Письма мистеру Оккамию (гет)

Февраль 15, 2003

Я все еще в Австралии, мистер Оккамий. Удивляюсь, насколько жизнь здесь одновременно похожа на французские будни и насколько она отличается. Я точно так же хожу одними и теми же дорогами, и уже начинаю чувствовать их обычными, своими. Называю съемное жилье домом, болтаю с соседями по дороге в парк и в магазин, не замечая акцента. Ужинаю с родителями почти так же, как делала это на каникулах в Хогвартсе.

Много читаю, потому как вся моя работа сводится сейчас к зельеварению и выдаются длительные перерывы. Много гуляю у океана. И, знаете, мистер Оккамий, я очень хотела бы жить где-то у моря, если бы могла выбирать. Низкие домики, расслабленные люди, улыбающиеся, счастливые в противовес вечно спешащему Лондону. Соленый ветер, переменчивая погода — сейчас солнце, через пять минут буря, а затем полный штиль. Лодочки, яхты, большие корабли, много языков, мешанина диалектов. Очень спокойно — сюда толком не добираются даже отголоски конфликтов большого мира.

Мы с месье Шанжё посещаем клиники Блэквуд и Фицрой в Сиднее и Мельбурне — пусть он и не входит в Австралийское общество менталистов, международная известность открывает любые двери. Вы удивитесь, если скажу, что страшно выходить в свободное плавание? С трудом осознаю, что до получения диплома осталось даже не полгода, а дальше взрослая жизнь. Совсем взрослая — выгребай сам, если сумеешь. И вроде бы опыта должно быть навалом, а вроде бы… За эти три года я регрессировала, сбросила с себя груз необходимости что-то решать и нести ответственность за выборы. Немногим везет иметь хороших наставников, мистер Оккамий, и я очень благодарна судьбе, что подарила мне Вас и месье Шанжё.

Что же до целительской практики — сейчас единственными моими пациентами являются родители. Зелье работает, но приходится сокращать дозы, поскольку отсутствие магического ядра все же довольно сильно искажает процесс лечения. Сейчас восстановилось только около двух лет, предшествующих Обливиэйту, и меня преследует смутное ощущение, что зря я сделала ставку на возвращение воспоминаний «с конца». Впереди еще около месяца терапии, потом… Потом я, наверное, вернусь во Францию — там и Пасха подойдет, и лилльская практика.

Самую каплю скучаю по тому времени, когда все было просто, мистер Оккамий.

Берегите себя.

Ваша Меркурия

Парк Патни

Сидней

Австралия

Март 23, 2003

Доброе утро, мистер Оккамий!

Прошу простить мне некоторую неровность почерка — сегодня пишу Вам немного экспромтом. Захотелось… даже не знаю. В обычном случае я попросила бы совета, но: а) Вы вряд ли ответите, а даже если и напишете пару строк, придут они, скорее всего, с большим опозданием; б) едва ли у Вас есть схожий опыт. А еще просто не хочется формулировать вопрос, потому что тогда проблема станет пугающе реальной. Может, и стоило бы: правильная постановка — уже половина ответа, но я, кажется, трушу. Пресвятой Гриффиндор, наверняка хмыкнете Вы. Скажете, слабоумие и отвага. Но, знаете, в военное время с такими решениями было проще, пока выбор стоял между скорой смертью и неопределенными последствиями, а сейчас думаешь тысячу раз, прежде чем решиться, и все равно не решаешься.

Я сижу в парке, который напоминает о нашем лондонском доме. На том берегу Параматты посверкивает красными крышами кампус местного института целительства, водную гладь рассекает паромчик, а в небе виден белый след самолета. За кампусом, восточнее, блестит деловой Сидней — стекло и бетон, весь отраженное солнце и облака. Здесь нечасто бывает ясно, но сегодня удачный день. Наверное, удачный… Вот бы Вы могли сейчас сесть рядом на бетонный парапет, сказать, что я снова зря себя накрутила, даже не спрашивая о причине нервозности. А потом все стало бы хорошо.

Наверное, это одна из последних недель в Австралии. Лекарства больше не действуют, воспоминания почти полностью восстановились, и пора возвращаться. Месье Шанжё уехал еще на позапрошлой неделе, так что я была предоставлена самой себе и в клинике, и дома. Фицрой предлагают перевестись к ним и сдавать аттестацию хоть в следующем месяце. Но какой в этом смысл? И в переезде, и в самой аттестации, и… уффф.

Будь у Вас возможность, что бы Вы изменили в своей жизни? Одномоментно, но не в прошлом, а сейчас. Я бы хотела лишиться вот этого чувства ответственности, которое не дает просто умыть руки и с чистой душой уехать. Посетовать: «Ну не получилось, бывает» (как это сделал давеча мой наставник через камин), — и пойти дальше, не пуская в сердце горечь. Знаете, что самое смешное? Я все сделала верно, мистер Оккамий, я всё просчитала, черт побери, ВСЁ. Никаких соматических побочных эффектов, никаких расстройств восприятия, ни единого нарушения психики. Вот только магия так и не научилась работать с чувствами. Родители вспомнили меня, конечно, вспомнили, ведь блок снимается моим зельем почти играючи. Чего они не вспомнили, так это каково любить свою дочь. Магия не возвращает телесную память, не умеет работать с нейрогуморальной регуляцией, только с сетью нервных клеток. Амортенция просто устраивает дофаминовый взрыв по всей системе, а потом приходят откаты, а более тонкие механизмы и вовсе не настроить.

Знаете, я когда-то смеялась, говорила, что возможно все, пока не доказано обратное. Теперь же… я как будто обречена выяснять эти границы с каждым следующим шагом. Сколько еще жизненно важных «не» предстоит найти? И как быть, если каждое из них бьет так сильно?

Пожалуй, есть смысл вернуться в Британию, даже если мама и папа решили остаться здесь, как считаете? Там друзья, там Эйдан и Стелла, с которыми, наверное, тоже получится наладить контакт. Там будет работа — Святой Мунго закоснел и требует свежей крови. Там есть дом, полный воспоминаний, даже если эти воспоминания теперь важны мне одной. Ну, наверное, там еще есть Вы?

Вы же в Британии, мистер Оккамий?

Меркурия

Пристань Дарлинг

Сидней

Австралия

Март 31, 2003

Вы когда-нибудь задумывались, насколько легко может переноситься идея пятистадийного принятия смерти на другие потрясения, мистер Оккамий?

Я не смогла уехать — до последнего отрицала невозможность ничего изменить. Экспериментировала в лаборатории, спустила на ингредиенты все месячное содержание от вас, но так ничего и не добилась, кроме просьбы оставить все как есть. Родители и сами погрузились в неврологию, но магловская наука так же далека от решения проблемы, как и магическая. А магия… я чувствую, что они ее опасаются, несмотря на то что я не стала рассказывать подробности об их временной амнезии. Несчастный случай, никакого волшебства — может случиться с каждым, просто им не повезло. Удивительно, насколько чуток мозг: он помнит ощущение вмешательства извне без единого намека, и все чувства будто перекрыты теперь этим вечным опасением. Но знаете, что? Пусть так. Зато они живы, здоровы и, насколько это возможно, счастливы.

В конце концов, наверное, все дети переживают момент, когда родители перестают быть родителями, неоспоримым авторитетом, и становятся просто друзьями. Наверное, в этом и есть суть установления дистанции, выход в самостоятельную жизнь. Мне, к сожалению, не у кого особенно спросить, как это бывает, знаете, у нормальных людей — друзья либо так же лишились родителей, либо даже не стремятся отделяться. Может быть, только у Эйдана, но я бы не сказала, что его случай стоит брать в пример…

Всю эту неделю я прихожу сюда в порт и наблюдаю за противоположным берегом, за стройкой «World Tower» — двухсот метров стекла и металла. Справа и слева стоят ее братья, жилые и офисные, и небо будто продолжается сквозь эти бесконечные окна. Ветер несет куда-то облака, светлые и темные, дождевые, мешает клетки шахматной доски — то угрожает непогодой, то пропускает потускневшие солнечные лучи. Здесь особенно хорошо на закате: все окрашивается в нежные рыжеватые и розоватые тона, сверкает, и предосенняя свежесть ненадолго выгоняет дурные мысли. Мне так хотелось бы разделить это хоть с кем-то. Не одной замирать под порывами, кутаясь в кардиган, не одной рассеянно скользить взглядом по квадратам и прямоугольникам чужой архитектурной мысли, не одной переживать восторг и умиротворение, когда серый бетон расцветает с завершением дня.

Недавно наткнулась на исследование о влиянии цвета на эмоциональное состояние, о лечении не слишком тяжелых ментальных расстройств арт-терапией. Волшебники, вероятно, не задумываются о природе света, поэтому просвещу Вас: свет это поток частиц, с одной стороны, а с другой — волна. Длина этой волны, расстояние между гребнями, определяет цвет. Представьте, что наш глаз, выстланная черными клетками сетчатка, умеет улавливать волны и трансформировать их в электрические сигналы, которые заставляют другие клетки взаимодействовать, активируют различные отделы нашего мозга, отвечающие за восприятие, эмоциональную реакцию и творчество. Мы не можем сказать, как именно происходит обработка этой информации, мы не можем сказать почему импульсы от глаза попадают в эмоциональные центры, но человек берет кисть, и через несколько сеансов ему становится легче. Это ли не волшебство, мистер Оккамий?

Рисует ли Анар? Рисовал ли он с целителем там, в Монпелье? Насколько трудно было видеть красивое в обыденном? Смог ли он вообще вернуть это умение созерцать? Мне так стыдно, что я оборвала контакты после всего… Я снова вспомнила прошлое лето, безоблачное небо в Ницце, его отсутствующий взгляд во время вполне осмысленного разговора. На какой стадии он был тогда? Отрицание… отрицание он прошел, вероятно, еще когда узнал о болезни Клианты. Гнев, скрытый за маской вежливости? Депрессия? Вчера взглянула в зеркало и поймала в нем тот же отсутствующий взгляд, хотя, казалось бы, никто не умер… Он сказал бы, что умерли мои надежды, он был бы прав. Наивное желание притвориться, что можно обернуть все вспять.

Завтра закажу портключ в Монпелье. А Вы, мистер Оккамий, пока полюбуйтесь этим парадом облаков на открытке.

Ваша Меркурия

Госпиталь святого Бенедикта

Лилль

Франция

Апрель 20, 2003

Как думаете, мистер Оккамий, что есть старение? Дряхлеющее тело или застывающая душа?

Это так странно, знать, что на свете есть множество людей значительно старше тебя, которые живут куда более насыщенной жизнью, у которых навалом энергии и сил. Которые занимаются любимым делом, встречаются с друзьями, любят и в целом наслаждаются каждым отведенным им мгновением. Так странно чувствовать себя древней старухой, уставшей от мира, ничего так и не понявшей, но и не желающей больше ни крупицы сверх уже обнаруженного. В зеркале — молодая девушка, ни следа морщинок у глаз, гладкая кожа, но внутри… А что видите в зеркале Вы? Совпадает ли Ваше самоощущение с реальностью?

У нас началась практика, госпиталь Сен-Бенедикт очень гостеприимен, если дело касается зарубежных специалистов, да и студентов из Окситанской академии тоже любят. Моя основная специализация сейчас — нарушения памяти и ощущения времени. Пациентов много, потому как после войны довольно часто происходит вытеснение травмирующих событий с последующим замещением фальшивыми воспоминаниями, но где-то в глубине, под плитой, куда загнали всю грязь прошлого, все равно копится напряжение. У кого-то оно прорывается телесно, у кого-то отказывает память и люди перестают узнавать родных и знакомые места. Бывает всякое. А я… знаете, как будто вошла в какую-то колею, иду по накатанной, автоматически роюсь в сборниках чар, расписываю терапию зельями, но впервые не получаю никакого удовольствия от работы мозга.

Все вокруг какое-то бессмысленное: эта работа, эта практика, эти дипломы, за которые так трясутся мои одногруппники. Эти прогулки вдоль крепостного рва, попытки местных подмастерьев со мной флиртовать. Месье Шанжё я так и не рассказала всей правды, только то, что теперь зелье надо бы патентовать. Не знаю, в каких случаях оно может вообще оказаться полезным, в чем смысл воспоминаний без сопутствующих эмоций. Наверное, стоило все-таки позволить Вам тогда, летом, разорвать соглашение о спонсорстве — меньше разочарования.

А может, стоило бы не подаваться в целом или… Я не могу пожалеть о том, что сделала с родителями, или о том, что выжила во Второй магической, или еще в куче «что». Просто не понимаю: а дальше что? Просто жить? А зачем «просто жить», если ты не нужна даже собственным родителям? Если сама ослабила связь с друзьями, отказалась от замужества ради карьеры? Я всегда немного презрительно отзывалась об азартных людях, которые не считались со средствами и шли к цели, а потом обнаруживали, что загнали себя в такое дерьмо, что сам не разгребешь. А теперь сама такая, и… я ничего не могу больше сделать сама. И я так много Вам еще должна, что опускаются руки.

Кампус

Апрель 30, 2003

Добрый вечер, мистер Оккамий!

Что ж, вот я и дома. По правде говоря, я дома еще с позавчера, но не было никаких сил ни на быт, ни на ответ Вам, ни на работу. Лежала, смотрела в потолок, иногда вставала кормить Живоглота. Вот бы можно было пролежать так до самой аттестации… Я так смертельно устала.

Спасибо, что прислали пару строк. Позволю себе с Вами не согласиться — вины моей в сложившейся ситуации куда больше, чем влияния обстоятельств. В конце концов я заварила всю эту кашу еще перед тем, как покинуть седьмой курс, а теперь попросту расхлебываю последствия в виде отсутствия семьи, друзей, любимого человека и любимого дела. Нет, я по-прежнему Вам очень благодарна, но целительство… Идея пойти в академию преследовала конкретную цель, и формально я этой цели достигла. И все же пришлось пожертвовать мечтой сделать магический мир лучше для всех. Не маленькими делами, но перевернуть его с головы на ноги, дать права и свободы самым слабым, чтобы не было такой вопиющей несправедливости, когда пострадавший от оборотневых когтей обречен сидеть в конуре без работы и защиты, когда… Впрочем, это все пустое теперь.

Постараюсь не ударить в грязь лицом на аттестации, еще и Вас я подвести не могу.

Меркурия

P.S. Анар писал, что будет в академии на выходных. С ужасом думаю, что придется иметь дело еще с его скорбью, когда самой хочется лечь и не просыпаться. Я плохой человек, мистер Оккамий?