Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Серый жеребец мчался к западным воротам Стольного города, тяжело дыша. Бока покрылись пеной, шерсть — пылью. Всадница выглядела ещё хуже: синий плащ за спиной был грязным и изорванным, волосы слиплись от пота. Лицо побледнело от усталости, глаза покраснели. Казалось, ещё немного — и она выпадет из седла.

На ней не было ни доспехов, ни шлема, ни меча, ни лука, хотя по одежде она напоминала Скатасов — солдат имперской армии. Зато всадница сжимала в руке нечто куда более опасное: тубус из слоновой кости со знаками Малого Императора.

Истарская империя была огромна. Для доставки срочных вестей по всей стране действовали почтовые станции, где гонцы могли сменить лошадей и без промедления отправиться дальше. И всё же с тех пор, как всадница покинула нагорья, минуло четверо суток почти непрерывного пути. Когда она наконец осадила взмыленного коня перед высокими золочёными воротами, над которыми возвышалась статуя Паладайна, сил едва хватило поднять голову и предъявить стражникам серебряный жезл Гильдии Гонцов.

Стражники несколько долгих мгновений нерешительно разглядывали жезл, увенчанный крылатой подковой. Потом кивнули, вернули его и пропустили всадницу в город.

День уже перевалил за полдень, и на улицах было тихо. Летом Истар изнывал от зноя, и в самые жаркие часы горожане укрывались в винных лавках и купальнях, возвращаясь к делам лишь тогда, когда солнце клонилось к закату. По утрам и вечерам город заполняли толпы людей в длинных одеждах, но сейчас на пути к Великому Храму всаднице встретились лишь немногие: солдаты, жрецы да длиннобородый юродивый, который запрыгал и принялся швырять камешки вслед проскакавшему мимо коню.

Широкая улица, обсаженная деревьями, вела от ворот прямо к огромной арке, за которой открывалась Великая площадь, а дальше раскинулся храм. Проскакав через площадь, всадница остановила коня перед Почтенным Сыном и шестью послушниками, вышедшими её встретить. Из дрожащей руки забрали поводья, а едва она спешилась, подали кубок разбавленного вина. Женщина жадно осушила его и съела снежный персик, предложенный другим юношей. Это немного вернуло ей силы: по крайней мере, теперь она могла идти без чужой помощи.

Пока могла.

Жрец спросил, кому предназначено послание. Всадница смерила его неприязненным взглядом.

— Главному повару императорской кухни, — огрызнулась она, подняв тубус. С него свисала шёлковая лента с императорской эмблемой — треугольником и соколом. — А вы как думаете?

В храм вошли через боковую дверь. Женщина шла широким быстрым шагом; жрец, едва поспевая, пыхтел рядом. Он сообщил, что Король-Жрец всё ещё болен и никого не принимает. Однако регент примет её, как только освободится.

Она кивнула, не замедляя шага. Пока они шли через сады к главному зданию храма, из-под ног с возмущёнными криками разбегались павлины. Внутри Почтенный Сын попросил её подождать в светлой приёмной с колоннами. Пока его не было, она смыла дорожную грязь с лица прохладной водой, пахнувшей лимоном. Вскоре жрец вернулся и провёл её по коридору, украшенному алыми розами, в личный кабинет Короля-Жреца.

Первый Сын Курнос сидел за столом из полированного красного дерева, склонившись над раскрытыми счётными книгами. Настроение у него было скверное. В книгах значилась добыча золота на рудниках в новых имперских колониях — далеко на юге, среди скованных льдом островов Ледяного Предела. Курнос хмурился, ведя пальцем по столбцам цифр. По сравнению с прошлым годом добыча заметно упала.

Поначалу он даже не заметил вошедшую. Когда же наконец поднял глаза, лицо его исказилось от раздражения.

— Давай сюда, — бросил он.

Всадница подошла, опустилась на одно колено и обеими руками протянула тубус. Курнос взял его, открыл и, не позволив женщине подняться, извлёк пергамент. Сломал багровую печать, развернул свиток и пробежал глазами строки.

Потом замер, прищурился и перечитал письмо.

Ваше Священное Величество!

Да будет вам известно: в двадцать восьмой день шестого месяца 923 года от Основания Истара отряд патриотов Таола овладел городом Говинной. Пока вы читаете это письмо, Почтенный Сын Дуринен остаётся нашим пленником, а наши дозоры следят за границами. В Стольном городе слишком долго не желали замечать наших бед. Пока вы нежитесь в благоухающих покоях, мы умираем от чумы. Пока вы пируете за роскошными столами, наши дети голодают.

Мы просим немногого — лишь помощи, которую при ваших богатствах и власти вы можете оказать без труда. Пришлите продовольствие и целителей, способных излечить больных Лонгосаем, и мы освободим Малого Императора. Если же вы оставите нашу мольбу без ответа, да смилуется Паладайн над ним — и над вами.

Лицо Курноса потемнело. Не отрывая глаз от свитка, он медленно смял пергамент и швырнул его в лицо гонцу.

— Вон, — прорычал он. — Немедленно.

Увидев ярость в его глазах, она поднялась и поспешно вышла. Курнос встал, прожигая взглядом закрывшуюся дверь, потом резко обернулся и с проклятием швырнул тубус через всю комнату. Тот ударился о стену и раскололся. Осколки слоновой кости застучали по полу.

Он ведь предупреждал, что этим кончится! Но Симеон послушал Первую Дочь. Илисту. Теперь она далеко, в Харолисе, а ему приходится расхлёбывать последствия бездействия Короля-Жреца, который так и не пожелал приструнить разбойников, пока…

— Ваше Преосвященство?

Курнос медленно повернулся. Ноздри раздувались.

— Что ещё?

В приоткрытую дверь заглядывал послушник. При виде лица Первого Сына юноша побледнел и попятился.

— Я… услышал шум, милорд. Всё ли в порядке?

Курнос зло хохотнул.

— Нет, мальчик. Далеко не всё.

Он помолчал, лихорадочно соображая.

— Пошли за Лоралоном и госпожой Бальтерой. Я должен немедленно встретиться с ними в покоях Короля-Жреца. Ступай!

Послушник вздрогнул и исчез. Курнос заставил себя дышать ровнее, стараясь унять ярость. Удалось не сразу. Наконец он встряхнулся и отошёл от стола. Забыв о неурядицах в Ледяном Пределе, Курнос вышел из кабинета и направился во дворец.

* * *

За несколько недель, прошедших после приступа, Симеону стало немного лучше. Правая рука и нога по-прежнему не двигались, а из-за обвисшего уголка рта казалось, будто он вечно хмурится. Но часть прежних сил вернулась. Вернулась и речь: слова давались с трудом, звучали невнятно, однако чаще всего его удавалось понять.

Теперь он мог покидать постель — если кто-нибудь переносил его на руках. В этот день Симеон сидел в кресле с высокой спинкой на том самом балконе, где его настиг приступ. Из садов тянул тёплый ветерок с запахом шафрана. В здоровой руке Король-Жрец держал свиток. Пока он читал, левый уголок рта подёргивался.

— Сквер… но, — пробормотал он.

С трудом приподнял пергамент, и Лоралон принял его. Между бровями эльфа появилась тонкая тёмная складка. Дочитав письмо, он передал его Почтенной Дочери Бальтере.

— Ваше Святейшество, положение непростое. Нам следует действовать осмотрительно.

— Ха! — фыркнул Курнос. — Именно это вы советовали, когда мы в прошлый раз говорили о Таоле. — Он махнул рукой. — Полюбуйтесь, к чему привела ваша осмотрительность.

Лоралон развёл руками.

— В таком случае я предлагаю отправить им необходимые припасы.

Здоровый глаз Симеона расширился.

— Ка… капиту… — Он запнулся и, не сумев выговорить слово, досадливо хмыкнул.

— Капитулировать? — закончил за него Курнос. — Немыслимо!

— Я предпочёл бы назвать это милосердием, — ответил Лоралон.

Курнос покачал головой. Чтобы сдержаться, он впился ногтями в ладони.

— Государь, у границ Таола стоят тысячи Скатасов. Если они выступят сейчас, то ещё до зимы разгромят мятежников и вернут Говинну.

Симеон задумался, поглаживая медальон большим пальцем левой руки.

— Воз… можно, — вымолвил он наконец. — Но… я не… предстану перед Пал… Пала… богом… с кровью… на руках.

Курнос яростно фыркнул. Король-Жрец окреп телом, но сам будто стал другим человеком. Прежде Симеону, пожалуй, недоставало воли, однако при необходимости он умел быть беспощадным. Теперь же, с тех пор как к нему вернулась речь, с каждым днём становилось яснее: он размяк.

— Нет! — Курнос ударил кулаком в ладонь. — Мы можем покончить с этим сейчас! Нельзя просто сидеть сложа руки и позволять…

— Можно, — перебил Симеон. Здоровый глаз сверкнул. — И ты… будешь!

Курнос открыл рот, собираясь возразить, но увидел решимость на лице Короля-Жреца и промолчал. Повернулся к балконным перилам и посмотрел на сад внизу. Лимонные деревья гнулись под тяжестью плодов, над розами гудели пчёлы.

Некоторое время никто не говорил. Тишину нарушали лишь рычание гиппогрифа и далёкий городской гул. Жители Истара покинули винные лавки, готовясь к вечерней торговле.

На этом совет и закончился: Симеон задремал в кресле. Курнос подумывал разбудить его, но понимал, что толку не будет. В последнее время Король-Жрец часто засыпал, и добудиться его было нелегко. Придётся ждать по меньшей мере до вечера, пока он вырвется из снов, полных драконов, и решит, как поступить.

Курнос вскоре покинул дворец и вернулся в свой кабинет при храме. Оттуда отправил короткий приказ правителю Ледяного Предела: если к весне добыча золота не вернётся к прежнему уровню, тот лишится земель и титула. В империи хватало честолюбивых вельмож, готовых с радостью занять его место.

Прошла вечерняя молитва. Курнос удалился в свои покои в обители Почтенных Сынов. Он долго смотрел на поданного к ужину гуся, фаршированного лесными грибами, пока тот не остыл, а затем велел слугам унести блюдо. За окнами уже стемнело. Красная луна заливала алебастровые стены города кровавым светом.

Налив бокал «Мораньяка», Курнос ушёл в гостиную и предался мрачным раздумьям.

В этот вечер он собирался выбраться в город. На Арене должен был выступать поэт Абреллис из Пезаро с новым произведением — «Гедрекайей», эпической поэмой о древних войнах Истара с городами-государствами Селджука. Но гнев всё ещё тлел в груди, и Курнос лишь тяжело опустился на скамью с подушками. Так и сидел в полумраке, не произнося ни слова.

Чем больше он думал о Говинне, тем сильнее злился. Если Симеон велит ему договариваться с мятежниками, пример окажется заразительным. Лоралону легко рассуждать о милосердии: не ему сидеть на троне в ближайшие годы и отвечать за последствия.

Пока что волнения охватили лишь Таол, но вспыхнуть они могли где угодно. Особенно если разнесётся весть, что Стольный город готов отвечать на мятежи не копьём, а уступками. Дикари из джунглей Фалтаны, к примеру, могут решить, что Шив созрел для захвата. А дравинарские кочевники — начать нападать на караваны в южных пустынях. В любом уголке империи найдутся люди, готовые взяться за оружие. Уступки пограничным землям они сочтут слабостью и не преминут ею воспользоваться.

— Да, дело скверное.

Курнос застыл. Кровь заледенела в жилах. Он медленно поднялся и обернулся, вглядываясь в полумрак гостиной.

Комнату освещала единственная лампа из электрума, стоявшая рядом со скамьёй. Всё остальное тонуло в тенях.

Именно оттуда и донёсся голос — тихий, холодный… знакомый.

— Кто здесь? — потребовал Курнос. Он хотел говорить грозно, но голос дрожал. — Покажись!

Из темноты послышался негромкий холодный смешок. Курнос никогда прежде не слышал смеха, в котором было бы так мало веселья.

— Что ж, — отозвался голос. — Если вам угодно. Кушат.

Странное слово словно проползло на паучьих лапках. Лампа поднялась со стола и медленно поплыла через комнату. Курнос не сводил с неё глаз, пока она приближалась к тёмному углу у гобелена, изображавшего строительство Великого Храма.

Свет упал на высокую стройную фигуру в одеянии из чёрного бархата. Глубокий капюшон скрывал лицо незнакомца — виден был лишь кончик седой бороды. Из складок одежды выступали сухие костлявые кисти, покрытые старческими пятнами. Повинуясь их движениям, лампа подплыла ближе и замерла в воздухе.

Сердце Курноса гулко колотилось. Он узнал эту фигуру. С той самой встречи несколько месяцев назад она преследовала его во снах.

— К-кто вы? — выдохнул он.

Незнакомец вышел из угла. Курнос попятился, пока не упёрся спиной в стену. Тот неумолимо приближался и остановился лишь на расстоянии вытянутой руки. Ночь была почти такой же жаркой, как день, но вокруг незнакомца стоял ледяной холод. На ближайшем окне проступила паутина инея.

Курноса пробрала дрожь.

— Рад встрече, Первый Сын, — произнёс голос из глубины капюшона. — Возможно, вы обо мне слышали. Я Фистандантилус.