I confess (джен)

Музыку Отто услышал, возвращаясь ночью из уборной. В первую секунду ему показалось, что эти звуки — просто плод его воображения. Призрачные аккорды, на грани слышимости — фантомная память о каком-то слышанном десятки лет назад концерте, всплывшая в сонном мозгу случайно, в полвторого ночи, пока он с закрытыми глазами поднимался по ступенькам в темноте. Отто в этот момент хотелось только одного — не растерять остатки сна, вернуться в комнату, вытянуться на матрасе рядом с Альмой, натянуть на себя край простыни, которой они укрывались в теплые летние ночи, и заснуть. Судя по туману в голове, он вообще не должен был проснуться — если бы не слишком полный мочевой пузырь. Вечером Отто допоздна работал в саду возле церкви — сперва удалял отцветшие бутоны и таскался туда-сюда с тяжелой лейкой, потом пропалывал розовые кусты (после поливки вечером земля всегда бывает мягче), а под конец занялся улитками и слизняками, которые выползают из своих укрытий уже в сумерках. Поскольку вечера в июле были жаркими, Отто распарился, вспотел и рассердился от сидения на корточках. Вернувшись в кухню, он выпил весь кувшин приготовленного Альмой лимонада — а теперь пожинал последствия собственной жадности.

Однако, как бы сильно ему ни хотелось спать, поднявшись еще на пару ступенек, Отто все же понял, что музыка ему не мерещится. Звук был слабым, но все-таки абсолютно реальным, и он доносился из-за двери Логана. Келлер остановился, держа руку на перилах, хмуро сдвинул брови — он совсем, что ли, с ума сошел, включать приемник в такой час?.. — а потом, под влиянием какого-то необъяснимого для него самого порыва, подошел поближе.

Теперь он узнал эту мелодию — Логан за дверью слушал Сарабанду из четвертой сюиты D minor, едва ли не лучшую вещь, которую можно найти у Генделя. По радио ее передавали в оркестровой версии — звучавшей, если это вообще возможно, еще более трагично, чем исполнение на пианино. Альма всегда играла ее мягко, без надрыва, а эти виолончели за стеной звучали так, что горе становилось почти грозным в своей нестерпимости. Отто сглотнул. Логан, конечно, эту музыку не выбирал — он просто слушал то, что в этот час передавала CBF. К ночи все передачи прекращались, и по радио шли записи разных концертов — главным образом, классическая музыка. Логан, почти наверняка, даже не знал, что слушает — в отличие от отца Бернара, Логан не был меломаном, собирающим хорошие пластинки, и у него никогда не было жены, которая бы играла ему на пианино и таскала его по концертам. Но все равно в этом сочетании — сюита D minor, начало второго ночи, Логан — было что-то душераздирающее. То, с чем Отто Келлер предпочел бы никогда не сталкиваться. Но отойти от двери и просто спокойно вернуться в мансарду к Альме сейчас было выше его сил. Приятная сонливость, с которой он поднимался по ступенькам, совершенно рассеялась — Отто стоял у чужой двери с болезненно, нестерпимо трезвой головой, и сна у него не осталось ни в одном глазу.

Тяжелые, как будто бы спускавшиеся по незримой лестнице аккорды — глубже, еще глубже, к совершенно безысходному отчаянию — наконец, добрались до финала, и Отто, знавший, что это уже самый конец, ощутил облегчение — ну слава богу, сейчас все закончится, и звуки сарабанды сменит что-нибудь другое. Моцарт, Григ, Чайковский — что угодно. Любая другая музыка после этой злосчастной сарабанды будет облегчением. Последний аккорд стих — и наступила тишина. Логан за дверью, судя по всему, тоже почувствовал, что это конец, протянул руку и выкрутил звук в приемнике.

Логан услышал то, что отвечало его настроению — и собирался оставаться с этим впечатлением наедине.

Логан не желал облегчения. Должно быть, в его состоянии любое внешнее, основанное на переключении внимания облегчение казалось оскорбительно поверхностным, фальшивым и ненужным.

Отто закусил губу, медленно отодвинулся от чужой двери и, бесшумно ступая, вернулся в мансарду к спящей Альме. В комнате было темно и тихо, от полуоткрытого окна тянул приятный летний ветерок, и кровать была мягкой, соблазнительно пахнущей теплой кожей Альмы и чистыми простынями. Все было точно так же, как до его пробуждения, но спать Келлеру больше не хотелось. Вообще.

На следующий день Логан предсказуемо опоздал к завтраку. Вошел в столовую бледный и заспанный, когда с кофе и тартинками покончил не только Бернар, но даже Бенуа, который в этот день служил раннюю мессу.

— Доброе утро. Желать приятного аппетита, я так понимаю, уже поздно… Простите, я сегодня все проспал, — произнес он, быстро садясь за стол. Увидев в дверях Келлера, с заученной любезностью сказал — Bonjour, Otto…

Готовясь к встрече с Логаном после суда, Келлер подспудно ожидал негодования, презрения, холодного молчания — но на деле Логан не пытался обливать его презрением. Он вел себя очень корректно — как будто боялся чем-нибудь обидеть человека, по вине которого его чуть было не повесили. Он даже перестал раздражать Келлера своими бесконечными попытками лезть к нему в душу — сменил «Guten Morgen» на «Bonjour», и перестал при каждой встрече с Келлером заглядывать ему в глаза — привычка, которая страшно раздражала Отто в прошлом. Работая прислугой, от таких нескромно прямых взглядов быстро отвыкаешь — люди избегают встречаться взглядом с тем, кто их обслуживает, потому что инстинктивно чувствуют, что это будет дискомфортно для обоих сразу. Когда ты смотришь кому-нибудь в глаза, ты видишь человеческое существо, во всем подобное себе, и начинаешь чувствовать неловкость от того, что этот человек вынужден прочищать твой унитаз или подливать тебе кофе. А сидящий на полу возле чужого унитаза человек в момент этого неуместного напоминания о вашем изначальном равенстве и сходстве чувствует себя униженным. Логан, как когда-то представлялось Отто, был слишком непрошибаемо самодоволен, чтобы ощущать подобную неловкость, и слишком сильно упивался собственной демократичностью, чтобы задуматься о чувствах Келлера.

Но теперь, когда Логан оставил свои неуклюжие попытки говорить с ним по-немецки, Келлер осознал, что дело вообще было не в этом. Раньше Логан смотрел на каждого случайно оказавшегося в поле его зрения человека с почти детским в своей непосредственности интересом и вниманием, как будто говоря ему «я вижу тебя; я хочу тебя понять; мне важно, знать, что с тобой происходит — что ты чувствуешь, чего ты хочешь, что тебя пугает». А теперь это изменилось — и не только в отношении самого Келлера, что было бы понятно, но и в отношении всех остальных людей.

Логан теперь избегал лишний раз смотреть в глаза даже собственным прихожанам — не хотел, должно быть, чтобы его взгляд ощущался, как принуждение к контакту, которого другой человек, вполне возможно, предпочел бы избежать. Логан находил своему взгляду другое применение — по утрам смотрел на тост, который он намазывает маслом, в церкви — поверх голов собравшихся, как будто бы его внимание привлекла какая-то статуя или витраж, по пути к церкви — на мелкие камешки у себя под ногами и сухие листья, которые в это жаркое лето усеяли церковный двор уже в июле. Это все не выглядело вызывающе — для стороннего наблюдателя Логан выглядел, как человек, который просто занят какими-то собственными мыслями, или молится, или переваривает свои ощущения от прочитанной накануне книги. Но у Отто, который в последние несколько месяцев следил за каждым жестом Логана с тем же болезненным вниманием, с которым он привык по ночам вслушиваться в дыхание Альмы, волосы шевелились на затылке от сознания, что Майкл Логан не был занят какими-то мыслями — он просто прятал от людей свою растерянность и страх.

В тех редких случаях, когда Логан все же смотрел кому-нибудь в лицо, Келлер видел в его глазах застывшее, немое изумление — то самое, с которым Логан когда-то посмотрел на него в зале суда, услышав наглую, заведомую ложь. Только теперь это выражение стало хроническим. Логан смотрел на людей так, как будто видел их впервые и пытался осознать, что это за существа и чего можно от них ждать. Раньше он, вероятно, полагал, что ему все понятно — люди слабы, они грешат и совершают зло, но они точно так же способны и на добро, и на раскаяние, и на бескорыстную любовь. Когда какой-то человек раскаивается в каком-то зле, то он не может просто взять — и сделать что-то несравнимо худшее, все так же продолжая считать себя правым и жалеть себя… Теперь Логан смотрел на людей с видом человека, который всю жизнь ориентировался по имевшейся у него карте, а теперь внезапно обнаружил, что эта карта не имела ничего общего с действительностью.

Логан, чьей работой и единственной задачей в жизни было понимать людей — совершенно перестал их понимать.

С завтраком Логан покончил быстро — проглотил чашку кофе с одним тостом вместо трех обычных и отставил чашку в сторону. С аппетитом у Логана дела в последнее время обстояли ненамного лучше, чем со сном. Он встал из-за стола одновременно с Бенуа, но отец Бернар кашлянул и остановил Майкла.

— Подождите, Логан. Я хотел с вами поговорить…

Эта фраза явно далась Бернару нелегко, и Отто, уносивший чашки в кухню, внутренне напрягся, заподозрив, что речь пойдет не о каких-нибудь заурядных приходских делах. Обычно в такой момент Отто открывал кран и начинал мыть посуду. Но на этот раз он сложил чашки в раковину, открыл кран — пусть шум воды за дверью кухни убедит обоих священников в том, что Келлер занимается своим обычным делом — а потом тихо вернулся к ведущей в гостиную двери, бесшумно надавил на ручку двери и приоткрыл створку на пол-пальца.

— …неважно выглядите, — говорил Бернар за дверью. Надо полагать, тоже заметил синяки под глазами у соседа по столу и его необычную рассеянность за завтраком.

— Я здоров, mon père, — возразил Логан равнодушно.

— Я не про здоровье говорю, — возразил настоятель с легким нетерпением. — Если бы я считал, что вы больны, меня бы это волновало меньше. В вашем возрасте болезни — дело преходящее. Меня больше заботит ваше душевное состояние. Скажите, Логан — вы не думали… ну, скажем, попросить епископа о переводе? Я много думал о вашей ситуации. Мне кажется, что смена обстановки пошла бы вам на пользу.

На несколько секунд повисла неловкая пауза. А потом Логан ровным голосом сказал:

— Вы правы. Если вы хотите — я, конечно, попрошу о переводе. Мне, может быть, следовало сделать это самому, не дожидаясь вашей просьбы. То, что вам и отцу Бенуа приходится работать за троих — это, конечно, безобразие.

— О чем вы говорите?! — взорвался Бернар. — Я, по-вашему, хочу вас выгнать? Как не стыдно, Логан! За кого вы меня принимаете?..

— Я… извините, — сбился Майкл. Теперь его голос звучал удивленно и растерянно. — Я не хотел вас оскорбить, mon père. Но я же в самом деле сижу у вас с Бенуа на шее. Получаю жалованье за работу, которую приходится делать вам. И да, если хотите — это стыдно…

— Перестаньте! — раздраженно перебил Бернар. — Что вы за человек… Никто вас ни в чем не винит. Ни я, ни Бенуа. Попробуйте понять — я сейчас думаю не о приходе, не о службах, а о вас. Я, может быть, не самый лучший настоятель и не самый чуткий человек. Но я же не слепой. Я вижу, что вы мучаетесь. И я полагаю, это не тот случай, когда человек должен сказать себе — «это мой крест, и я должен его нести». Вы не сделали ничего дурного, чтобы теперь расплачиваться за свою ошибку — просто оказались жертвой обстоятельств. На мой взгляд, в подобной ситуации лучше всего уехать и начать все заново. Вы хороший священник, Логан. Вы молоды, умны, талантливы… все, что вам нужно — это всего лишь избавиться от этой истории.

Келлер не видел двух мужчин, сидящих за столом, но, когда Логан отозвался на слова Бернара, Отто показалось, что он видит, как он медленно, устало качает головой.

— Я никогда не избавлюсь от этой истории. Положим, я сменю приход, уеду на другой конец страны. Рано или поздно кто-нибудь из моих прихожан все равно откопает эту старую историю в газетах, и начнется то же, что и здесь. К тому же, вы и Бенуа — единственные, кто уверен, что у меня не было любовницы. Вы говорите — «вы не сделали ничего дурного, просто оказались жертвой обстоятельств». Вы так говорите потому, что можете сказать себе — «Мы жили вместе, он не уходил по вечерам, никогда не отсутствовал без объяснения причин. Нужно быть очень ловким человеком, чтобы в таких обстоятельствах скрывать свою тайную связь с замужней женщиной, свидания, аборт… Нет, это ерунда». Мой новый настоятель не сможет сказать себе того же, что и вы. Он склонен будет посчитать, что сам мой перевод — красноречивое свидетельство виновности. Мы оба знаем, что священников нередко переводят на новое место именно ради того, чтобы вывести их из-под удара.

— Н-ннда… Звучит до отвращения правдоподобно, — сумрачно признал отец Бернар после короткой паузы. — Я только не понимаю, почему такое количество дурных священников отлично себя чувствует после того, что они сделали, а вы в итоге оказались в таком безнадежном положении.

— Не знаю. Может быть, это просто слишком разные вещи. Я иногда думаю, что есть две церкви внутри церкви. Представители одной из них могут позволить себе почти все. Они, по существу, мирские люди, занятые мирским делом. Даже самые дурные и несовместимые с их статусом поступки для таких людей не более фатальны, чем для политиков или бизнесменов. Никто давно уже не стреляется из-за банкротства, как какой-нибудь Морель… А в другой церкви даже тень на репутации — уже фатальна. Ну, знаете — Caesaris uxorem etiam suspicione vacare oportet…

— Да перестаньте уже шутить, Логан, ради всех святых! — с досадой оборвал его настоятель. Логан за дверью сухо, принужденно усмехнулся.

— Извините. Мне казалось, вы обрадуетесь, что наш разговор поднял мне настроение…

— Я бы порадовался, будь это на самом деле так. Но подобные шуточки — все что угодно, но только не проявление веселости, — парировал Бернар. — Что до остального — я, по правде говоря, не знаю, насколько вы правы в своих рассуждениях. Вы, на свою беду, хороший логик. Но это не значит, что вы сейчас не используете свои убедительные рассуждения себе во вред. Делайте, как сочтете нужным, Логан… Что касается меня — я поддержу любой ваш выбор.

Какое-то время в гостиной было тихо. Потом Логан негромко сказал:

— Спасибо, mon père. Если вам с Бенуа это действительно не в тягость — я бы предпочел остаться здесь.

Отто вернулся к немытым чашкам. Чувствовал он себя еще хуже, чем сегодня ночью — если это вообще возможно. Бернар полагал, что Логан загоняет себя в ловушку, замуровывая себя внутри безнадежной ситуации логическими рассуждениями. Келлер видел больше — Логан отказался от идеи с переводом и службой в другом приходе не только по тем причинам, которые он озвучил настоятелю, но прежде всего потому, что у самого Логана не было ни желания, ни сил, чтобы пытаться начинать все заново. Он просто не видел в этом смысла. Логан пребывал в такой апатии, в которой человек, которому предлагают побороться за свое спасение, смотрит на тебя тусклым взглядом и спрашивает — «а зачем?..». Келлер уже видел таких людей — в Германии перед отъездом и позднее, в эмиграции. Многие из тех его старых знакомых, кто потом сгинул в гетто, или кого в последний раз видели на вокзале, под охраной, перед тем как всех их погрузили в поезд и отправили навстречу смерти, не были ни слабее, ни трусливее, ни глупее Отто. Их заставила остаться и в конце концов убила не глупая мысль, что худшего удастся избежать, а парализующее чувство, что из мира, в котором _все это_ оказалось возможным, бежать уже некуда. Это — конечная. Если то, что ты наблюдаешь вокруг себя — не наваждение и не кошмарный сон, если люди действительно способны на такое — то бороться уже не за что, и жить просто не стоит.

От этих мыслей становилось жутко, и руки у Отто холодели даже под струей теплой воды. Глядя, как Логан изо дня в день служит мессу в почти пустой церкви, он видел перед собой смертельно раненого человека, которому его сан и его положение не позволяют даже закричать от боли. Нужно просто принимать общее отвержение и этот молчаливый необъявленный бойкот за то, чего ты никогда не делал, как нечто само собой разумеющееся и даже справедливое. Жена Цезаря должна быть выше подозрений… И куда — а главное, зачем — можно сбежать от этой ситуации, если в любом приходе, на любом конце земли найдется какой-нибудь Отто Келлер, который просто придет и вытрет ноги о твое желание сделать людям добро? Дело не в том, что кто-то «откопает старые газеты», и в новом приходе Логана начнутся сплетни про Рут Барфилд и Вийета. Дело в том, что эта драма повторится снова — эта драма всегда будет повторяться снова, потому что, чем больше ты готов вынести ради других людей — тем страшнее они злоупотребят этой твоей готовностью. Либо невольно, как Рут Барфилд, которая каким-то образом втянула Логана в свою сумбурную и явно не особо праведную жизнь. Либо сознательно и с полным пониманием того, что делаешь, как сам Отто.

А ведь был еще Вийет, который мечтал уничтожить Логана из-за того, что Майкл Логан резко осудил его нападки на приезжих. Каждый раз, когда Логан откроет рот и скажет то, что он на самом деле думает — кто-нибудь обязательно захочет уцепиться за малейшую его ошибку, чтобы обвинить его во всех смертных грехах…

«Да, да, подумай о Вийете!.. — сказал себе Отто, раздраженно кривя губы. — Ловко ты смешал все в одну кучу — тут Вийет, тут миссис Барфилд, тут ты сам. Три человека. Три причины. Общая вина. Вот же ты тварь…»

Раньше ему казалось, что он имеет право ненавидеть и презирать такого человека, как Вийет. А теперь выяснялось, что он был ничуть не лучше.

Хотя нет — он был гораздо хуже…

Он считал, что, если какой-нибудь человек выглядел чересчур благополучным — как Вийет или как Логан — то, имея дело с этим человеком, он имеет право думать только о самом себе. Он чувствовал себя жертвой — в случае с Вийетом более оправдано, в случае с Логаном — с той же безумной одержимостью, с какой его знакомые в Мюнхене чувствовали себя жертвами евреев, которых они сами же уничтожали. Эта одержимость мыслями о возмещении несправедливости (почему-то именно по отношению к себе, и исключительно себе) сделала его сперва убийцей, а потом — кем-то гораздо хуже, чем убийцей. Отто не мог подобрать нужного слова. Подлецом? Предателем? Ничтожеством?..

И это, кажется, было еще не самым худшим. После всего, что он увидел в своей жизни — и что продолжал наблюдать изо дня в день — Отто не мог винить себя за ненависть к этому миру. Невозможно было не возненавидеть всех этих людей, которые годами, каждым своим действием вбивали гвозди в крышку гроба всех его иллюзий о добре, о справедливости, о человеческом достоинстве. А потом он собственными руками уничтожил единственное настоящее и бескорыстное добро, которое встретилось на его пути.

Августовская ночь была тихой и теплой, воздух втекал в комнату в мансарде сквозь открытое окно. Какое-то время Отто лежал неподвижно, глядя в полутьме на профиль спящей Альмы, а потом потихоньку выскользнул из постели, натянул брюки и рубашку и сунул босые ноги в ботинки. Спустился по лестнице на первый этаж. Пачка сигарет, забытых Бенуа, смутно белела в темноте. Келлер прихватил ее со стола, взял в кухне спички и выбрался на крыльцо. Уселся на ступеньках, чиркнул спичкой, закурил. На землю перед крыльцом приходского дома падал вытянутый прямоугольник света — в комнате у Логана горела лампа. Он опять не спал. Отто смотрел на этот прямоугольник на земле, как на экран проектора, на котором можно было увидеть все события прошлого года — если бы Отто всё еще нуждался в том, чтобы кто-нибудь показал ему эти события со стороны.

Как же я его ненавидел, — подумал он про себя.

Его тошнило от всех этих молодых и старых дам, которые целовали Логану руку после мессы, от мужчин, которые годились Логану в отцы — и без малейших колебаний опускались перед ним на колени, и от толпы их умытых, причесанных и украшенных бантами детей, которые ходили к мессе в своих самых чистых платьях и рубашках и таскались за кюре с щенячьим обожанием в глазах. Казалось бы — ну что ему за дело до того, что думают и как ведут себя все эти люди, граждане чужой страны и прихожане чужой церкви?.. Строго говоря, все их привычки и традиции должны были бы занимать его не больше ритуальных плясок каких-нибудь дикарей — нечто такое, что не имеет к нему никакого отношения.

Сейчас казалось даже странным, что в своей болезненной, непреходящей ненависти к Майклу Логану он так много думал о всех этих людях и об их реакции на Логана, и так мало — о самом себе. Хотя ответ все время находился на поверхности, он делал все возможное, чтобы его не видеть.

Он ненавидел Логана за то, что тот любим. Прятал зависть за возмущением, презрением и смехом, поскольку возмущение при виде чужой глупости — чувство вполне законное. Но в сердце его ненависти к Логану жило другое чувство — он смотрел на то, как люди любят Майкла Логана и как он сам любит других людей — и не способен был этого вынести, поскольку сам страдал от чужой нелюбви и от того, что потерял способность относиться к другим людям с этой абсолютно неоправданной и абсолютно незаслуженной любовью.

Майкл Логан был, как незаживающая рана. Его вид ворошил осколки всех иллюзий Отто — его веры в людей, его веры в добро и его веры в Бога. Эти осколки, которые уже долгое время спокойно валялись где-то в дальнем уголке его души, от присутствия Логана сдвигались, причиняя ему боль — и это было совершенно нестерпимо, потому что человек не может добровольно поглупеть и просто забыть все, что он успел узнать о жизни и о людях за сорок лет жизни.

Он не просто не желал чего-то замечать — он постоянно прилагал какие-то усилия, чтобы удержать ускользающую, расплывающуюся картину мира. Потому что даже самая паршивая картина мира — все же лучше хаоса и полной неопределенности. Он повторял себе, что Майкл Логан бросился к дому Вийета, чтобы шантажировать его и упиваться своей властью и своей моральной безупречностью — поскольку допустить какое-то иное объяснение такому поведению было бы слишком жутко. Правда в таком деле лишила бы его всякой почвы под ногами. Уничтожила бы ту броню, которую он нарастил за двадцать лет — и которая, как он убеждал себя, была единственным, что позволяло ему выжить.

Как будто бы лучше быть умным и трезво мыслящим подонком, чем позволить себе стать наивным дураком…

Он докурил четвертую сигарету, вытащил еще одну, чиркнул спичкой с такой яростью, что та сломалась в его пальцах. Отто тихо выругался. Он должен был признать — сколько всего приходится признать в такую ночь! — что он сидит на крыльце совсем не потому, что ему по-прежнему хочется курить. По меньшей мере, две последних сигареты были всего лишь попыткой занять руки и оттянуть неизбежное. Может быть, свет в окне у Логана погаснет. Может быть, тот ляжет спать. И тогда он сможет сказать себе, что он поговорит с ним завтра — потому что неприлично поднимать с постели человека, который и так из-за тебя толком не спит последние несколько месяцев.

Но свет в окне по-прежнему горел. Келлер поднялся. Выбросил окурок в выросшую на краю двора траву и рывком открыл дверь. Медленно, как приговоренный, поднялся по лестнице на второй этаж. Секунду постоял у двери, прислушиваясь. Ничего. В комнате было тихо. Келлер слышал только свое собственное дыхание, которое сейчас казалось ему слишком громким и неровным.

Он поднял руку и постучал.

Отец Бернар сказал, что поддержит любое решение Логана. Это было очень великодушно с его стороны. Но к середине августа у настоятеля, по-видимому, лопнуло терпение. Застав Логана с книгой в тот момент, когда он сидел в пустой церкви в отведенные для исповеди часы — стандартные, предписанные распорядком Heures de confessions — Бернар преисполнился негодованием.

— Это неслыханно! — заявил он.

— Но никого же нет, — невольно чувствуя себя немного виноватым, попытался оправдаться Логан. Фразу «и мы оба знаем, что никого и не будет», Логан проглотил. Это звучало бы, как жалоба, а жаловаться, чтобы оправдать свои двусмысленные с точки зрения священнической этики поступки, Логан не хотел.

— И что? Может быть, вам еще принести радио или журналы — чтобы вы тут не скучали? — с раздражением поинтересовался настоятель.

Майкл ничего не ответил, потому что, в сущности, Бернар был прав.

— Дайте мне книгу, — велел он. Майкл вздохнул и отдал ему книгу, чувствуя себя, как школьник, которого поймали за чтением художественной литературы на уроке. — …Если вам необходимо что-нибудь читать, читайте свой молитвенник, — добил его Бернар — и, развернувшись, величественно направился в сторону выхода, унося с собой единственную надежду Логана отвлечься от бессмысленности своего присутствия в церкви в исповедальные часы. С трудом досидев до конца heures de confessions (как и следовало ожидать, ни один прихожанин, желающий исповедоваться, в церкви за это время так и не появился), Логан вернулся в дом, смутно надеясь, что Бернар просто оставил конфискованную книгу на столе в гостиной.

Но его начальник, очевидно, полагал, что это будет непедагогично. Хотите получить ваш роман назад — зайдите за ним сами…

Майкл тяжело вздохнул, поднялся на второй этаж и постучал в комнату настоятеля.

— Можно войти, mon père?

— Да, Логан, заходите…

Бернар обнаружился не в кресле, на котором он сидел обычно, а за своим письменным столом. На столешнице рядом с ним — ближе к нему, чем к выходу и Логану — лежала книга, которую Майкл желал во что бы то ни стало получить назад.

— Мне очень жаль, — сказал Логан, не дожидаясь неизбежных в такой ситуации упреков. — Вы, конечно, правы — я не должен отвлекаться на художественную литературу в ожидании людей, которые пришли на исповедь. Это больше не повторится.

— Хорошо, — сказал Бернар. — Обычно у меня нет причин жаловаться на вашу добросовестность.

— Спасибо, mon…

— _Но_, — перебил его Бернар. — это не отменяет того факта, что вы меня беспокоите. И не только в служебные часы.

Начальник Логана тронул форзац лежащей перед ним на столе книги.

— Вы читаете протестантов!..

Логан слегка приподнял брови. Подобного поворота разговора он не ожидал.

— Я всегда их читал — просто раньше вы не придавали этому значения. К тому же, этот Льюис не протестант — он англиканин.

— Это одно и то же.

— Вовсе нет! Вспомните Ньюмана. И вообще, постигать богословские идеи через вымысел — это достойно Мильтона и Данте. Вот в этой книге обитатели других миров называют нашу Землю Безмолвной Планетой, потому что она захвачена тёмными силами и потеряла связь с Богом и его слугами. Это довольно остроумно, вам не кажется?

— Каких других миров? — вытаращился на него Бернар.

— Других планет. В истории этого Льюиса планеты вроде Марса обитаемы…

— Господи, Логан, — с сожалением сказал Бернар. — Как вы можете тратить время на такую чушь! Вы себя уже совершенно запустили. Я понимаю, вам сейчас должно казаться, что это неважно, потому что вас все игнорируют — но это не повод вообще перестать за собой следить. Сходите в парикмахерскую. Если вы на себя в зеркало не смотрите, тогда считайте это моим пастырским распоряжением.

Логан почувствовал укол досады и, нахмурившись, заметил:

— Mon père, мы не в армии…

— Но и не на Бродвее!

Простодушное негодование Бернара выбило у Логана почву из-под ног. Он рассмеялся.

— Ну, если вы полагаете, что нужно — я схожу…

Его согласие обезоружило Бернара, который, зная характер своего подчиненного, успел настроиться на долгий разговор — и он подвинул книгу к Майклу, буркнув:

— Ладно, забирайте свой Марс… вы прямо как ребенок, в самом деле. Хотя, может быть, это не так уж странно.

— Что «не так уж странно»? — спросил Логан, забирая книгу.

— Ваше чтение… Знаете, я однажды был в больнице. Еще до того, как вы попали в наш приход. Несколько месяцев в постели, операция… Друзья прислали мне огромное количество хорошей литературы. И никогда в жизни у меня не было столько времени, чтобы читать. Но вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным, я запоем читал «Швейцарскую семью Робинзон», которую забыл в этой больнице какой-то подросток. Может, когда людям плохо, это такой способ… способ… я не знаю, — Бернар шевельнул в воздухе пальцами, как будто бы надеялся поймать витающую вокруг мысль, но сдался и умолк.

— Да. Может быть. Я думаю, вы правы, — сказал Логан.

К Льюису это, конечно, не имело никакого отношения — но мысль Бернара все же показалась ему интересной и вдобавок абсолютно верной.

Как ни странно, поход в парикмахерскую поднял ему настроение. Ощущение ставшей более легкой головы было связано с тем, что слишком отросшие волосы больше не падали на уши и не лезли Логану в глаза, но ему все равно казалось, как будто бы вместе с прядями волос, оставшимися на полу под креслом в парикмахерской, он каким-то образом избавился от груза лишних мыслей. Сказать, что ли, Бернару спасибо за его совет? Или не надо. Настоятель и так будет рад, что он подстригся и теперь больше похож на настоящего, «нормального» священника — а лишнее напоминание об этой ситуации его только смутит…

Майкл подумал, что ему, в конце концов, повезло куда больше, чем многим другим. Даже на фоне всего остального, рядом с ним все ещё оставались люди, которые стремились ему чем-нибудь помочь. Раньше Бернар с его парикмахерской или пекущая его любимое печенье Альма показались бы ему слишком слабым противовесом убийственному письму отца, молчанию О’Рейли, пустой церкви и чувству собственного бессилия и собственной ненужности. Пока человек имеет все, что ему нужно для нормальной, полноценной жизни, он воспринимает это положение вещей, как должное, а то, что его нарушает — как трагедию. Но, когда жизнь какого-нибудь человека радикально и решительно меняется — когда кто-то теряет зрение или оказывается прикован к собственной постели — то и его восприятие своего положения тоже меняется со временем. Он больше не кричит — «ну почему я больше не могу ходить?!», а начинает ценить мелкие, простые радости, на которые он в прошлом не обращал внимания, поскольку считал их чем-то положенным ему по праву, само собой разумеющимся.

Он молод, не парализован, не ослеп. Он даже не сидит в тюрьме и не покинут абсолютно _всеми_. Если тысячи и тысячи людей способны ежедневно с истинным, неброским мужеством справляться с куда более трагическими ситуациями, чем мелкие беды отца Логана, то ему, в его положении, следует просить Бога, чтобы Он помог ему брать пример со всех этих людей. Если он больше никого и ничему не сможет научить, это не значит, что он сам не может научиться ничему полезному…

Логан ускорил шаг. Отец Бернар, конечно, прав — ему следует привести себя в порядок. Не в том смысле, разумеется, чтобы перестать читать Льюиса и других англиканских авторов, которые — в глазах Бернара — по своим воззрениям не лучше кальвинистов. Просто собраться и напомнить самому себе, что человек, христианин, а уж тем более священник не имеет права распускаться.

Майкл поднял голову — эти новые мысли, проносящиеся в его голове, не сочетались с усвоенной за последние несколько месяцев привычкой смотреть себе под ноги — и увидел топтавшегося у церковного крыльца Рене. Логан невольно сбился с шага. Не то чтобы он вообще не видел своего бывшего министранта в эти месяцы. Рене бывал на службе в воскресенье, сидел на скамье рядом с отцом и братьями, причащался после службы. Даже в моменты причастия не поднимал глаза на Логана. Майкл смирился с этим, как и со всем остальным. Но Рене больше никогда не появлялся в церкви или возле церкви в одиночку, как в то время, когда он регулярно торчал здесь после занятий в школе. Он приходил со своей семьей — и уходил. А сейчас он торчал посреди пустого церковного двора с таким видом, как будто кого-то ждал. Может быть, у него были какие-то проблемы дома или в школе, он чувствовал себя виноватым и хотел найти Бернара или Бенуа?.. Надо кого-нибудь позвать, — подумал Логан, привычно кивая на ходу — «Bonjour, René!».

— Подождите!.. — окликнул тот. — Можно мне… Я хотел поговорить.

«Со мной?» — едва не ляпнул Логан. То есть — было совершенно очевидно, что Рене желал поговорить именно с ним — но это казалось слишком странным после всех их предыдущих столкновений за последние полгода, когда Рене явно мечтал как можно скорее оказаться подальше от отца Логана, а Логан взял себе за правило по мере сил облегчать бывшему помощнику эту задачу.

Логан сделал над собой усилие и постарался стереть с лица выражение невежливого удивления.

— Да, хорошо. Конечно, — сказал он, остановившись и давая Рене время подойти поближе. — Случилось что-нибудь… неприятное?

Обычно Логан предоставлял людям самим объяснить, что именно им нужно от него — такая тактика обычно дает лучшие плоды, чем наводящие вопросы. Но сейчас он просто не смог прикусить себе язык — у парня на лице было написано, что Рене чем-то огорчен.

— Я хотел извиниться, — выпалил Рене. — С тех пор, как вы вернулись, я все время вел себя просто по-свински — хотя вы такого отношения ничем не заслужили.

Сердце у Логана екнуло.

Ничем не заслужил… Рене считает, что Майкл ничем не заслужил дурного отношения к себе. Значит, некий процесс, начавшийся у него в голове после суда, привел Рене к какому-то итоговому выводу. И этот вывод был в пользу Майкла Логана.

Логан почувствовал, что голова у него начала кружиться — как у человека, который вышел из слишком душной комнаты наружу и не справился с потоком кислорода.

— Мне кажется, что ты слишком суров к себе, — помедлив, сказал он. — Я вовсе не считаю, что ты сделал что-нибудь плохое. В такой ситуации любой мог начать сомневаться.

— Я не сомневался! — перебил Рене. — Я с самого начала знал, что это чушь. Я просто струсил. Отец говорил — держись от этого священника подальше. Он сказал, что сам все объяснит отцу Бернару, и что я больше не должен служить в алтаре, пока вы здесь. Мама спрашивала… вы даже не представляете, о чем она спрашивала… Она ничего не говорила прямо, но я от ее намеков чуть не умер. Надо мной смеялись в школе. Спрашивали — ну, как там твой любимый священник?.. Я все время знал, что они все неправы. Но я струсил — и решил изобразить, что я с ними согласен. В школе я сказал — «да я давно уже не служу в той церкви». И не вмешивался, когда кто-то говорил о вас разные гадости. …Я никогда раньше не думал, что я такой трус.

Глаза у него блестели. Казалось, Рене сейчас заплачет.

Майкл вдруг подумал, что все это время, размышляя о поступках своих прихожан, он в самом деле был так сильно озабочен мыслями о том, что они думают о нем, что начисто забыл о другой стороне проблемы — люди в самом деле могли беспокоиться о том, что окружающие, убеждённые в его виновности и его лицемерии, подумают _о них_, если им вздумается его защищать или хотя бы просто демонстрировать свою поддержку и симпатию к нему.

Все это время он не мог вообразить себе мучения кого-нибудь вроде Рене — именно потому, что эта часть их жизни совершенно ускользала от его внимания.

— Ничего страшного, — сказал он вслух. — Когда что-то подобное случается с кем-то впервые, то это вполне может застать его врасплох. Я думаю, что тебе повезло. Если однажды ты столкнёшься с таким выбором в каком-нибудь действительно серьезном деле, ты будешь готов. По-моему, это совсем не плохо…

Рене всхлипнул — и, внезапно сделав шаг вперёд, обнял его, уткнувшись лбом в его сутану. Логан почувствовал себя очень странно. Его уже очень много лет никто не обнимал.

— Ну, ну, зачем же так расстраиваться? — мягко сказал он. — Все хорошо… И кстати, я бы совершенно не хотел, чтобы из-за меня ты ссорился с отцом, поэтому лучше тебе…

— Ну нет! — отпрянув от него, сказал Рене. — Говорите что хотите, а я больше не стану соглашаться с ними и молчать!

Он резко развернулся и ушел — практически сбежал, засунув руки глубоко в карманы и не оборачиваясь. То ли не хотел, чтобы Логан продолжил убеждать его, что он не должен ссориться с родителями — то ли просто застеснялся своего внезапного и слишком детского порыва. Для четырнадцатилетнего подростка позволить себе обнять кого-то, кроме симпатичной одноклассницы — вещь даже более смущающая и неловкая, чем для священника.

И вот сейчас Логан сидел у себя в комнате, на стуле, заложив пальцем «Переландру» — но не мог сосредоточиться на тексте, потому что его мысли были слишком полны сегодняшним днем. Надо было ложиться спать — но за последние несколько месяцев Логан так сжился со своей бессонницей, что приобрел стойкое отвращение к бессмысленному, безнадежному лежанию в кровати и тикающим на тумбочке часам. Какая разница — лечь спать в одиннадцать и проворочаться до часа, или просидеть лишние два часа над книгой? Так Логан, по крайней мере, не так остро чувствовал, как утекает время, о котором он будет жалеть наутро и особенно — после обеда, когда его начнет страшно клонить в сон.

Может, теперь, после сегодняшней встречи с Рене и разговора с настоятелем, все постепенно начнет возвращаться на круги своя. Но пока еще было слишком рано — Логан знал, что рано. Лечь и провалиться в безмятежный и спокойный сон после какого-то счастливого события — это литературный троп, художественный прием для романа. В реальной жизни тело никогда не поспевает за душой, как и душа — за телом. Они существуют вместе, рядом, параллельно, но при этом каждое — по своим собственным часам.

Стук в дверь отвлек его от мыслей о Рене, Бернаре, «Переландре» и том англичанине, который ее написал. Логан удивленно выпрямился. Он не представлял, кто мог явиться в его комнату в двенадцать ночи. Но, решив, что, если человек стучит в чужую дверь в такое время, то дело наверняка серьезное и срочное, он не стал терять время на дурацкие вопросы типа «кто это?» и «что случилось?», а просто поднялся на ноги, оставил «Переландру» на столе и открыл дверь. Удивленно сморгнул, увидев за порогом Келлера.

— В чем дело, Отто? — растерянно спросил он.

— Я хотел… — Келлер запнулся, сглотнул. Кадык на покрытой щетиной шее дернулся. — Логан, я…

Колени у Келлера подогнулись. В первую секунду Майклу показалось, что Келлеру дурно — что тело мужчины, стоявшего перед дверью, оседает на пол, как у человека, теряющего сознание. Логан схватил его за локти — совершенно рефлекторно, тем движением, которое тело совершает само, когда у тебя на глазах падает человек. Но вес чужого тела оказался больше, чем Логан способен был удержать. Колени Келлера коснулись пола, и Логан, которого он утянул вслед за собой, невольно опустился рядом. Увидел прямо перед собой темные глаза Келлера — не помутневшие, не закатившиеся под лоб — и только сейчас понял, что Отто не падал в обморок. Отто сделал это намеренно.

— Я хотел попросить прощения, — сказал он хрипло. Они оба самым нелепым образом торчали на полу у самой двери в его комнату, и Отто пристально, напряженно смотрел ему в глаза. — То есть… Логан, я не думаю, что вы должны меня простить. Но я — я должен был это сказать.

Логан растерянно сморгнул.

— Встаньте, — сказал он. Отто остался совершенно равнодушен, и Логан сам потянул его за локти. — Да вставайте же!

Человек на коленях в церкви — это было правильно, привычно и осмысленно. Человек на коленях на пороге чужой комнаты — это было невыносимо.

Отто апатично, как бы нехотя поддался усилию Логана, тянувшего его наверх, и оперся ладонью о косяк, как будто ему тяжело было стоять прямо.

Выражение его лица напомнило Майклу момент, когда Отто сказал ему — «никто, ничем не сможет мне помочь», а потом выпалил, что он желает исповедоваться. С той лишь разницей, что сейчас речь шла не о Вийете. Речь шла о том, что Отто сделал с Логаном.

— Отто… с моей стороны было бы чересчур претенциозно сказать вам — «я вас прощаю». Прощать мгновенно, без каких-либо усилий — это мера совершенства, доступная только Богу. Но — я хотел вас простить, и я старался вас простить, и теперь, после вашей просьбы, мне будет гораздо проще это сделать, — сказал он. — Если вам необходимо исповедоваться…

Губы Отто искривились.

— Вы считаете, что я имею право исповедоваться? После того, как я использовал тайну исповеди против вас? Вам не кажется, что я уже достаточно злоупотребил…

— Не кажется, — перебил Логан. — Каждый человек имеет право исповедоваться. Всегда и без исключений.

Мрачная, ядовитая усмешка Отто дрогнула, на его лице на секунду проступило выражение беспомощности.

— Ладно, Pater. Вам виднее… Но я не собирался просить отпущения грехов. Я хотел попросить прощения. Я думал, что я понимаю, что я делаю. Что у меня, в каком-то смысле, даже есть на это право. Я ошибся. То, что я в итоге сделал — это настолько… невыносимо… омерзительно, что я сейчас даже не понимаю, как у меня получалось делать эти вещи — и ни разу не почувствовать себя законченным подонком.

Пальцы Отто на косяке двери сжались так, что ногти стали совершенно белыми — с траурной черной полоской забившейся под них земли по краю.

— …Но клянусь вам, Логан — я это исправлю, — продолжал Отто с отсутствующим взглядом человека, который сейчас беседует не столько с ним, сколько с самим собой. — Я расскажу про исповедь, и про сутану, и про пресс-папье….

— Отто, это безумие, — перебил Логан. — Меня оправдали. Вас ни в чем не заподозрили. Если вы что-нибудь расскажете, то вас повесят. Ну, пусть даже не повесят. Учтут то, что вы раскаялись и добровольно выдали себя полиции — и запрут, в виде особого снисхождения, в тюрьме на всю оставшуюся жизнь. А как же Альма?

— Альма меня поймет, — без малейших сомнений сказал Отто. — Когда она узнает, что я сделал — она скажет, что я поступаю правильно.

Логан вздохнул.

— Альма, конечно, вас поймет, — сказал он Келлеру. — Но понимание того, что вы поступаете правильно, не укрепит ее сердечный клапан, Отто. Вы не должны этого делать. _Я_ вам запрещаю это делать, если вдруг вам недостаточно простого "не должны". Альме это не нужно. Обществу это не нужно. Мне это не нужно. Если для вас хоть сколько-нибудь важно мое мнение — тогда вы сделаете над собой усилие и будете молчать.

— Нет! — сказал Келлер раздраженно. — Просто вы — фанатик, которому нравится быть мучеником… Вам нравится смотреть на людей и думать, что вы правы, а они все — нет. И вы хотите, чтобы я вам в этом помогал. Чтобы я молчал вместе с вами, и говорил бы себе — ну ничего, Логан ведь всем доволен! Он не хочет, чтобы я признался, ему доставляет извращенное удовольствие приносить себя в жертву ради моего спасения — после всего, что я сделал…

Логан почувствовал, что губы у него дрогнули — он не позволил себе улыбнуться, но позыв к улыбке был гораздо более живым, чем любая из его натянутых улыбок в течение нескольких последних месяцев. Бледный, злой, встрепанный Келлер, который обвинял его в фанатизме и позерстве — это действительно было смешно. Теперь — смешно. Может быть потому, что раньше Отто при помощи своих обвинений и нападок пытался защитить себя, а теперь он, напротив, забывал себя и думал о другом. Даже забота, благодарность и любовь у Келлера помимо воли проявлялись через злость — поскольку выражать их напрямую ему было слишком нестерпимо.

— На самом деле, люди никогда не знают до конца, «что они сделали», — сказал он Келлеру. — Вот, скажем, вы… Когда вы пришли в церковь и сказали, что хотите исповедоваться — то речь шла не о раскаянии в настоящем смысле слова. Вы были потрясены, вам было плохо, страшно и хотелось разделить эту невыносимую для вас историю с кем-то еще. Я говорил себе, что ничем не смог вам помочь. Может быть, даже сделал хуже — дал вам ощущение безнаказанности, которая позволила вам делать что угодно — подбрасывать мне сутану или давать показания в суде, зная, что я не смогу и не захочу их опровергнуть. А потом — потом я начал сомневаться вообще во всем, что делал в этой жизни. Я смотрел на тех людей, которым пытался помочь, и спрашивал себя — а что, если на самом деле все эти усилия были только цепочкой поражений? Что, если на самом деле все мои старания все это время приносили людям один только вред?.. Но сейчас вы стоите здесь — и говорите то, что говорите. И значит — я сделал для вас именно то, что должен был сделать священник. А раз так — значит, мне совершенно не о чем жалеть.

Отто растерянно шевельнул губами — но так и не нашелся, что ответить.

— Доброй ночи, Отто, — сказал Логан, чувствуя, что все важное уже сказано, а если они с Келлером будут стоять, таращась друг на друга через порог комнаты и не зная, что можно к этому добавить — они оба будут чувствовать себя слишком неловко. Кто-то должен был решиться положить конец этой нелепой сцене.

— Доброй ночи, Pater, — пробормотал Келлер, отцепляясь от дверного косяка. Логан закрыл входную дверь, прислушался к шагам по коридору, удаляющимся в сторону мансарды, и прикрыл глаза.

— Ego te absolvo a peccatis tuis, — произнес он мысленно, едва заметно шевеля губами — просто по привычке. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

В сущности, он не имел никакого права отпускать Отто грехи — хоть вслух, хоть про себя. Келлер отказался исповедоваться. Но его отказ от исповеди в данном случае был вызван не отсутствием раскаяния, а скорее — как раз его болезненной остротой. «Я злоупотребил», «я не имею права»… Может быть, Бог снизойдет к этой человеческой сложности — исповедоваться без раскаяния, каяться без исповеди… — и поможет Отто обрести мир с собой так же, как если бы он на самом деле попросил об отпущении грехов — и получил его.

Часы на тумбочке показывали без четверти час. Логан стянул с себя сутану, рухнул на постель — из-за летней жары он спал прямо поверх покрывала. Спохватившись, потянулся за часами, чтобы завести будильник — и внезапно вспомнил, что в начальной школе, когда люди особо склонны к каким-то причудливым фантазиям, идея утра и звонка будильника каким-то смутным, волнующим образом напоминала Майклу Логану о Рае. Как-то так он и представлял себе Рай — звонит будильник, и ты открываешь глаза, и сознаешь, что семестр закончился, и ночь закончилась, и вызванный усталостью кошмарный сон закончился, и начались каникулы. Логан вернул заведенный будильник назад тумбочку, откинулся на гладкую, прохладную подушку, улыбаясь в темноте с закрытыми глазами — и немедленно заснул.