткань чиста. Никаких следящих плетений, никаких маячков. Дамблдор не оставил на ней «жучков».

Гарри провел рукой по серебристой ткани.

— Значит, он просто отдал мне её? Без условий?

— Дамблдор — тактик высшего порядка, Гарри, — Кирицугу сел на край стола. — Ему не нужны жучки. Мантия сама по себе — это инструмент, который провоцирует на действие. Если у тебя есть идеальный камуфляж, ты рано или поздно захочешь им воспользоваться. Он дает тебе свободу перемещения, ожидая, что ты сам придешь туда, куда ему нужно.

— К зеркалу? Или сразу на третий этаж? — спросил Гарри, сворачивая мантию.

— К ответам, — поправил отец. — Послушай меня, сын. Вторая половина года будет сложнее. Взлом защиты замка, изучение артефакта… Это не битва с троллем. Это скрытное проникновение.

Кирицугу выдвинул ящик стола и достал небольшой, невзрачный компас.

— Мантия скроет тебя от глаз и базовой магии. Но она не скроет твои шаги от кошки завхоза, не скроет твой запах от Квиррела и не защитит от физических ловушек. Этот компас настроен на колебания эфира. Он покажет тебе, если впереди наложены чары обнаружения или сигнальные линии.

Гарри принял артефакт.

— Я понял, папа. Никакого безрассудства.

— И еще одно, — Кирицугу посмотрел на Гарри тем самым взглядом, которым он провожал его на вокзале. Взглядом человека, который знает цену жизни. — Если ты поймешь, что защита на третьем этаже тебе не по зубам… отступи. Ты должен добыть знания, а не умереть ради них. Твоя мама не переживет, если с тобой что-то случится. Мы ясны?

— Абсолютно, — Гарри положил компас в карман. — Я буду тенью, папа.

* * *

Конец декабря. Алхимическая лаборатория.

До отъезда в Хогвартс оставалось всего несколько дней. Гарри проводил всё свободное время в подземельях с дедом, изучая основы синтеза праны.

Перед Гарри стоял тигельный котел, в котором кипела прозрачная базовая жидкость.

— Алхимия Крови не терпит суеты, — ровным голосом произнес Юбштахайт, стоящий за защитным экраном. — Ты должен понимать: то, что мы планируем сделать в будущем с Эликсиром, это не школьный эксперимент. Добавь пыльцу белого лотоса. Медленно.

Гарри аккуратно, на кончике серебряного ножа, всыпал пыльцу. Жидкость приобрела перламутровый оттенок.

— Стабильно, — констатировал мальчик.

— А теперь — катализатор, — скомандовал старец. — Представь, что это — ядро гомункула. Добавь каплю нейтрализатора, но ошибись в пропорции на одну десятую миллиграмма.

Гарри нахмурился, но послушно капнул реагент, чуть сильнее нажав на пипетку.

Реакция была мгновенной и пугающей.

Перламутровая жидкость почернела. Из котла с шипением вырвался столб едкого черного дыма, а затем раздался резкий хлопок. Стеклянный тигель разлетелся вдребезги. Если бы не барьер, выставленный Юбштахайтом заранее, осколки и кипящая кислота изрешетили бы лица обоим.

Гарри отшатнулся, тяжело дыша. Защитное стекло покрылось дымящимися язвами.

— Испугался? — холодно спросил Юбштахайт, опуская барьер.

— Это… это была цепная реакция разрушения, — прошептал Гарри, глядя на разъеденный каменный стол.

— Это цена ошибки, Гарри, — Патриарх оперся на трость, его взгляд сверлил внука. — Когда ты будешь работать с кровью и Эликсиром, тигелем будет служить организм твоей матери или твоих сестер. Если ты ошибешься в расчетах, если твой разум дрогнет или в процесс вмешается посторонняя магия… они не просто умрут. Они сгорят заживо изнутри.

Старец сделал паузу, позволяя тяжести этих слов лечь на плечи одиннадцатилетнего мальчика.

— Ты должен быть безупречен. Потому что в нашей науке нет вторых шансов. Неудача означает потерю всего, ради чего ты сражаешься. Запомни этот черный дым.

Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я запомню, дедушка. Я не ошибусь.

Конец декабря. Замок Айнцберн.

Рождественская эйфория постепенно улеглась, оставив после себя тихое, уютное послевкусие. За окном бушевала альпийская метель, а внутри замка было тепло и спокойно.

Гарри шел по коридору западного крыла. В руках он нес тот самый фолиант с записями о Фламеле, который дал ему дед. Мальчик хотел показать Айрисфиль один любопытный рисунок в книге. Он знал, что мама обычно проводит эти часы в Зимнем саду, ухаживая за цветами.

Двери в сад были приоткрыты.

Гарри уже занес руку, чтобы толкнуть створку, когда услышал звук. Звон разбитого стекла и тяжелый, прерывистый вздох, похожий на стон человека, которому не хватает воздуха.

Мальчик мгновенно напрягся. Рука скользнула к палочке в кобуре, а тело само перешло в бесшумный режим передвижения. Он заглянул в щель.

То, что он увидел, заставило его кровь застыть в жилах.

Айрисфиль стояла у мраморной колонны, тяжело опираясь на неё обеими руками. Её обычно безупречная, сияющая алебастровая кожа приобрела мертвенно-серый, пепельный оттенок. Но самым страшным было не это.

По её шее и рукам, проступая сквозь кожу, пульсировала густая, агрессивная сеть магических цепей. Они светились болезненным, раскаленным докрасна светом, словно пытались прожечь плоть изнутри. Айрисфиль задыхалась, её прекрасное лицо было искажено гримасой чистой агонии. У её ног валялась разбитая лейка.

Рядом с ней стоял Юбштахайт.

Старец не паниковал. Его лицо было мрачнее грозовой тучи. Он влил в её плечо поток охлаждающей, стабилизирующей праны, одновременно читая длинную, сложную формулу на древнегерманском.

— Держи форму, Сосуд, — жестко, с металлическим лязгом в голосе приказал Патриарх. — Твое ядро перегрето. Перенаправь излишки в барьер комнаты. Не смей отторгать оболочку!

Айрисфиль судорожно втянула воздух. Свечение цепей начало медленно угасать, прячась обратно под кожу. Краски неохотно возвращались к её лицу, но она выглядела невероятно хрупкой. Словно фарфоровая кукла, по которой пошли микроскопические трещины.

— Прости, дедушка, — прошептала она, бессильно оседая на стоявшую рядом скамью. Её руки дрожали. — Эмоциональный фон… он был слишком высоким в эти дни. Радость от приезда Гарри… Мои контуры не выдержали такого напряжения.

Юбштахайт оперся на свою трость. Он выглядел старше и утомленнее, чем когда-либо.

— Эмоции — это огонь для гомункула, Айрисфиль. Ты была создана функционировать девять, максимум десять лет в режиме холодного Сосуда. Ты живешь уже двенадцать, и ты любишь, смеешься и плачешь, как настоящий человек. Твое тело… оно не рассчитано на такую нагрузку. Ты сжигаешь себя изнутри собственной человечностью.

Гарри стоял за дверью. Фолиант в его руках казался невыносимо тяжелым.

Слова Юбштахайта ударили его под дых. Двенадцать лет. Срок её годности истек. Она умирала просто потому, что любила их.

Гарри стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти. В груди поднялась темная, ледяная волна ярости. Ярости на несправедливость этого мира. На магию Айнцбернов. На саму природу времени.

В этот момент Айрисфиль подняла голову и её взгляд встретился с глазами Гарри, скрывающегося в тени коридора.

Её глаза расширились от испуга, что он всё видел. Но уже в следующую секунду материнский инстинкт взял верх над слабостью.

Она мгновенно выпрямилась. Остатки болезненной бледности скрыла мягкая, теплая улыбка.

— Гарри, мой свет, — её голос звучал почти как обычно, лишь с едва уловимой хрипотцой. — Ты принес книгу? Проходи. Я просто… немного оступилась. Закружилась голова.

Гарри вошел в оранжерею. Он не стал делать вид, что поверил. Он был Айнцберном. Айнцберны не лгут друг другу в лицо, когда правда очевидна.

Он подошел к ней, опустился на одно колено и взял её холодные, все еще слегка дрожащие руки в свои. Он нежно поцеловал её пальцы.

— Тебе не нужно притворяться передо мной, мама. Я не ребенок.

Айрисфиль сглотнула, и её глаза наполнились слезами. Она погладила его по черным волосам.

— Не вини себя, Гарри. Ни секунды. Каждая минута с вами тремя стоит любой боли. Я не променяла бы эту «неисправность» ни на вечность.

Гарри поднял взгляд на Юбштахайта. Патриарх стоял неподвижно, глядя на внука. В его тусклых глазах Гарри увидел мрачное подтверждение своих худших опасений: старец мог лишь отсрочить неизбежное, но не мог остановить процесс.

— Сколько у нас времени? — прямо, без предисловий спросил Гарри у деда, игнорируя протестующий жест Айрисфиль.

Юбштахайт ответил так же сухо и честно:

— Если она будет избегать сильных эмоциональных и магических всплесков — полтора, возможно, два года до полного отторжения оболочки. Если нет… меньше.

Два года.

До конца второго курса.

Этого было катастрофически мало.

Гарри медленно поднялся. Его лицо стало каменным, а зеленые глаза потемнели, приобретя оттенок того самого яда аконита, который он изучал осенью. В этот момент он был как никогда похож на Кирицугу Эмию перед тем, как тот спускал курок.

— Значит, мы изменим расписание, — холодно и отчетливо произнес Гарри.

Он положил фолиант о Николасе Фламеле на стол рядом с Юбштахайтом.

— Дедушка. Я не буду ждать, пока вырасту. Я изучу механизм защиты Философского Камня в этом семестре. А потом мы вскроем этот артефакт, разберем его на концепции и синтезируем то, что нам нужно. Я не позволю ей уйти. Я не позволю никому из вас уйти.

Юбштахайт медленно кивнул. В его глазах вспыхнуло удовлетворение — он видел перед собой истинного мага, готового бросить вызов самой смерти.

— Принято, Гарри. Я подготовлю для тебя продвинутые свитки по алхимии крови и пространственному взлому. Возвращайся в Шотландию и сделай то, что должен.

Айрисфиль смотрела на своего одиннадцатилетнего сына, который прямо сейчас объявлял войну законам мироздания ради неё. Она хотела сказать, что это слишком опасно, что он еще слишком мал. Но она

промолчала. Потому что видела: его уже не остановить.

Конец декабря. Вечер. Малая гостиная.

Атмосфера наверху разительно отличалась от мрака лабораторий.

Гарри сидел на пушистом ковре, стоически терпя, пока Иллия заплетает его отросшие за семестр волосы во множество мелких, сложных косичек.

Хлоя лежала на животе неподалеку, листая японскую мангу, которую Кирицугу привез из своей последней командировки. Перед ней стояла красивая картонная коробка с иероглифами, полная тайяки — японских вафель в форме рыбок, начиненных сладкой бобовой пастой и заварным кремом. Запах выпечки разносился по всей гостиной.

Внезапно Хлоя захихикала и перевернулась на спину, потрясая томиком манги.

— Вы только послушайте! Герой уже три страницы страдает, потому что не знает, как правильно съесть эту рыбку, — она выудила из коробки пухлую вафлю. — С головы или с хвоста? Как думаешь, братик?

Гарри, боясь пошевелить головой, чтобы не испортить работу Иллии, скосил глаза на рыбку.

— С точки зрения структурной целостности… — задумчиво начал он, включая режим аналитика.

— С головы! — безапелляционно заявила Иллия, затягивая бантик на очередной косичке. Её рубиновые глаза сверкнули пугающей детской невинностью. — Нужно сразу откусить ей голову. Это милосердно! Чтобы рыбка не мучилась, когда ты будешь есть остальное!

Хлоя расхохоталась.

— Иллия, это кусок теста! У него нет нервной системы! Я считаю, что есть надо с хвоста. Хвост хрустящий, а вся начинка сосредоточена в пузе и голове. Самое вкусное нужно оставлять напоследок! Это тактическое распределение удовольствия.

В этот момент Селла, которая аккуратно раскладывала дрова у камина, резко выпрямилась. Её лицо выражало абсолютный, неподдельный ужас аристократки, столкнувшейся с варварством.

— Леди Хлоя! Леди Иллиясфиль! — Селла подошла к ним, возмущенно поправив свои безупречные очки. — То, что господин Эмия привез эти… кондитерские изделия с другого конца света, не отменяет правил европейского этикета!

Она взяла небольшую фарфоровую тарелочку и изящные десертные приборы.

— Подобные вещи не едят руками, разрывая их на части! Вы берете десертный нож, придерживаете изделие вилочкой и аккуратно делаете надрез вдоль спинного плавника…

Гарри не выдержал и фыркнул.

— Селла, это уличный фастфуд. Если ты разрежешь тайяки вдоль, нарушится тепловой баланс, и заварной крем просто вытечет на тарелку, потеряв свою текстуру. Если уж есть руками, то нужно сломать её ровно пополам по линии экватора. Так давление на начинку распределится равномерно, и ты не испачкаешься. Физика!

— Физика для простолюдинов, господин Гарри! Эстетика превыше всего! — горячилась Селла, пытаясь продемонстрировать свой метод на несчастной вафельной рыбе.

Спор грозил перерасти в полномасштабный философский диспут, когда за спиной Селлы бесшумно выросла высокая фигура.

Лизритт.

Она была одета в свою любимую желтую фланелевую пижаму с ленивцами, а на ногах красовались огромные пушистые тапки-медведи.

Лизритт сонно моргнула, перевела взгляд с лекционной позы Селлы на коробку с тайяки. Она лениво протянула руку, взяла самую большую рыбку и… просто засунула её в рот целиком, разом откусив и голову, и хвост.

Хрум.

Все замерли.

Лизритт невозмутимо прожевала, проглотила и пожала плечами.

— Максимальная эффективность. Меньше разговоров, больше калорий.

Селла побледнела, затем пошла красными пятнами. Её руки с десертными приборами затряслись.

— ЛИЗРИТТ! — крик идеальной горничной, казалось, заставил осыпаться снег с крыши замка. — ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ОГР! ТЫ ПОДАЕШЬ УЖАСНЫЙ ПРИМЕР МОЛОДОМУ ЛОРДУ И МАЛЕНЬКИМ ЛЕДИ! НЕМЕДЛЕННО ИДИ ЗА САЛФЕТКОЙ!

— Да ладно тебе, не кричи, — отмахнулась Лизритт, уворачиваясь от возмущенной Селлы и прихватывая из коробки еще одну рыбку. — Вкусно же. Эмия знает толк в сладостях.

Гарри и девочки рухнули на ковер, заливаясь таким безудержным хохотом, что у Гарри даже расплелась парочка косичек. Айрисфиль, наблюдавшая за этим из кресла, прикрыла лицо книгой, чтобы скрыть дрожащие от смеха плечи.

Гарри вытирал выступившие слезы. В этом хаосе, среди абсурдных споров о вафельных рыбах и криков Селлы, он чувствовал себя абсолютно, кристально счастливым.

Но упоминание отца напомнило ему кое о чем важном.

Поздняя ночь. Кабинет Кирицугу.

Когда замок наконец уснул, Гарри тихо спустился на первый этаж и постучал в дверь кабинета.

Кирицугу сидел за столом, освещенным лишь одной настольной лампой. Перед ним лежала папка с иероглифами и несколько нечетких фотографий.

— Папа, — тихо позвал Гарри, проходя внутрь. — Спасибо за сладости. Мы с девочками и Селлой чуть не устроили гражданскую войну, решая, как их правильно есть.

Уголки губ Кирицугу едва заметно дрогнули.

— Рад, что они вам понравились. Япония — странное место, но кулинария там практичная.

Гарри подошел ближе. Его взгляд упал на разложенные фотографии. Почерневшие остовы домов, дым и пепел. Это до боли напомнило ему его собственные кошмары о Годриковой Впадине.

Только эти фото были свежими.

— Это оттуда? Из Японии? — спросил Гарри, его голос стал серьезным.

Кирицугу не стал закрывать папку. Он всегда говорил с Гарри как с равным.

— Да. Город Фуюки. Моя последняя миссия. Местный маг-отступник потерял контроль над ритуалом. Произошел выброс энергии, который вызвал локальный огненный шторм.

Лицо Кирицугу в полумраке казалось старше, а тени вокруг глаз — глубже.

— Я устранил цель. Но пожар… я не смог остановить огонь вовремя. Погибли люди, Гарри. Маглы. Обычные семьи.

Гарри положил свою теплую руку на плечо отца. Убийца Магов, пытающийся спасти мир, всегда нес на себе этот груз.

— Ты не можешь спасти всех, папа. Если бы ты не остановил мага, жертв было бы больше.

— Рационализация помогает заснуть, но не очищает совесть, — хрипло ответил Кирицугу. Он сдвинул верхнюю фотографию разрушений. Под ней оказался снимок из больничной палаты.

На больничной койке сидел рыжеволосый мальчик примерно одного возраста с Гарри. Его глаза были странными — пустыми, словно выжженными изнутри перенесенной травмой, но в то же время в них читалось упрямое, нечеловеческое желание жить.

— Я нашел его в самом центре пожара, — тихо сказал Кирицугу. — Единственный выживший в том квартале. Я вытащил его из-под обломков.

Гарри внимательно посмотрел на фото.

— Он маг?

— Нет. Обычный ребенок, — Эмия закрыл папку. — Я передал его в хороший японский приют, оформил опеку на подставных лиц и анонимно перевел деньги на его содержание. У меня здесь семья, Гарри. Я не мог привезти его в замок. Юбштахайт не потерпел бы присутствия магловского ребенка, да и этот мир… мир магии… он слишком опасен для того, кто только что чудом выжил в аду.

Кирицугу посмотрел на свои руки.

— Но когда я вытащил его из огня, он посмотрел на меня так, словно я был божеством. Он потерял всё. И он цепляется за идею спасения так же, как утопающий за соломинку. Я боюсь, что этот огонь выжег в нем что-то важное, оставив лишь пустоту. Пустоту, которую он попытается заполнить идеалами «героя справедливости»… моими идеалами, которые я сам давно считаю ошибочными.

Гарри долго смотрел на закрытую папку.

Он понимал, почему Кирицугу показывает ему это. Отец видел в том японском мальчике отражение самого Гарри — сироты, выжившего в немыслимой катастрофе.

— Как его зовут? — спросил Гарри.

— Широ.

Гарри запомнил это имя.

— Если он выжил в таком огне, значит, у него есть стержень, — уверенно сказал Ледяной Принц. — И если ты спас его, значит, он не безнадежен. Пусть он живет в мире людей, папа. Но если однажды наши миры пересекутся… я присмотрю за ним. Как старший брат. У меня в этом неплохой опыт.

Кирицугу посмотрел на Гарри, и тяжесть на его душе стала чуточку легче.

— Иди спать, Гарри. Завтра утром у тебя поезд в Лондон. Хогвартс ждет.

Гарри кивнул и направился к выходу. Завтра он вернется в школу. Но теперь в его голове, помимо Фламеля, Квиррела и троллей, поселилась мысль о далеком огненном шторме в Фуюки и рыжем мальчике с пустыми глазами, который, сам того не зная, только что приобрел могущественного союзника.

Когда шаги Гарри окончательно стихли на лестнице, Кирицугу Эмия позволил себе тяжело, устало выдохнуть. Он откинулся на спинку кожаного кресла и потер переносицу.

Разговор с сыном прошел так, как он и рассчитывал. Гарри принял существование Широ спокойно, с мудростью, не свойственной одиннадцатилетним. Ледяной Принц готов был взять под крыло еще одного потерянного ребенка, если того потребует судьба.

Но Убийца Магов рассказал Гарри далеко не всё.

Кирицугу открыл нижний ящик стола. Затем, подав в кончики пальцев крошечный импульс праны, он нажал на невидимый паз в деревянной панели. Раздался тихий щелчок, и открылось второе, скрытое дно.

Там не было оружия или ядов. Там лежала тонкая папка из серого картона без каких-либо гербов или опознавательных знаков.

Кирицугу достал её и положил на стол, поверх фотографий сгоревшего Фуюки. Он открыл картонную обложку.

Внутри лежал сухой медицинский отчет, изобилующий сложными генетическими и алхимическими терминами, и одна-единственная колдография.

На снимке была запечатлена девочка. На вид ей было около восьми лет. У неё были бледная, почти полупрозрачная кожа и необычные волосы нежно-лилового оттенка, частично закрывающие один глаз. На ней была больничная рубашка, а в её взгляде читалась такая глубокая, недетская обреченность, что она напоминала брошенного под дождем щенка.

Кирицугу провел пальцем по краю фотографии.

В отличие от Широ, который был просто случайной жертвой огня, эта девочка была эпицентром катастрофы иного рода.

Эмия перевел взгляд на сухие строчки отчета, который он лично выкрал из уничтоженной им подпольной лаборатории одной из фракций Часовой Башни.

«Объект: Тачи. Статус: Дизайнерский ребенок. Цель эксперимента: Создание Деми-Слуги (интеграция Героической Души непосредственно в живой сосуд). Спецификация: Концептуальная Защита. Класс: Shielder (Щит)».

Убийца Магов стиснул зубы.

Он уничтожил ту лабораторию до основания. Исследователи, проводившие бесчеловечные опыты по слиянию детской нервной системы с эфирным телом древнего героя, умерли быстро — Кирицугу не был склонен к садизму, он просто был эффективен.

Но девочку он убить не смог.

Привезти её в замок Айнцберн было бы величайшей ошибкой. Юбштахайт, чья жизнь была посвящена созданию идеального Сосуда для Грааля, при виде Тачи сошел бы с ума от научного восторга. Гомункул, способный стать не просто батарейкой, а носителем Слуги? Патриарх немедленно положил бы её на алтарь своих амбиций, разобрав на атомы, чтобы улучшить Иллию или саму систему Грааля.

И поэтому Кирицугу спрятал её.

Он использовал свои самые глубокие и параноидальные связи, чтобы поместить Тачи в закрытый, изолированный медицинский центр в нейтральной Швейцарии, где её поддерживали в состоянии медикаментозного покоя, пытаясь стабилизировать её разрушающиеся магические цепи.

— Девочка-Щит, — тихо произнес Кирицугу в пустоту кабинета.

Он вспомнил слова Гарри: «Я должен быть стеной, о которую разобьются враги».

Гарри добровольно выбрал путь Щита. А эта маленькая девочка с лиловыми волосами была создана Щитом насильно, лишенная выбора и детства.

Кирицугу закрыл папку.

Он спасал детей, но не мог дать им семью. Широ рос в Японии, цепляясь за чужие идеалы. Тачи спала в стерильной палате, сражаясь за каждый вздох из-за отторжения Героической Души. И только Гарри… Гарри повезло. У него была Айрисфиль. У него был свет.

«Возможно, однажды мне придется нарушить изоляцию, — подумал Эмия, убирая папку обратно в тайник и запечатывая его праной. — Если Гарри действительно найдет способ синтезировать Эликсир Жизни и стабилизировать цепи гомункулов… он станет единственным в мире человеком, способным спасти Тачи от выгорания».

Кирицугу погасил лампу.

Завтра они возвращаются к войне. Гарри поедет в Хогвартс, чтобы вскрыть тайну Философского Камня, а Кирицугу продолжит чистить этот мир от грязи, чтобы его детям было куда возвращаться.

1 января. Платформа 9¾. Возвращение.

Снег в Лондоне был грязным и мокрым, но Гарри не обращал на это внимания. Он стоял на платформе, одетый в новую мантию, сшитую Селлой (ткань была усилена нитями акромантула, делая её прочнее легкого кевлара, но визуально она выглядела как дорогой английский шелк).

Прощание было коротким, но теплым. Хлоя сунула ему в карман еще пару «хлопушек», Иллия проверила, на месте ли её кристалл, а мама долго не хотела выпускать его из объятий.

Свисток поезда разорвал шум вокзала.

Гарри запрыгнул в вагон и помахал семье в окно.

Он возвращался в Хогвартс не с пустыми руками. В его защищенном саквояже лежали:

1. Выписки из личных дневников Юбштахайта фон Айнцберна по теме «Биологическая стабилизация через алхимию крови».

2. Мантия-невидимка (чистая от любых следящих чар, проверенная лично Убийцей Магов).

3. Магловский детектор эфирных аномалий (чтобы не влететь в ловушки на третьем этаже).

В купе Гарри ждали Рон и Гермиона. Они специально пришли пораньше, чтобы занять для него место.

— Гарри! — Гермиона вскочила, едва он открыл дверь. — Как прошло Рождество? Ты нашел что-нибудь про Фламеля?

Рон, жевавший шоколадную лягушку, тоже подался вперед, сгорая от любопытства.

Гарри аккуратно поставил саквояж, проверил коридор на наличие лишних ушей, закрыл дверь и наложил простенькое заклинание Муфлиато (спасибо тренировкам с Хлоей).

Он повернулся к друзьям. Его лицо было серьезным.

— Николас Фламель — единственный известный создатель Философского Камня. Артефакта, который превращает металлы в золото и производит Эликсир Жизни, делающий человека бессмертным.

Рон поперхнулся шоколадом.

— Бессмертным?! Кровавый ад… Так вот что пушок охраняет на третьем этаже!

— Да, — кивнул Гарри. — И вот что пытается украсть тот, кто запустил тролля. Но это не главное.

Гермиона нахмурилась:

— А что может быть главнее бессмертия?

— То, что этот Камень нужен мне, — Гарри сел напротив них, его зеленые глаза потемнели. — Я собираюсь изучить его, Гермиона. Взломать защиту Дамблдора, исследовать структуру артефакта и скопировать её. Мне нужны вы двое. Но если вы боитесь… я пойму. Ставки стали смертельными.

Гермиона и Рон переглянулись. Они увидели в глазах друга не просто жажду приключений, а отчаяние человека, которому приставили нож к горлу.

— Мы же команда, Гарри, — тихо, но очень твердо сказал Рон.

— Значит, нам нужен план, — кивнула Гермиона, доставая блокнот.

Второй семестр начался. И Ледяной Принц больше не собирался ждать.