↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)



Автор:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Попаданцы, Юмор, Сонгфик, Исторический
Размер:
Макси | 408 962 знака
Статус:
В процессе
Предупреждения:
От первого лица (POV), Смерть персонажа
 
Не проверялось на грамотность
Никогда, слышите меня, никогда в жизни не потешайтесь над гиперфиксациями друзей – возможно, однажды именно хорошее знание чужого фэндома может спасти вам жизнь. Потому что я, очевидно, попала в РиДж.

Какова моя конечная цель? Спасти Джульетту. Что ж, Лоренцо будет на нашей стороне, Эскала нужно лишь своевременно привлечь, но ключевым союзником в молодом поколении может и должен стать только человек с самым отвратительным характером в Вероне. Тибальт, я иду по твою душу.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

Глава 12. Сколько выпало звёзд

Всё стало вчерашним, всё стало иначе,

Ты взрослый и, значит, уже не заплачешь.

Сегодняшний день, он уже не вчерашний,

Когда повзрослеешь, становится страшно.

Сизый луч пронзал полумрак комнаты, по диагонали рассекая её на две неравные половины. Уже светало; веронское утро вползало внутрь лениво и неизбежно, просачиваясь меж тяжёлыми портьерами, которые я не трогала со вчерашнего вечера. Я вообще ни к чему не притрагивалась, кроме одного предмета.

Когда мы вошли в комнату Ромео, конверт нераспечатанным валялся на полу — видимо, в спешке собирая самые необходимые вещи, его ненароком уронили на пол, да так и оставили. Я подняла его быстрее, чем Бенволио успел заметить, и сунула за пазуху. Рефлекторного в этом действии было больше, чем логики. Мне всё ещё было трудно дышать, а секунду спустя, когда я осознала, что именно взяла в руки, сердце заколотилось как бешеное; на горле захлестнулась невидимая удавка, я согнулась пополам, прижимая руки к груди, ещё глубже вдавливая внутрь, под рёбра, тысячи пронзительно-острых невидимых игл.

— Синьора Беатриче! — Бенволио кинулся ко мне. — Вы в порядке?

Я замотала головой; волосы хлестнули по лицу, попали в глаза. Письмо жгло раскалённым железом — совсем как тавро, которыми клеймили воров, убийц и предателей, — но и вытащить его обратно я уже не могла, чтобы не показаться перед Бенволио. Почему-то в моём бунтующем, напрочь отказывающемся повиноваться сознании пойманной птицей билась одна мысль: Бенволио нельзя доверять письма. Не такие. Не... не это. Перед глазами плыло.

— Бенволио, — с хрипом выдавила я, не разгибаясь, — выйди.

— Но...

— Выйди!

Тот молча выскользнул за дверь. Я выхватила письмо, торопливо мазнула взглядом вокруг — стол, кровать, комод, всё не то; кровать! — одним прыжком бросилась на неё, сунула конверт под огромную тяжёлую подушку и отшатнулась. Как ни странно, это помогло. Дыхание начинало потихоньку восстанавливаться, мне становилось ощутимо легче, хотя ноги всё ещё дрожали. Пошатываясь, я отвернулась от злополучной подушки, тяжело опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Под веками плавали и взрывались разноцветные искры в багровой темноте. Всё ещё багровой.

— Я пришлю к вам, — донёсся из-за двери приглушённый голос Бенволио. Я кивнула, забыв, что тот меня не видит. Послышались удаляющиеся шаги. Сердце гулко грохотало, отзываясь шумом крови в ушах, от которого, как ни сжимай голову до боли в висках и треска в черепе, никуда было не деться.

Что ж, выходит... Теперь я не могу даже притронуться к тому, что осталось после него в этом мире. Так и надо. Поделом мне. Я даже не удивлюсь, если окажется, что это не совесть, а какая-то новая механика этого мира не позволяет предателям прикасаться к вещам тех, перед кем они так виноваты. В горле першило, а казалось, что в мозгу: я не могла не то что выговорить, но даже выдумать одно это слово. Уб... убили. Когда-то моя учительница русского языка замечала, что это очень странное слово: язык спотыкается на букве «б». У меня спотыкалась даже мысль.

Через некоторое время в дверь действительно постучали, и вошла женщина с полным тазом воды; она что-то мне говорила, заставила умыться и вымыть руки, неодобрительно цокнула языком, заметив моё перевязанное запястье. Развязать узлы у неё не вышло: побуревшая ткань слиплась и ссохлась, меня подташнивало от одного вида. Служанку, похоже, тоже, но она держалась стойко. Когда она выудила откуда-то большие ножницы и принялась с хрустом рассекать пропитавшиеся чужой кровью полоски ткани, я была уверена, что она вскрывает мне вены.

Стоило ей уйти, как я тут же ничком упала на кровать, подтянула колени к груди и уткнулась в них носом. В мозгу пугливым кроликом шарахнулась запоздалая стыдливая мысль: я даже лица её не запомнила.

Только несколько часов спустя — это стало ясно по тому, что за окнами совершенно потемнело и затих шум дождя, — я смогла пошевелиться. Затёкшие конечности плохо слушались, как у деревянной марионетки, вырубленной из цельного куска полена. Я заставила себя перевернуться на живот, переползла ближе к подушке, сунула под неё руку, нащупала конверт и вытащила его наружу. Уже привыкшие к темноте глаза легко различили неестественно светлое, почти белое пятно с совсем чёрным в темноте — красным на свету, — кругляшком восковой печати. Я пальцем попробовала воск: он был холодным и гладким по краю, а оттиска на ощупь было не разобрать. Конверт, напротив, мягкий, шероховатый, чуть бархатистый, он так удивительно быстро впитывал тепло рук, что можно было поверить, будто это не я, а кто-то другой только что выпустил его, чтобы оставить здесь. Я перевернулась на бок, не выпуская из рук конверт — пожалуй, я просто не в силах была разжать пальцы. Где-то внутри то набегали, то откатывались странные волны: что-то билось снаружи в глухую защитную стену отрицания, терпеливо и трудолюбиво подтачивая её, подмывая, просачиваясь сквозь трещины, которые днём уже пробил в ней девятый вал животного ужаса и непоправимого отчаяния. То был удар, я чувствовала это нутром, такой силы, что никакие внутренние стены восстановлению не подлежали. Как если бы в отчаяннейшую бурю одна огромная, разрушительной силы волна обрушилась на стену замка, стоявшего на берегу над обрывом — гордого, непоколебимого, уверенного, что никакие шторма не страшны ему, существу земному и вечному, далёкому от мирских тревог и волнений; однако этого удара хватило, чтобы из самой непоколебимой стены выбить несколько крошечных кирпичиков, и теперь замок, прежде нерушимый, был открыт, беззащитен и насквозь пронзён всеми ветрами и бурями, а под нахлёстывающими волнами его обитатели захлёбывались, как на дне океана. Стоя на берегу, казалось бы, вдали от бури, насмешливый и гордый замок утонул в самом её сердце.

Я была одновременно внутри и снаружи, была замком и бурей, трещиной и врывающейся волной, каменной стеной и в щепки разбитой о неё лодчонкой; тонула, захлёбываясь, и в то же время с пустотелой отстранённостью наблюдала откуда-то издалека, как все надежды и воспоминания, жалобно протягивая ко мне руки, неслись в гибельный водоворот. «Бродяге-кораблю быть путником позволь и умереть не раз в сражениях со смертью...»

Ведь это пьеса. Всего только пьеса. Зацикленная навечно многовековая история, обречённая повторяться из раза в раз от форзаца к форзацу, от первого слова к последнему, идущая в ограниченных рамках по установленной раз и навсегда дороге. Моё появление в этой истории ничего не изменит, ни за что не изменило бы, даже если бы я каким-то чудом отвратила события от проторенной для них колеи. Разве что на один раз. На один этот крошечный разок, на пару актов, сыгранных на этом круге, всё могло бы сложиться по-другому, но затем неизменно вернулось бы в положенную, предопределённую стезю... Глаза жарко и больно защипало, горло сжалось беспомощным спазмом. Пусть на один раз, но разве они не заслужили другого финала? Разве они не заслужили пережить этот день? Разве это не задача любого человека, способного в меру своих крошечных сил сделать хоть что-нибудь для того, чтобы помочь другому, пусть даже придётся выйти один на один с бурей, которая сметёт тебя, как соломинку, разве это не прямая задача любого сострадающего человека — биться до последнего, драться даже с самой судьбой, зубами вырывать для близких и любимых людей их право быть счастливыми, их право просто жить?!

«Пожалуйста, верьте мне. Ну какой смысл мне вам врать?»

Я стиснула в пальцах простыни. Пришлось выпустить конверт: сердце зашлось паническим стуком при мысли о том, что я могу его ненароком смять.

«Не моё дело искать причину чужих обманов.»

Если бы я сказала тебе правду сразу, ты бы мне не поверил. Потому что люди с такой сильной волей, люди, привыкшие держать всё в своих руках, люди, уверенные, что лишь их выбор формирует их будущее, не верят в высшие силы, в иные миры и посланцев Судьбы или Смерти, в предопределённость будущего. Ты бы не поверил в возможность предугадать и изменить будущее, потому что привык верить, что человек создаёт будущее лишь собственными руками. В этом роду не было фаталистов. Однако... и с меня всё это не снимает ни капли ответственности. По вине моей беспечности, нежелания действовать прямо и просто, по вине моего страха остаться невыслушанной, отверженной в этом мире вместе со своей безумной, неправдоподобной истиной, по вине моего синдрома главного героя и желания сблизиться с кем-то, кто в реальной жизни никогда не стал бы мне другом, жизни двух человек оборваны, а ещё двух — висят сейчас на волоске. Если всё пойдёт по установленному сюжету и Джульетта и Ромео тоже погибнут, значит, драматургия поистине ревнива и безжалостна. Значит, я позволила двум людям, один из которых доверился мне, погибнуть зазря.

Если это всего только пьеса, почему больно так, будто всё это взаправду?..

«- Вы очень её любите.

— Это настолько очевидно?..»

На счастье или же нет, от природы мне досталась хорошая память: сейчас мне даже не нужно стараться, чтобы вспомнить, чтобы снова услышать его голос — сухой, глубокий и строгий, с мягкой, чуть трескучей хрипотцой, когда он говорил совсем тихо, например, о Джульетте или о начале истории Монтаперти. Мне даже не нужно стараться, чтобы вспомнить, как посмотрел на меня Бенволио, когда я посмела сказать, что Тибальт был хорошим человеком. Всего на мгновение тогда его глаза полыхнули нескрываемым гневом и презрением, а затем подёрнулись тихой сочувствующей поволокой хотя и не приятия, но понимания. Никак нельзя было обвинить его в подобной реакции, но — я скомкала простынь в кулак, зарылась носом в подушку, до боли закусывая губу, — может быть, без этого сострадания, с одним лишь мстительным отторжением мне было бы куда проще справиться. А теперь мне словно бы позволили быть понятой, словно бы дали разрешение на то, чего я не разрешала чувствовать сама же себе. Бенволио, милый Бенволио, ты всегда видишь больше, чем говоришь, но неужели... Это настолько очевидно?..

То, что наволочка насквозь промокла, я заметила далеко не сразу. Не нашлось сил ни удивиться, ни расстроиться, ни рассмеяться; мне впору было ненавидеть себя за то, что даже на саму ненависть к себе не осталось сил. Сознание опустело, как винный бочонок, из которого вынули пробку, куда-то вытекло вместе со слезами и растворилось, оставив после себя растерянную порожнюю лёгкость; внутри было тихо и гулко.

Плотные синие портьеры с ленивой медлительностью колыхались на неощутимом сквозняке, пропуская внутрь рассеянный сероватый утренний свет. Луч то расширялся, то сужался вместе с щелью, сквозь которую проникал, и бледным туманом растекался по комнате. За окном что-то треснуло и зашуршало, посыпались капли с промокших листьев, раздался короткий, пробный птичий щебет и разлился в бодрую приветственную трель. Я закрыла уши подушкой.

В дверь вежливо постучали. Сначала осторожно, украдкой, затем, выдержав небольшую паузу, увереннее и настойчивее.

— Синьора Беатриче, — позвал чей-то голос. — Вы проснулись?

Я сняла подушку с головы. Дверь скрипнула и отворилась; в комнату просунулся носок ботинка, ловко зацепился за край двери и раскрыл пошире, а вслед за ботинком показалась растрёпанная голова Бенволио. Мы встретились глазами.

— Доброе утро, синьора, — сказал он безо всякого выражения и протиснулся в комнату целиком. В руках у него оказался поднос с графином, двумя чашами, буханкой хлеба и парой тёмных, густо-красных яблок. Меня передёрнуло.

Бенволио прошествовал ко мне, поставил поднос на прикроватный столик, без какого-либо стеснения с ногами забрался на кровать и уселся по-турецки, закусив ноготь большого пальца. Никак перенял мою дурную привычку... Прятать письмо было поздно, однако Бенволио как будто и не видел конверта, уставившись в одну точку где-то внутри себя; глаза у него подернулись задумчивой пеленой, странно сочетая нервную, обострённую трезвость сознания и оттенок будто бы мутного головокружения. Я тоже села, оглядывая своего утреннего визитёра. Вид у Монтекки был поистине жалкий: взъерошенный, с сероватой бледностью в осунувшемся лице, под глазами залегли синие круги, будто он не спал несколько дней. Некоторое время Бенволио задумчиво пялился в пространство где-то в районе левой ножки комода, но, заметив, что я поднялась, быстро оглянулся на меня:

— Вы спали? — он опередил мой собственный вопрос. Голос немного сиплый, со странным призвуком, будто после затяжной простуды, во время которой речь давалась ему через силу.

Я покачала головой.

— Не знаю.

— Я так и не смог заснуть, — Бенволио провёл рукой по лицу. — Всё время думал... Что если вы правы? Ведь это значит, что... — он снова прикусил палец. Между бровями залегла тонкая морщинка. — Я просто поверить не могу, что кто-то мог так поступить.

— Однако смог, — просто сказала я.

Повисло молчание.

— Даже если это правда, — наконец продолжил Бенволио, — как мы сможем это доказать? Нам никто не поверит. Мои слова сочтут за клевету. Я брат Ромео, друг Меркуцио. Консетта — куртизанка. Вы... — он замялся.

— Я никто, — подтвердила я. — Мои слова даже не станут слушать.

Бенволио отвёл глаза.

— Не говорите мне, что остаётся только смириться, — глухо сказал он. — На это я не согласен. Я лучше стану убийцей, чем прощу клеветников, из-за которых пострадали мои любимые люди. Поверьте мне, если мы не добьёмся правды сегодня, я сделаю всё, слышите, я жизнь положу на то чтобы её выяснить! — он подался ко мне, сверкнув глазами воинственно и отчаянно, говорил горячо, сбивчиво, будто ещё в каком-то помутнении после бессонной ночи; слишком велики и свежи были вчерашние потери, в которые, похоже, ещё никто из нас не успел или не согласился поверить, и этой горячечной речью Бенволио словно бы отгонял саму реальность, запрещая ей вступать в свои законные права. Я смотрела на него пустыми сухими глазами. В порыве чувства Бенволио схватил меня за руку, и я успела удивиться тому, какие у него горячие руки. — Вы, может быть, не верите мне сейчас, синьора, не думаете, что я способен, но я говорю вам совершенно серьёзно: если ваши подозрения оправданы, это не то, что я намерен прощать. Я сын Вероны, такой же, как Ромео, Меркуцио, все мои друзья, и я знаю, как дорого стоит в этом городе беспечность, безрассудная доверчивость и милосердие к тем, кто этого не заслужил! Святые отцы говорят, что Бог всех простит... — он сник, отвернулся и как-то жалостливо ссутулился, разом потеряв лет пять; вид у него вдруг стал совсем потерянный и беззащитный. Этакий мальчик-умница, мамина радость, не по годам умный, серьёзный, ответственный и очень самостоятельный, про которого совершенно забыли, что он просто ребёнок, и вдруг оставили одного на перекрёстке огромной чуждой жизни без каких-либо ориентиров, помощи или поддержки. Очень тихо, одними губами он добавил: — ...но я не Бог. Я... Я не смогу.

Не вполне отдавая себе отчёта в том, что делаю, я медленно подняла руку и погладила Бенволио по скорбно сгорбленной спине. Он вздрогнул, но не отпрянул, только ниже нагнул голову. Моя рука так и осталась у него на плече.

— Бенволио... — начала я и оступилась на полувыдохе. Слишком много теснилось внутри такого, что можно или нужно было сказать прямо сейчас, такого, что я хотела или должна была сказать — все возможные слова одновременно толкались и забивали горло, не находя выхода.

Тот резко выпрямился.

— Простите меня, синьора, — решительно и как-то жёстко сказал Бенволио. — Я позволил себе лишнего, а стоило подумать о... — он снова посмотрел на меня в упор: в ореховых глазах отчаянный стальной блеск. — ...вас. Как вы себя чувствуете? Готовы? Вы... — он помедлил. — Вы совсем не удивились вчера, когда я сказал, что на сегодня назначено отпевание.

Я опустила руку, опираясь на кровать.

— А что в этом удивительного?

Бенволио моргнул. Сквозь серую бессонную тень и марево только что минувшей вспышки на его лице всё яснее проступало недоверчивое недоумение.

— Дуэлянтам и убийцам не полагается христианское погребение, — произнёс он с видимым затруднением, точно слова приходилось выталкивать из себя силой. — Тем более, совместное... Это против всяческих правил.

Теперь настал мой черёд удивляться. А ведь действительно, запоздало подумала я, чувствуя, как вытягивается лицо, это решение довольно-таки странное. И оно может не понравиться... многим.

— Герцог так решил? — медленно спросила я. — Или настоял отец Лоренцо?

— Мне сказал об этом отец Лоренцо, — Бенволио качнул головой, — но чьё это распоряжение, я не знаю. В любом случае, не думаю, что это много кому понравится. Тётушка и дядя собираются пойти. Меркуцио... Ромео любил его как брата, и им он тоже был как родной.

По плечам у меня пробежал неприятный холодок.

— Плохо... В смысле, — я осеклась, — не это, а то, что может выйти из всей этой затеи.

Бенволио вздохнул:

— Остаётся надеяться, что не станет хуже.

— Куда уж хуже, — отозвалась я, прекрасно зная, куда.

Мы помолчали. Я зашуршала простынями и на несколько секунд развернулась спиной к Бенволио, потянувшись за отложенным в сторону конвертом, о котором никто из нас так и не решился упомянуть вслух, но который, быть может, оба мы имели ввиду всё это время. Бумага зашелестела в руках.

— Даже если мы не сможем доказать правду на словах, — я посмотрела прямо на Бенволио, который теперь не отводил глаз от конверта; на лице у него отражалась странная смесь неприязни и колебаний с горьким сожалением, — у нас есть доказательство того, что всё не то, чем кажется. Признаюсь тебе честно: это письмо — последнее, что я хотела бы задействовать перед герцогом, но если потребуется, придётся воспользоваться и им. Тогда всё неизбежно станет известно обеим семьям, и не факт, что это письмо дойдёт до Ромео, а оно должно, оно просто обязано дойти.

Бенволио прожигал взглядом конверт.

— Я еду в Мантую завтра утром, — проговорил он. — Сегодня найду Консетту и выясню всё, а завтра... Могу передать.

И он потянулся к письму — медленно, неуверенно, но мне показалось, что стремительно; я мгновенным рваным движением прижала конверт к себе.

— Нет! — воскликнула я. Бенволио перевёл на меня вопросительный взгляд. Укол совести, если такое понятие ещё было ко мне применимо, тупой иглой ткнулся куда-то под рёбра: это было ужасно эгоистично с моей стороны, до мерзкого беспорядочно и эгоистично, но… Я не могла заставить себя отдать конверт кому-то ещё. По крайней мере, не сейчас. Я нахмурилась решительно и сурово. — Дождёмся, когда Ромео вернётся в Верону. Если мы правы и клевету удастся вывести на чистую воду, то он сможет сделать это уже очень скоро. А до тех пор, — я сунула конверт за пазуху, — письмо побудет у меня.

Бенволио немного подумал и, поджав губы, ответил коротким кивком.

— Хорошо. В таком случае... Вы знаете, я сказал тётушке, что уйду раньше, но нас есть ещё немного времени, — он встал с кровати и приблизился к столу, а секунду спустя обернулся уже с хлебом и яблоком в руках. — Вы голодны?

Я помотала головой, но громкое урчание желудка тут же напомнило, что с момента, как я ела последний раз, прошли почти сутки. Бенволио глянул на меня сочувственно — на сей раз обыкновенно, по-земному. Я нехотя поморщилась.

— Наверное, мне стоит сказать «да», — я выдавила вялую полуулыбку. — Спасибо. Только, пожалуйста, убери яблоки. Похоже, я... не могу сейчас смотреть на этот цвет.

Бенволио понимающе вздохнул, отложил яблоко, надломил буханку хлеба и протянул мне.


* * *


В церкви было тихо и душно. Сухо, жарко от свечей, расставленных здесь и там; от духоты, тесноты и тепла капельки пота выступали на лбах и висках собравшихся, влажно поблёскивая в оранжеватом свете язычков пламени. Несмотря на плотно прикрытые двери, огонь трепетал, точно от сквозняка, от нестройного дыхания множества людей. Несколько свечей чадили, время от времени рвано дёргаясь и чихая вместо золотистого пламени удушливым чёрным дымом. Терпко и остро пахло воском, ладаном и цветами; где-то глубоко внутри, под сводами этого тяжёлого, густого воздуха, расцвеченного какими-то курительными благовониями, угадывался холодный, стылый запах сырого камня. Сладкий дух лилий иглой вонзался в лёгкие — слишком смелый, слишком откровенный, он будто бы кичился своей свежей живостью, точно недавно срезанные цветы не знали, что уже через несколько часов им предстояло увять. Другие, более скромные, несмелые, стыдливые ароматы терялись за ними и угадывались лишь смутно. Цветов было много, поистине много. Преимущественно белых лилий: ими пышно убрали оба постамента, как видно, на скорую руку сооружённых посреди церкви; нельзя было понять, из чего именно они были сделаны, поскольку оба до самого пола были занавешены тёмной тканью с гербовой вышивкой. Слева — чёрное полотно с белой лестницей, герб Скаллигеров; справа — тёмно-бардовое со смутно знакомым рисунком: меч со строгим геральдическим цветком ириса вместо рукояти. Герб Капулетти. Чезаре Фиермонте мог бы гордиться сыном — тот сумел хотя бы умереть под теми знамёнами, под которыми его отец тщетно надеялся жить. Легче от этого почему-то не становилось. Оба полотна, неуместно тёмные, точно прибитые к земле тяжестью собственного цвета, до странности резко контрастировали с пышными белыми облаками лилий. Можно было бы решить, что они и впрямь сотканы из воздуха, если бы не вкрапления иных цветов, более простых и насыщенных, словно бы налившихся особой яркостью на фоне всего бесцветия, которое впитывал в себя кристально-белый. Под головой Меркуцио и кое-где вокруг угадывались улыбчивые жёлтые нарциссы и нежные светло-сиреневые веточки лаванды; соломенно-золотистые волосы, чуть светлее нарциссов, были аккуратно убраны, выражение лица непривычно умиротворённое — он казался спящим, точно совсем ненадолго прилёг отдохнуть, чтобы заглянуть в королевство своей возлюбленной Маб, и вот-вот проснётся с вечной беззаботной улыбкой, которая, должно быть, трогала его губы ещё раньше, чем рассвет лёгкой рукой сгонял облака сновидений. Среди белых лилий вокруг Тибальта густыми тёмными каплями лежали багряные головки роз и кое-где — острые мечи гладиолусов. Я не нашла в себе смелости посмотреть пристальнее.

Только один раз сумела поднять глаза и — больше случайно — скользнула взглядом по его лицу: когда от толпы со стороны Капулетти отделилась одна фигура, высокая и статная, точно в броню закованная в непроницаемое элегантное чёрное платье. Леди Капулетти, лицо под тёмной кружевной вуалью алебастрово-белое, решительным взвешенным шагом приблизилась к Тибальту, вложила ему в сложенные на груди руки одну тёмно-красную розу в полном цвету и удалилась — так же прямо и гордо, как подошла, без единого колебания выдержав все вонзавшиеся ей в спину враждебные взгляды. Она, кажется, не плакала; по крайней мере, мне не было видно её слёз.

Собравшиеся разделились чётко надвое, и лишь немногие, включая нас с Бенволио, теснились у самого входа в церковь, ближе к нейтральной территории. Людей было до удивительного много, хотя далеко не все были связаны с погибшими родственными или дружескими узами: очевидно, здесь было вдоволь обыкновенных ротозеев, не пропускающих ни одного особенно яркого проявления вражды двух знатных домов. Даже сейчас, несмотря на то, что прямых потерь со стороны Монтекки не было, в церковь набилось достаточно их сторонников, чтобы натянутое до сухого треска напряжение физически ощущалось в воздухе. И сами Монтекки ни на каплю его не умаляли.

Супружеская чета расположилась по левую сторону — у постамента Меркуцио, совсем неподалёку от Эскала и Париса. В самой этой близости Монтекки к прямым родственникам Меркуцио был вызов: ближайший друг родного сына и почти что сын — слишком тонка была эта грань, чтобы не проломить её именно сейчас, одной этой близостью, одним этим появлением на отпевании нанеся жесточайший удар своим вечным непримиримым врагам. Синьор Монтекки, мрачно раздувшийся, как грозовая туча, готовая грянуть праведным гневом, поддерживал под руку леди Монтекки, которая полупрозрачными пальцами прижимала к губам платок и неотрывными глазами глядела на другую сторону. Если в горе её мужа, приближенном к кончине герцогского родственника, был оттенок напыщенной гордости, то в её взгляде царил лишь пронзительный северный ветер заледеневшей смертельной ярости. Какая-то страшная сила таилась в этой тонкой фигуре, словно бы истощённой собственной мощью, собственной болью, невыраженной и невыразимой обидой, которая, не находя выхода, загнивала внутри медленным горьким ядом.

Эскал, застывший в шаге от неё, точно и не ощущал этой отравляющей горечи. Глухой, застегнутый до горла парадный чёрный костюм непроницаемой стеной скрывал своего обладателя ото всех, замыкая его в себе наедине с его горем — или, может быть, другими неведомыми чувствами. Невидящий взгляд буравил одну точку где-то над головой Меркуцио, пронзая каждого, кто оказывался на линии этого невидимого выстрела, но не задевая племянника. Парис выглядел намного хуже: в чёрных одеждах, которые будто бы ощутимо душили его, с лицом белее мела и потемневшими до невозможности, ослепительно-чёрными глазами, похожими на пустые тоннели, он походил на привидение, точно впору было хоронить его самого. Два или три раза он подносил руку к вороту камзола и тут же бессильно ронял, словно собирался и не осмеливался снять с шеи невидимую петлю, которая, судя по его взгляду, затягивалась всё туже. Каким-то чудом он стоял прямо и ровно, но в эти секунды было отлично видно, как его пальцы перехвачены отчаянной мелкой дрожью.

По другую сторону, среди своих сторонников, друзей, прихлебателей и обыкновенных зевак, сгрудилась в единую кучку семья Капулетти, словно последнюю пристань оккупировав островок из нескольких квадратных метров церковного пространства. Леди Капулетти, прямая и элегантная, похожая на статую, не пошевелилась ни на дюйм с того самого момента как отдала Тибальту розу. Она замерла, сцепив руки вместе, и под чёрным кружевом вуали нельзя было разобрать её взгляда. Синьор Капулетти переминался с ноги на ногу, то и дело вспотевшими руками теребя многослойное белоснежное жабо, и кидал тоскливые взгляды на вход в церковь; вид у него был растерянный и отчего-то виноватый. Ни затаённой досады, ни неприязни, ни радости, ни гнева. На его неожиданно осунувшемся лице читалось смутное сожаление и единственный вопрос, недоумённый и бесплодный поиск причины и смысла — кто знает, минувшей дуэли или вообще всего происходящего. На жену он не смотрел. Кормилица, низенькая полная женщина с добрыми, влажными оленьими глазами, едва слышно шмыгала носом, прижимая к себе Джульетту; губы её шевелились в бесшумных молитвах и дрожали, прерываясь на плач. Порой она отворачивалась и прятала лицо в волосах воспитанницы, и тогда её большое тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Я поймала себя на мысли, что впервые вижу эту женщину лично. Джульетта, совсем тоненькая и бледная, как лучик рассветного солнца, в скромном, почти монашеском чёрном платье, вовсе не отрывалась от плеча Кормилицы; та гладила её по изредка вздрагивающей спине, и Джульетта на затихала на короткую минуту.

Перед алтарём, между постаментами и толпой скорбящих и зрителей, выстроился ряд монахов и каноников в чёрных облачениях. Если их лица и выражали нечто особенное, то не больше, чем то было дозволено. Отец Лоренцо, в непривычно торжественной тёмно-фиолетовой верхней ризе поверх белой туники, собранный и печальный, будто разом постаревший на десять лет, сложив руки, застыл перед ними.

Мы с Бенволио оба изначально оказались ближе к дверям церкви и забились в угол, чтобы не потерять друг друга из виду; затем, по мере того как всё больше людей набивалось внутрь, нам пришлось проталкиваться к первым рядам, чтобы не упустить из виду уже вполне определённых людей, и в конце концов нас разнесло толпой более чем на несколько метров — меня оттеснили к центру у дверей, а Бенволио переместился ближе к Монтекки. Я не стала гадать, вольно или невольно. Окончательное отчуждённое одиночество ныло в груди тупой болью, отдалённой и глухой, будто бы совсем чужой. А спрятанный в рукаве столовый нож жёг руку стальным холодом — и вот это было куда более ощутимо.

Напряжение меж двух половин толпы можно было ощупать и смять, как горячее тесто. Хватило бы одной искры, чтобы полыхнул новый пожар; хотя, казалось бы, чему ещё сгорать на этом пепелище. Я бросила взгляд в сторону Капулетти, на хрупкую девичью фигурку. Нет, потеряно не всё: если есть ещё кое-что, что можно утратить, значит, есть то, за что ещё необходимо бороться.

Где-то наверху затих последний отзвук колокольного звона, и на несколько секунд воцарилась густая вязкая тишина. А затем плавно и осторожно, как прикосновение ладонью к поверхности воды, тишину тронул первый голос. Затянули псалмы; я ощутила, как тело наливается свинцовой тяжестью и застывает, почти каменея. Мысли скользили, не задевая сознания, и уносились куда-то под своды церкви.

Будь всем отверженным светом во мгле,

Нет им защиты другой на земле.

Я подняла взгляд к скульптурному распятию под потолком.

Будь нам опорой в нелёгком пути...

Помощь другую нам вряд ли найти.

Господи, только не дай мне сейчас усомниться.

Я откинула голову и сомкнула веки.

Насколько виновным чувствовал себя сейчас синьор Капулетти?.. Думала ли Джованна о брате, жалела ли, что всё обернулось так — и если жалела, то о чём? Вспоминала ли Джульетта хоть что-нибудь, или все её мысли были разбиты о неизбежную и, кажется, вечную разлуку с Ромео?.. О чём вспоминала Кормилица? О чём думал Парис, остекленевшим взглядом пронзавший пространство в районе тела Меркуцио? О чём думал Бенволио — именно теперь, сейчас, после всего, что мы успели переговорить и решить за вчерашний бесконечный вечер?

О чём, в конце концов, думала я сама?

— ...за городской стеной, — донёсся до меня едва слышный шёпот совсем рядом. Я дёрнула головой, пытаясь уклониться от этого неожиданного аркана обратно в реальный мир, но тот уже зацепился за край сознания крепким абордажным крюком. — Он только этого и заслуживает!

— Совершенно неприемлемо, — согласился другой голос.

Я невольно навострила уши.

— Христианское погребение — убийце! — шёпотом возмутились уже с другой стороны, ближе к Монтекки. — Невозможно! О чём, чёрт возьми, думал герцог? Господи, прости!

— Упокой Господь его душу...

— Не было там никакой души!

Я стиснула зубы, усилием воли заставив себя удержаться на месте. Как бы я ни хотела обратного, шепотки становились для меня громче псалмов и молитв; и, что хуже, доносились они теперь со всех сторон. Простой люд не чуждался обсуждений даже во время службы.

— Безумен был, точно говорю вам, — убеждённо сообщил какой-то мужчина позади меня. — Говорят, от рождения не от мира сего, всё толковал про сновидения...

— Хорошо, что Господь прибрал, — отозвался сочувственный женский голос.

— Говорят, ведь сам под меч подставился, — возразила другая женщина. — Так попусту растратить жизнь! Ни разума, ни страха Божьего...

— Ни страха, ни стыда, — хмыкнул очередной голос, уже ничем не отличавшийся для меня от иных ранее звучавших. — Я вот рад, что этого ублюдка порешили: кто ж не знает, сколько он девок перепортил...

— Дурная голова!

— А по-моему, светлый был человек...

Я зажмурилась. Со всех сторон, со всех сторон, со всех сторон...

— Ведь достойный был...

— Щенок, приблудыш Капулетти!..

— Полоумный, не иначе.

— Где теперь добрее человека...

— Хам и скандалист!

— Уж если кто-то в этом городе понимал, что значит семейная честь...

— Какой талант погиб, какая чувственность и чуткость!..

— Потаскун несчастный, паскуда мерзостная...

— Как вам не стыдно! В Божьем доме!

— Господи, как они сейчас похожи...

Я прижала стиснутые кулаки к лицу, изо всех сил вдавливая глаза внутрь черепной коробки. Нож в рукаве, который давно уже должен был нагреться от тепла тела, духоты, разогретого пламенем и человеческими телами воздуха, по-прежнему жёг запястье неестественным, жутким морозом; а может быть, этот фантомный холод существовал теперь только в моём сознании. Голоса хора взлетели под своды собора в последний раз — и затихли.

— Братья и сёстры во Христе, — раздался вдруг чёткий, звучный голос. Я отняла руки от лица и попыталась проморгаться: перед глазами ещё плыли чёрные точки, и меня начинало заметно мутить от многоцветья запахов и духоты спёртого воздуха. Отец Лоренцо сделал несколько шагов вперёд и теперь стоял между постаментами, печально, светло, открыто и вместе с тем твёрдо глядя на собравшихся. — Мы собрались здесь в едином горе, которое равно великó для всех, ибо те, кого мы оплакиваем сегодня — наши друзья, дети, братья, возлюбленные. Мы провожаем в последний путь сразу две души, двоих сыновей нашей несчастной Вероны. Будьте милосердны и помяните добрым словом и благой памятью каждого из них, потому что в назначенный час оба они предстанут перед судом Господним, и каждому будет отмерено по делам его, но в наших силах молиться о них, и да услышит Отец Небесный наши голоса. Сегодня, в этот час, мы молим о спасении душ тех, кто погиб случайной, страшной смертью. — По залу пронёсся ропот, но Лоренцо твёрдо выдержал устремлённые на него изумлённые или даже возмущённые взгляды. — Да, случайной и страшной смертью, ибо нет в произошедшем ни вины, ни торжества зла, а есть лишь ужасное свидетельство того, к чему приводит гордыня и нежелание смирить свой гнев, оставить старые обиды и жить свободно и чисто, в мире и любви к ближним своим. Мы молимся за тех, кто пал жертвами не собственной злобы, а лишь больших ошибок.

В толпе переглянулись. Леди Монтекки вскинула острый подбородок, сверкнув в сторону Капулетти пронзительным взглядом, высвободилась из-под руки мужа и переступила на шаг ближе к Эскалу. Леди Капулетти шевельнулась, едва уловимым движением наклонив голову, и хотя её глаза по-прежнему были скрыты чёрным кружевом, даже я вздрогнула от волны жара, импульсом прокатившейся от неё по всей церкви.

— Мы оплакиваем Меркуцио Скаллигера, чей острый ум и весёлый нрав был известен всем вам, — продолжал Лоренцо, которого эта невидимая битва будто бы не затронула, — чья душа отзывалась на боль и томительную страсть каждого человека так же чутко, как на свою собственную. Мы оплакиваем Тибальта Фиермонте, юношу с отважным и добрым сердцем, честного и верного, того, кто не раз доказывал свою стойкость и надёжность в минуты, когда иные, не выдержав, давно поддались бы страху или соблазну. Мы прощаемся с теми, кого знали по-разному: одни видели в них друзей, другие — врагов. Но теперь они лежат рядом, равные в смерти, а вы стоите здесь, равные в своей скорби по ним. Я верю, что равные.

Лоренцо выдержал паузу.

— Но всё же спрошу вас, — он обвёл собравшихся взглядом твёрдым и вдруг похолодевшим до блеска металла, — я спрошу вас, но ответьте сами себе. Кто из вас пришёл сегодня сюда, ведомый скорбью, а кто — пламенем вражды? Кто из вас пришёл сюда искать виновных, чтобы, прикрываясь скорбью, напоить свою ненависть новой кровью? Кто пришёл из праздного любопытства? Кто пришёл утолить свою собственную алчность чужими страданиями? Кто из вас, в подобии древним варварам, пришёл сюда не искать утешения и не молиться за души наших братьев, а гореть в адском огне зависти, гнева и вероломной мести, кто из вас пришёл сюда, в дом Божий, с дьявольским огнём в душе вместо раскаяния и прощения? — Голос Лоренцо взлетел и дрожал от почти несдерживаемых чувств, глаза, прежде тихие и кроткие, потемнели, как грозовое небо, и я готова была поверить, что он способен с кулаками кинуться равно как на Монтекки и Капулетти, которые разом отшатнулись от постаментов, так и на Эскала, который тяжёлым нечитаемым взглядом сверлил пространство где-то в районе головы Лоренцо. Францисканец с видимым трудом перевёл дух, и под его взглядом все как-то одновременно пригнули головы, точно стыд за нос притянул их взглянуть туда, куда они сами прокапывали себе путь вечной ненавистью и кровавой алчностью. Разглядывая сухими глазами плиты пола, я поймала себя на том, что сделала то же самое. Лоренцо выдохнул, и следующие слова прозвучали неожиданно мягко: — Если есть среди вас такие, уходите сейчас же.

Нож скользнул по запястью вниз, в ладонь, и я стиснула холодную сталь. Если когда-нибудь был произнесён смертный приговор, который для приговорённого прозвучал как помилование, то только что я услышала именно его.

Лоренцо ещё немного помолчал.

— Никто, — обронил он в тишину. — Я надеюсь, что это и вправду так. Я знаю, что сердца ваши полны боли и гнева, и что есть скорбь идёт рука об руку с ядовитым и злобным соблазном. Но помните: виновных нет. Поверьте, виновных нет. Не ищите виноватых среди собравшихся здесь, не ищите в лицах своих ближних дьявольских черт, изобличающих их грех — ищите их прежде всего в себе, в собственных сердцах. Ведь наша злоба, наша гордыня, наша эгоистичная самоуверенность — вот то, что мостит тропу к геенне огненной. Не оставляйте души заложниками вражды. Не будьте теми, кто учит детей убивать. Бог не делает различий между именами, семьями, партиями. Перед ним мы делимся лишь на тех, кто нашёл в себе силы на смирение и раскаяние, и тех, кто выбрал жить в заблуждении. Не будем же блуждать во тьме, братья мои. Простим друг другу, и да простится им, — он окинул взглядом постаменты и сложил руки, — в жизни вечной. Я молюсь за упокой их душ. Господи, прими их в Своё Царство, прости им их прегрешения, ибо они не ведали, что творили. И прости нам, живущим, если мы окажемся недостойны их памяти.

— Amen, — отозвался Эскал. Голос его камнем ухнул вниз и упал в тишину без единого звука; ещё секунду тянулось это вязкое безмолвие, а затем всё пространство загудело множественным эхом.

Я стояла, прижав одну руку к горящей щеке, и под пальцами почему-то было скользко и солоно. Должно быть, успело произойти что-то ещё: я очнулась только тогда, когда кто-то мощным плечом отодвинул меня с дороги, и я чуть не выронила нож. Процессии двинулись к выходу, вынося тела.

Я пошатнулась и прислонилась плечом к колонне. Итак, сейчас или никогда. Только бы не упустить.

— Синьора Беатриче, — рядом показался Бенволио. — Вы...

— Уходи, — одними губами прошептала я.

— Но...

— Уходи, — повторила я твёрже и заставила себя поднять глаза на его измученное, осунувшееся лицо. — Бенволио... Ты же хочешь попрощаться?

Неуловимое движение в сторону выхода — тело этого бедного мальчишки явно куда быстрее реагировало на порывы души, чем его рассудок.

— А вы?

Я покачала головой. Нет, Бенволио. Я просто вернусь домой и вырву из книги все листы, идущие после венчания Ромео и Джульетты. Соберу из них кострище, подожгу и буду плясать вокруг, как счастливая язычница.

— Иди, Бенволио, — я попыталась одобряюще улыбнуться, но вышло как-то бесцветно, и я стянула с лица эту болтающуюся маску не по мерке. — Я дам тебе знать, когда всё выясню. Иди, не заслоняй обзор.

Бенволио поколебался ещё секунду, кивнул и бросился к выходу, за которым как раз исчезали лаванда и нарциссы. Я сузила глаза. Всё здесь, но смутно; ранее конца у подлости не различить лица… Как никогда точно. Почти. Уже совсем близко... Не попасться бы. Господи, прости.

Чёрный камзол показался совсем рядом, и я тенью скользнула вперёд и схватила проходившего мимо человека под руку, в одно движение прижав к рёбрам острие ножа. Хитрость капитана Блада: то, что со стороны выглядит как приятельское полуобъятие, на самом деле таит в себе нешуточную угрозу для того, кого так премило держат под ручку. Блад так однажды спас свою жизнь; никогда не думала, что применю его приём, чтобы поставить под угрозу чужую.

— Не двигайтесь, — предупредила я. — Отойдём так, будто просто решили поговорить.

Мой пленник повиновался без единого слова. Сквозь густую горячую волну закипающей злости я даже успела удивиться неожиданной вялости и податливости чужого тела — будто я тащила за собой не взрослого мужчину, а безвольный тряпичный манекен. Мы скрылись между двух колонн; свет и тень перемежались за движущейся мимо нас чередой человеческих фигур.

— А теперь отвечайте, — прошипела я, помимо воли несколько сильнее надавливая лезвием на плотную ткань костюма; кончик вошёл между нитями. — Как живётся с двумя смертями на совести? Чего вы добивались? — я рванула его за руку, разворачивая лицом к себе, так что нож, уже не скрытый моими рукавами, царапнул по камзолу и упёрся в живот. — И как вам это вообще пришло в голову?!

Абсолютно безразличным, бесцветным взглядом Парис скользнул по блестящему лезвию и тихо, чётко задал всего один вопрос, от которого у меня внутри всё оборвалось:

— Давно вы догадались?

Глава опубликована: 16.11.2026
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
20 комментариев из 26
PPh3, не совсем) Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?». Шутка строится примерно на том же, что и "сто один далматинец" – слишком много людей, не два, а аж двадцать два или даже больше) С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много. Изначально планировалось, что в фанфике и правда появится ровно 22 персонажа, названных по имени, но фактически получилось, насколько я помню, 20, считая лошадей.

Вообще у меня по всем главам пораскиданы цитаты и отсылки на другие пьесы Шекспира. Точно есть «Гамлет», «Отелло», «Макбет», «Король Лир», «Сон в летнюю ночь» и «Укрощение строптивой», а Веронцы, по-моему, отразились только в названии.
beatrice della fiore
Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?»

Про пьесу "Два веронца" слышала, но не читала. Парадоксально, но о существовании многих пьес Шекспира я узнала благодаря лору игры "Симс" %)
Там есть в "Симс 2" город Верона, в котором собачатся между собой семьи Монтекки и Капулетти. И, соответственно, все живущие и даже умершие персонажи, которые есть в семейных древах, названы там в честь героев тех или иных героев шекспировских пьес.

С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много.

Юмор тут угадывается, да. Типа, как трагедию превратить в комедию. И до того, как Беатриче увидела, что Ромео и Джульетта все же поцеловались на балу, повествование воспринималось больше именно как комедия-пародия с попыткой взломать сюжет.
Спасибо за продолжение ))

Вот это да! Я вот думала, почему Беатриче винит себя, ведь без ее вмешательства было бы все то же самое. Но Беатриче приходит к выводу, что это потому, что она лгала с самого начала. С другой стороны, а скажи она правду тому же Меркуцио, Парису, Тибальду и т.д., разве ей бы просто так поверили, а не убили бы на месте или, еще хуже, отправили на пытки или на костер?

И в конце, поговорив с Бенволио, Беатриче вдруг понимает, кому было выгодно настроить Тибальда против Ромео. Читателям это пока не раскрывается, и я предполагаю, что это был Парис: он тоже был влюблен в Джульетту; он уже считал ее своей, раз они были обручены. Но то ли воспитанию Париса, в отличие от Меркуцио, уделялось больше внимания, то ли он банально старше, но действует хитро, расчетливо и хладнокровно, по-слизерински, подкупая известнейшую в городе куртизанку, заранее зная, как по-гриффиндорски отреагирует Тибальд. Т.е. Парис устраняет соперника чужими руками - а ведь в пьесе, если без всяких додумок, таким лапочкой казался.

P.S. Еще до того, как прочитала главу, была такая мысль: а не происходит ли все слишком быстро? Ромео с утра пораньше разыскивает отца Лоренцо и просит, чтобы тот их тайно обвенчал. Я вот не помню, назначал ли отец Лоренцо точное время, но дальше Ромео через того же Бенволио или через слуг передает для Джульетты послание ее кормилице. Джульетта, не факт, что сразу же побежала в церковь: кормилица могла ее придержать. Беатриче приходит в церковь в то время, когда служба недавно закончилась, и люди еще не разошлись. Она говорит с отцом Лоренцо о Тибальде, но не спрашивает вроде как о Ромео и Джульетте, но когда прибегает на площадь, то понимает, что опоздала, что тайное венчание уже случилось, и пытается отговорить Тибальда от драки, ссылаясь именно на отца Лоренцо. Но как? Если она не видела в церкви Ромео, ни Джульетту лично? Если не спрашивала о них отца Лоренцо? Если, когда она пришла в церковь, служба только закончилась, но других священников, кроме отца Лоренцо, там не было? Во время службы отец Лоренцо уж точно не пошел бы тайно венчать Ромео и Джульетту: это было бы недопустимо для него как для священника.
Показать полностью
Кстати, почему к Беатриче обращаются "синьора", если она не благородного происхождения?

И еще подумалось почему-то... Главная героиня где-то раньше рассуждала на тему, что Тибальд - это просто персонаж-функция, и потому ему трудно подобрать какую-то внятную предысторию. Но при этом у Тибальда есть имя, а у кормилицы даже имени нет, она функция даже в большей мере, чем Тибальд.
А вот Бенволио... он вроде тоже кузен Ромео, как и Тибальд Джульетте. Но Бенволио - кузен со стороны отца или матери? Беатриче еще рассуждает, что у Бенволио тоже функция - рассказать в конце о случившемся, поэтому он не лезет в драки и остается в живых. Хотя там вроде и отец Лоренцо давал в конце "признательные показания", и среди действующих лиц в принципе есть кто-то вроде ведущего или рассказчика, который как раз зачитывает всем известные строки вначале: "В Вероне, где встречают нас события, две равноуважаемых семьи ведут междуусобные бои..." и в конце: "Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте".
PPh3, спасибо Вам за такой подробный отзыв! Это невероятно греет душу)

Да, конечно, если бы любой попаданец просто так начал рассказывать героям РиДжа, что они живут в пьесе, а вот этот незнакомвй человек прибыл из реального мира и знает их будущее, то никто бы не поверил. На костёр бы вряд ли отправили, но точно бы отмахнулись, а в худшем случае – в сумасшедший дом или в тюрьму. Именно поэтому Беатриче изначально не собирается никому рассказывать правду как она есть, поэтому начинает плести какие-то легенды, которые больше подходят для этого мира. Чтобы попаданцу поверили, нужны доказательства, например, артефакты из реального мира или знания о том, что может знать только конкретный герой и больше никто на свете, а у неё ничего из этого нет. Выкручивается как может.

Насчёт виновника пока ничего говорить не буду, кроме того, что секрет раскроем уже в 12 главе)

Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили. Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Хронология примерно такая:
9:00 – Кормилица встречается с Ромео
10:00 – Тибальт уходит к Консетте
12:00 – возвращается к Джульетте
13:00 – Беатриче только просыпается
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)
~ 16:00 – Беатриче возвращается к Капулетти и встречает Тибальта
~ 16:30 – 17:00 – дуэль
~ 18:00 – Бенволио забирает Беатриче

Если бы мы были не в каноне Шекспира, события развивались бы куда постепеннее)
Показать полностью
PPh3, синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

Ух, персонажи-функции, моё любимое рассуждение!))

Вообще в фике есть мысль, которая красной нитью проходит через все главы – «этот мир гораздо больше и живее, чем мы о нём думаем». Мы знаем о мире РиДжа только то, что рассказали Луиджи да Порто (автор самой первой новеллы), Маттео Банделло, Артур Брук и Шекспир. Но если это целая огромная параллельная вселенная, то это, блин, целая вселенная, не ограниченная только строчками новелл и пьесы. Своя полноценная жизнь есть у каждого персонажа и до, и после, и между, и вне этих строчек – и Беатриче постепенно в этом убеждается.
Герой становится функцией в конкретной истории, как правило, чужой, а не в своей собственной жизни.

По моей задумке, имя у Кормилицы есть, просто оно не называется здесь, потому что не нужно.

Бенволио – кузен Ромео со стороны отца, поэтому он тоже Монтекки. У меня прописана вся их родословная и взаимоотношения между предками на три поколения, просто я не впихивала это в фанфик, чтобы не перегружать сюжет. Это не центральная сюжетная линия, и хотя её очень интересно раскрыть со всех сторон, это просто надо делать в другом фике) Чем я надеюсь однажды и заняться, если/когда сяду за предысторию РиДжа, как Апдайк сделал с «Гертрудой и Клавдием».
А вообще вы подкинули мысль закинуть в иллюстрации генеалогическое древо, спасибо за идею!)
Показать полностью
Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили.

Что у Шекспира все события происходят очень быстро, это я тоже помню. Но вот, например, фраза Джульетты «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» - она ведь к Ромео ее обращает, когда он пришел к ней на первую брачную ночь. А ведь Ромео там еще сколько-то времени страдал в келье у отца Лоренцо от того, что его изгоняют из Вероны, т.е. разлучают с Джульеттой. И как раз приходит от Джульетты кормилица и приносит кольцо, и Ромео тогда очухивается.

Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Я ориентируюсь по нынешним временам; не, насколько это можно применять к средневековью. В общем, начало как утренней, так и вечерней службы может сдвигаться в зависимости от конкретного прихода, его размера, конкретного региона, принятого в нем уклада жизни, а также климата. В больших приходах, где служит много священников, может быть две литургии с утра (но один и тот же священник не может проводить их подряд), а если священник служит один, то и и служба может затянуться очень сильно.

Хронология примерно такая...
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)

И каких прихожан Беатриче тогда видела в церкви, если служба к тому времени уже давно закончилась? А если отец Лоренцо был буквально нарасхват, то ему очень трудно было бы выделить время для Ромео. По пьесе же складывается впечатление, что отец Лоренцо имеет свободное время - и в немалом количестве, т.к. изучает лекарственные травы, много о них читает, а также сам изготавливает зелья.
Показать полностью
PPh3, нет, про трёхчасовую жену Джульетта говорит, когда впервые слышит про то, что Ромео убил Тибальта. Да, она обрпщается к нему, но его самого в этот момент рядом нет, и до брачной ночи ещё несколько часов. Сначала Джульетта набрасывается на него, мол, змей под прекрасной личиной, как ты мог; и тут же: нет, как я могу бранить супруга своего... Акт 3, сцена 2.

Думаю, Лоренцо далеко не единственный священник. А люди в то время, как и в сейчас, вполне могли заходить в церковь и вне времени службы: просто в одиночестве помолиться, совета спросить, исповедаться и т.д., даже просто отдохнуть от жары.
beatrice della fiore
синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

В переводе кормилица обращалась к Джульетте как раз "синьора", а в оригинале матери Ромео и Джульетты были названы "Lady Monteque" и "Lady Capulet", что, соответственно, указывает на их знатное происхождение. Про Францию встречалось такое, что в средневековье "мадам" было обращение именно к знатной женщине, независимо от того, замужем она или нет. Вот подумала, что и в Италии могло быть также: к знатной "синьора", а к простолюдинке что-нибудь вроде "эй, ты, девка!"
PPh3, тогда будем считать, что они все просто вежливые)
beatrice della fiore
Вот еще такой момент. Действие пьесы вроде в XIV в. происходит. С какой стати тогда на Беатриче туго затягивали платье?
PPh3, мой бытовой исторический косяк.
Спасибо за продолжение ))

Какую проповедь произнес отец Лоренцо! Как обличил все пороки и причины смертей!

Вот только странно, что будто дуэлянтам отказывали в христианском погребении - ведь в средневековье все дрались и резали друг друга только в путь. И, собственно, в христианском погребении отказывали, прежде всего, самоубийцам (т.к. добровольно отказывались от главного дара Божьего - жизни и тем самым окончательно лишали себя возможности покаяться), а также блудницам и актерам (т.к. считалось, что в актерской среде нравы падшие).

И таки да, Парис. Но что теперь предпримет Беатриче? Парис ведь запросто и ее может убить - какая-то простолюдинка, обманувшая его, втершаяся в доверие, обещавшая, но не выполнившая свое обещание.

И еще что удивило: неужели в доме Монтекки Беатриче прямо в комнате Ромео спала?

мой бытовой исторический косяк

Еще не знаю, проходит ли это прямо по разряду косяков... черный цвет в средневековье и даже в возрождение еще не был прям цветом траура. Черный краситель стоил дорого, а потому, например, в черное бархатное платье вполне могло быть свадебным. А в качестве траурных цветов в зависимости от времени и региона могли носить темно-серый, темно-коричневый, темно-синий, темно-лиловый, темно-зеленый.
Жабо также еще не носили: для кружева эпоха настанет только в XVI в.
Показать полностью
PPh3, и вновь спасибо за такой чудесный вдумчивый отзыв и внимание к фику) Очень приятно это читать!

Так, всё, первым делом: все последующие исторические косяки объявляю историческим допущением!😂 Ибо в грядущих главах то ли ещё будет допущено в угоду драматургии. Мы даже на лошадях будем по двое кататься, а так делать категорически нельзя... Но это впереди.

На самом деле, правда, спасибо за комментарии и вопросы. Написать проповедь Лоренцо было сложнее всего, что было в этой главе, так что я очень рада, что удалось найти подходящие слова) С характером Лоренцо вообще непросто работать, потому что в каждой версии (и даже в каждом переводе) он настолько разный, что вывести из всех его ипостасей среднее арифметическое и понять, как он мог бы себя повести, а как нет – это почти высшая математика. Мне очень нравится его доброта и сострадательность в пьесе, но я думаю, что он совсем не мягкотелый, в нём есть тот ещё стержень, так что устроить публичное обличение он вполне мог бы, если бы счёл это справедливым. Он счёл.

Насчёт дуэлянтов – ну тут нюансы. Если ты дрался за честь и наказал врага за оскорбление/надругательство/иное зло, то ты молодец. Это честный бой, где всегда есть добрая сторона (поддерживаемая) и злая (порицаемая). А если ты ни с того ни с сего налетел на кого-то с мечом/напоролся на меч, то ты, уж простите, убийца или самоубийца. У столкновения Меркуцио и Тибальта не было внятного повода, который был бы известен всему городу, герцогу и даже Лоренцо, для них всё выглядит именно так: один покусился на чужую жизнь, другой безрассудно этим Божьим даром разбрасывался. Я ещё и для того ввела диалоги горожан, чтобы показать, как Верона воспринимает этих двоих. Очень мало кто им сочувствует...

Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог, но и сразу после отъезда изгнанного Ромео приходить к его родителям и объявлять на весь дом что-то вроде: «Я привёл к нам кого-то из друзей Тибальта, можно её оставить?» было бы не лучшей идеей.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?))
Серьёзно, Парис – мой первый любимый персонаж ещё с пьесы, поэтому, конечно, на произвол судьбы я бы его не оставила, он был обречён на отдельную сюжетную линию. Другой вопрос, что это за линия. Не буду пока забегать вперёд, скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.
Показать полностью
beatrice della fiore
Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог

Так вроде к Беатриче еще какая-то служанка приходила - как раз ножницами разрезала ей засохшую от крови повязку на руке. И, конечно же, служанка бы всем растрепала про какую-то девицу, которую притащил Бенволио и которая сама одета, как служанка.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?

Ну, на Париса я думала еще с прошлой главы, когда у Беатриче закончилась истерика, и она стала думать, кому же было выгодно оклеветать Ромео, и тут первым делом кандидатура обиженного Париса напрашивается.

скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

А сцена на отпевании, где Монтекки стояли вместе с герцогом у тела Меркуцио, прямо с "Симс 2" вызвала ассоциации, где Бенволио среди персонажей не было, зато Меркуцио был родным братом Ромео. И там еще скрипты срабатывают таким образом, что если Ромео пригласит в гости Джульетту, то с ней притащится Тибальд (типа, за сестрой приглядеть) и обязательно сцепится с Меркуцио, но и Ромео достанется (вроде там триггером для Меркуцио является, что Тибальд толкнет Ромео или что-то в этом роде). Если, наоборот, Джульетта позовет в гости Ромео, то с ним придет Меркуцио - поддержать брата. И снова: Тибальд наедет на Ромео, а Меркуцио подерется с Тибальдом.
Показать полностью
PPh3, это смотря какая служанка) Ведь и среди слуг было немало людей, которым можно доверить тайну, потому что они вдумчивы и умеют держать язык за зубами.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

Да, возможно, но, во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым, а во-вторых, у этого Париса малость другие методы. К тому же, что важнее всего, без этих подковёрных игр не состоялась бы дуэль, а мне необходимо было всё-таки прийти именно к этой кульминационной точке. Сюжет/судьба борется за свою целостность до последнего, если есть возможность вернуть события в каноничное русло, мир будет перестраиваться так, чтобы они вернулись. Тут весь путь – это большая борьба человека/человеков с судьбой, с Авторами (с большой буквы).

А что касается родственности Париса и Меркуцио... в самом фике я не стала отвечать на этот вопрос напрямую, как с прописанной до третьего колена семьёй Тибальта, но, думаю, они друг другу двоюродные/троюродные братья, герцог обоим приходится дядюшкой. Возможно, Парис его более близкий родственник, чем Меркуцио. Последнее не столь важно для сюжета конкретного фика, мне просто почему-то так кажется.
Показать полностью
beatrice della fiore
во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым

Так прямо на балу Джульетта, невеста Париса, целовалась с Ромео. Это видели много людей. Т.е. вызов Ромео на дуэль или, как минимум, предъявление какой-нибудь "ноты протеста" семье Монтекки было бы ИМХО логичным шагом.

а во-вторых, у этого Париса малость другие методы.

Да, у вас Парис получился этаким слизеринцем - но слизеринцем неопытным, в стиле Дракоши из ФК-УА. Т.е. он решил устранить соперника чужими руками, оклеветав Ромео перед Тибальдом, но почему-то не учел в этом раскладе Меркуцио, который: 1) был очень дружен с Ромео и наверняка бы за него вступился; и 2) приходился Парису родственником и жил с ним в одном доме. Т.е. поведение Меркуцио Парис мог бы предсказать легко, но почему-то не учел его в своей интриге против Ромео.
В пьесе же Парис мне показался больше этаким лапочкой, который в конце даже не стал сопротивляться, когда Ромео обнажил против него свой меч.
Спасибо за продолжение ))

"Уснуть и видеть сны" - известная цитата из Шекспира. Но кто эту фразу сказал в оригинальной пьесе? Уж не Меркуцио ли? Или все-таки Парис?
И как Беатриче-то эмоционально раскачивает! Такое впечатление, что она была буквально в шаге от безумия. Отец Лоренцо явился очень вовремя. И вот, кому можно верить? Потому что все вокруг не то, чем кажется, и Беатриче приходится все время гадать, с какой именно интерпретацией персонажа она сталкивается.
Как, интересно, Беатриче объяснила свое предзнание отцу Лоренцо? И вот ведь драма: она еще не успела окончить свой рассказ, как пришла Джульетта: наверняка к ее отцу уже пришел Парис и настоял на скорейшей свадьбе. Что станет делать отец Лоренцо? И что станет делать Беатриче?
И вот еще: как она намеревалась устроить суд над Парисом? В смысле, Парис ведь племянник герцога: как его могли бы вообще судить публично? Или в этом случае предусматривалось лишение сословия и отречение в стиле Крауча-старшего: "У меня больше нет такого племянника"?
PPh3, по поводу лапочки очень хочется сказать: мне кажется, тем и интересны такие второстепенные персонажи как Парис, что прописаны лишь общими чертами и, по сутт, их можно трактовать как угодно) Мне он тоже сначала казался лапочкой, но чем больше я видела разных адаптаций, тем больше открывалось любопытных возможностей для трактовки образа и характера. В итальянской версии мюзикла он совершеннейшая ромашка (в хорошем смысле), светлый искренне влюблённый мальчик-лапочка; в каноничной французской в нём чуть больше самолюбования, но всё ещё весьма милый персонаж; в венгерской версии – самый, пожалуй, адекватный, приземлённый, прагматичный; в японской версии театра Такарадзуки – невероятно милый и смешной дурачок (не придумываю!), в японской мужской версии – чистый франт и явный эгоист. Из всех мюзикловых вариантов Париса мне, пожалуй, больше всех нравится итальянский. Но есть ещё отдельный шедевр – Парис из итальянского микро-сериала «Ромео и Джульетта» 2014 года, играет Андреа Боска. Боже мой, если бы я посмотрела сериал до написания фанфика, то писала бы сериального Париса! Какой он там! Восхитительный... мерзавец)) Да, совершенно не то, что представляется при первом беглом прочтении пьесы, но образ потрясающе целостный и логичный, пусть и не самый положительный. Меня всегда больше всего привлекает именно целостность характера, и вот у сериального Париса она выдержана превосходно.
Показать полностью
PPh3, это цитата из «Гамлета») Вообще по всему фанфику раскидано много цитат из других пьес: «Макбет», «Король Лир», «Отелло», «Сон в летнюю ночь», «Укрощение строптивой». Парис в этой главе, кстати, цитирует Макбета, а отец Лоренцо – «Отелло» и старца Зосиму из «Карамазовых»)) Цитата из Карамазовых, признаюсь честно, вставлена чисто для моего первого читателя – лучшей подруги, которая Карамазовых обожает.

Беатриче качает неслабо, да... ну как бы оказаться свидетелем смерти человека, с которым ты успел сблизиться – неслабый удар по душевному состоянию. Её переживания частично основаны на моём опыте, полученном, слава Богу, во время очень большой ролевой игры, в которой мы жили 24/7. Не буду вдаваться в подробности, но там была ситуация: внезапно прямо передо мной застрелили героя, к которому я прикипела больше всех, причём у меня (именно у меня!) была идея, как его спасти, но я попросту затормозила. Сильнейшее потрясение, бесценный опыт для писателя... Но передёргивает меня до сих пор.

И даааа, первоисточники такие первоисточники...) Лоренцо у да Порто, и особенно у Банделло, такой, зараза, хитрец! Вовсе не милый добрый дедушка, которому хочется верить, как в пьесе – у него там такие аргументы, что его в какой-то степени начинаешь побаиваться.. Ибо мозги есть, и отличные, но такой он... интриган... Вот в новелле Банделло, кстати, у Лоренцо очень слизеринское поведение. У Шекспира он намного мягче, добрее, бескорыстнее. И отважнее.

По поводу суда: идеи нет, плана нет, есть только желание. У Беатриче тут уже и эмоциональный, и рациональный перегруз... Она уже не хочет думать, она хочет просто чтобы всё вернулось хотя бы как было, и не знает, как это сделать и возможно ли, и что делать в сложившейся ситуации, и возможно ли что-то сделать. Жалко девчонку( Ну, в грядущих главах она ещё не раз над этим подумает, не буду всего спойлерить.
Показать полностью
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх