Против течения времени (гет)

В день примирения с Севом… или же ссоры — Лили так и не поняла, как озаглавить его у себя в голове, — ей казалось, что появившаяся возможность поколдовать — лучшее, что случалось с ней за лето. Внутри всё пело восторженно, в груди, в самом сердце, трепетали бабочки, за спиной словно выросли крылья — только так Лили могла описать своё состояние тогда.

Надо ли говорить, что, один раз ощутив эйфорию, она стала по ней скучать ещё больше, когда та всё же схлынула? Ещё нестерпимее стала тоска по волшебству, пальцы словно сами по себе тянулись к древку палочки, в голове мгновенно всплывали нужные слова… Но приходилось останавливать себя, и с каждым днём делать это было всё труднее.

Больше всего её задел момент, когда этингера, которую она так удачно трансфигурировала с помощью модифицированной на лету инкантации, вернулась к своему первоначальному состоянию. Ничто в заляпанном чернилами пёрышке больше не напоминало о чудесном цветке и, косвенно, — о бабушке, её доме и море. О свободе. Лили смотрела на него и чувствовала, как внутри непрошенно закипает глухое раздражение — не на кого-то конкретно, а просто на всё сразу. На глупые запреты. На Сева. И всё же пёрышко она сохранила — как напоминание, что магия есть, даже когда недоступна.

Не злиться на друга у неё просто не выходило. Лили знала, что эмоции эти неправильны, что не пускает он её в гости в том числе ради её же безопасности. Да и дорога до Паучьего тупика вымотала бы её знатно: вспомнить только, какие безумные, а оттого ещё более страшные кошмары снились ей после того единственного похода!

Но злость никуда не уходила. Она копилась где-то под рёбрами. Как запертая магия, и Лили боялась, что однажды просто не сможет её сдержать.

Самыми разными способами отвлекала себя Лили от этих гнетущих мыслей. Читала, вязала не в тишине, а под монотонное бормотание телевизора, к которому, быть честной, не сильно прислушивалась, но которое хотя бы не давало мыслям замкнуться в порочном круге. Не позволяло сознанию вновь запустить одну и ту же отвратительную, заезженную, зациклившуюся пластинку.

К слову, музыка тоже отлично помогала. Рисуя, моя посуду или просто отлёживая бока в непреодолимом — или просто в условиях каникул не нуждающемся в преодолении — приступе лени, Лили слушала, мурлыкала себе под нос или пела в голос уже выученные наизусть песни. И именно в такие моменты чувствовала себя почти счастливой. «Почти» — потому что, стоило счастью утвердиться, его нарушала своими язвительными и откровенно грубыми просьбами заткнуться сестра. А стоило последнему аккорду отзвучать — возвращалась тоска по магии. И безнадёжная погоня за абсолютным душевным спокойствием начиналась вновь.

А ещё Лили нравилось писать письма. Длинные и короткие, написанные под влиянием эмоций или отточенные до последнего слова, они то и дело уносились её любимой совушкой Игнис. Подруги писали о своих весёлых каникулах и приключениях, о том, как они скучают. Лили отвечала тем же — бодрыми, лёгкими, беззаботными, не совсем искренними посланиями. Она всегда старалась не портить людям настроение собственными переживаниями, предпочитая оставаться для окружающих таким человеком, к которому всегда можно прийти со своими проблемами и получить поддержку, но который никогда не будет жаловаться сам. Да, возможно, такая модель поведения была не самой честной и правильной по отношению к подругам, а ещё ужасно выматывала, но Лили уже долгие годы предпочитала её другим. И не собиралась терять сложившуюся репутацию, сколь ни хотелось иногда опереться на чьё-нибудь твёрдое надёжное плечо и хорошенько проплакаться — не в подушку, завернувшись в одеяло, а кому-нибудь в рубашку или блузку, чувствуя на себе успокаивающие поглаживания тёплых рук.

Периодически Лили ловила себя на мысли, что боится. Боится, что если она признается подругам в том, как ей на самом деле иногда бывает плохо, они перестанут видеть в ней ту самую сильную, смелую, несгибаемую Лили Эванс. И эта мысль пугала её больше, чем любые кошмары. И ещё сильнее злилась она на Петунью, потому что каждая ссора с ней словно ломала пополам внутренний стержень, с поразительной лёгкостью вышибала почву из-под ног.

Даже маме Лили не могла высказать своих проблем. Не хотела добавлять ей лишних причин для беспокойства. И так мама за неё переживала всякий раз, отпуская в Хогвартс, так зачем её грузить лишний раз? Лили упрямо твердила себе, что трудностей, которые невозможно преодолеть, не существует. Что это просто она не может подобрать ключ к сестре. Что излишне загоняется из-за мелочей. А тут надо не себя жалеть, а думать! Думать и действовать!

После того, как оказалось, что Сев узнал о Мародёрах сам, да ещё и — спасибо его паранойе! — интерпретировал их приезд как не пойми что, Лили боялась, пусть они и довольно легко помирились, как бы его первые эмоции не оставили отпечаток на дружбе. Но, кажется, обошлось. По крайней мере, Лили так казалось.

Даже напротив: Сев с того момента даже словно стал более открытым. Не сразу, конечно. Но его характер, ещё более невыносимый в этом году, стал проявлять себя реже. По крайней мере, показательно зевать он бросил, хотя всё ещё непрерывно строил из себя мученика. Этих положительных изменений Лили хватило — не будь их, её резиновое терпение, наверное, давно лопнуло бы.

Дополнительную сложность — похоже, теперь в её жизни больше вообще не будет простых вещей — в отношении Сева добавляла, как ни странно, её мама, буквально помешавшаяся на Мародёрах и возвёдшая её друга в статус великого преступника. Лили была готова со стыда сгореть каждый раз, когда родительница изрекала двусмысленные фразы, которые Сев, без сомнений, прекрасно понимал. Оставаясь с другом наедине, она извинялась за маму, чувствуя себя ужасно неловко. Сев отмахивался, язвил, усмехался и безразлично заявлял, что его совершенно не заботят ничьи слова, что он привык к подобному отношению. Лили верила ему — не потому, что была уверена в его искренности, а просто потому, что хотела верить.

Но больше всего последнюю неделю Лили переживала не из-за людей, которые, кажется, все с ума посходили вокруг неё. Ужасное волнение вызывала в ней задержка писем из Хогвартса, которых всё не было. Сев на все её жалобы по этому поводу фыркал, но заметив, что она не может к этому вопросу относиться в той же степени легкомысленно, принялся убеждать, что зря Лили переживает: письма обязательно придут. Говорил так же убедительно, как перед самым их первым курсом. Может, поэтому она принимала все его слова за чистую монету? Оттого, что в прошлый раз он её не подвёл?

Как и в этот, впрочем. В тот вечер Сев пришёл довольно рано, ещё более недовольный, чем обычно. В ответ на её расспросы проворчал что-то про неудавшийся эксперимент. И Лили решила не давить ему на больную мозоль, зная, насколько болезненно он воспринимает любые поражения. А ещё он выглядел особенно измученным. Сонливым. Ни в какую не слышал её просьб наконец выспаться нормально.

Хотя в последние дни они предпочитали гулять на улице — в основном из нежелания Лили сталкивать друг с другом маму и друга, сегодня такой вариант даже не рассматривался. За окном бушевал безжалостный ливень. Сев, несмотря на то что шёл с зонтом, всё равно явился к ней вымокший и наверняка продрогший, хотя никогда бы этого и не признал. Лили усадила друга в кресло, приставленное прямо к батарее в гостиной, стремясь тем самым его отогреть.

В настоящий момент они играли в шахматы. Дело шло к ничье, хотя чаще всего их партии заканчивались победой Сева. Не то чтобы он сильно налегал на шахматы — сфера его интересов лежала немного в другом направлении — или Лили играла так уж плохо; на самом деле в этом умении они были приблизительно на равных. Просто ей всегда легче было элегантно — так, чтобы соперник не заметил подвоха, — поддаться, чем потом переигрывать или пару часов лицезреть друга надувшимся.

Разные неудачи преследовали Сева с рождения, но он до сих пор очень остро реагировал на каждую новую. А особенно если дело касалось чего-то маленького и незначительного. Вот такой её друг был ворчун, и как бы эта его черта характера иногда ни раздражала, факт её наличия был неизменен.

— Ты думаешь вечность, — пожаловалась Лили, когда друг снова завис над доской.

— Думаю, — буркнул он, не поднимая глаз. — В отличие от некоторых.

— Это ты о ком? — прищурилась она.

— О тебе. — Сев махнул рукой не глядя. — Ты вечно торопишься. Слоном ходишь, даже не просчитывая.

— А зачем просчитывать, если я и так выиграю? — она улыбнулась.

— Ты сегодня слишком самоуверенная, — он наконец поднял глаза, ухмыльнулся.

— А ты сегодня слишком медленный. Давай уже делай ход.

Когда Сев наконец поддался её подначкам — подвинул фигуру с таким важным видом, будто от этого зависела его жизнь, Лили едва сдержала смех: монотонный шум дождя за окном внезапно разрезал стук. Лили вздрогнула, подняла глаза к окну, откуда шёл звук. И невольно подпрыгнула в кресле.

— Письма! — вскрикнула она и понеслась впускать двух сов, восседавших на отливе и выглядевших одинаково гордыми выполнением нелёгкой задачи и несчастными: мокрые, лишённые обычной своей пушистости. Немного жалкие.

Впустив бедных птиц в комнату и усадив их на подоконник, Лили отвязала с их лап письма, те были защищены от промокания специальными чарами, которые, слава Мерлину, снимались не магией, — что в таком случае было бы делать таким, как она сама, маглорождённым? — а простым прикосновением получателя к нужному месту.

Не помня себя от волнения, Лили запустила в Сева, поднявшегося из кресла и наблюдавшего за ней с насмешливой ухмылкой, его письмом, как бумерангом, а сама судорожно дрожащими пальцами стала распаковывать свой конверт. Тяжёлый конверт!

Конечно, он был там. Зря сомневалась! Позабыв теперь уже от счастья себя, а также то, что в комнате не одна, Лили вытащила заветный значок и запрыгала на месте, сжимая его в кулаке. Она! Теперь! Староста!

Лили не знала, как долго ещё исполняла бы аксели⁽¹⁾ на гостиничном ковре, но вскоре она всё же прекратила это делать. Осознав, что друг всё это время за ней наблюдал, и отметив, какое нескрываемое веселье это занятие в нём вызывало, Лили почувствовала, как жар прилил к щекам. Радовало, что она сорвалась именно при Севе — с ним хоть не так стыдно: с ним она какой только не была.

Привлечённые её восторженными визгами, в гостиную вбежали мама с Петуньей.

— Меня выбрали, мамочка! — бросилась Лили родительнице на шею. — Выбрали! Выбрали! Выбрали!

— Умничка, Лили, — похвалила её мама с тёплой улыбкой. — Мы в тебе и не сомневались.

Всё ещё пребывающая в состоянии эйфории Лили подняла взгляд на сестру. Петунья, встретившись с ней глазами и словно только сейчас осознав, что младшая сестра повисла как пиявка на стоящей рядом с ней матери, брезгливо скривилась и отшатнулась. И счастье мгновенно покинуло душу Лили, рухнуло, словно подбитая, едва затрепетавшая в груди птица. Замерло ещё не разбитое, но уже близкое к тому молодое сердце, словно боясь, что, стоит ему стукнуть ещё раз, давление на его стенки станет непреодолимым, и они рассыпятся тысячей осколков.

На мгновение закаменев и тут же бессильно обмякнув, Лили отстранилась от матери и сделала пару шагов назад. Затем повернулась к другу. Сев чуть прищурился, легко заметив резкую перемену в ней, затем стрельнул глазами на Петунью. Сердито нахмурился и, кажется, попытался убить ту взглядом. У Лили чуть потеплело на душе: приятно осознавать, что кому-то до твоих чувств есть дело.

Желая отвлечься от злых мыслей о сестре и стремясь не расклеиться окончательно, Лили решила перевести всеобщее внимание на друга.

— А тебя назначили, Сев?

— Нет, конечно, — фыркнул Сев. — Но я и не стремился.

Она знала об этом. Лили понимающе улыбнулась ему и попробовала завести разговор на двоих, как минимум чтобы тем самым наскучить маме и сестре, всё ещё стоящими у двери и наблюдающими за ними с неясной целью.

— Что по учебникам?

— Ничего нового. — Он пробежал глазами список. — Всё удручающе устаревшее. Ещё моя мать по этим книгам училась… А н-нет, по ЗоТИ что-то интересное. Вернее, необычное. Насчёт интересного я определённо поспешил.

Лили быстро нашла нужную строчку. В ней значилось «Пособие по искусству магической дуэли» авторства Стэна Волла.

— А дуэльный клуб — разве не факультатив? — уточнила Лили.

— Именно, Лили, что факультатив, — кивнул Сев.

— А мы будем заниматься этим на обычных уроках?

— Похоже на то.

— И что в этом плохого? Как раз интересно! — Лили потихоньку освобождалась от накатившей от неё грусти. И даже если родные всё ещё сверлили глазами именно её, сама она прекрасно отвлеклась на диалог с другом.

— Плохо то, что учебник выбрали самый посредственный. Волл, серьёзно? Это скорее «Пособие по защите во время магической дуэли»! — Сев, казалось, искренне негодовал.

— А с этим что не так? — не поняла Лили. — Защита чуть ли не важнее, чем нападение, разве нет?

Последний её вопрос он явно намеренно проигнорировал: его мнение на этот счёт явно не порадовало бы её маму, и так строившую о нём не пойми какие теории. Лили даже подумала было попросить сестру и мать удалиться: как вообще могут они говорить ей что-то о вежливости, если сами смеют так нагло подслушивать совершенно не касающийся их разговор?

— Да просто учебник слабый. Техника там описана ошибочно. Я читал библиотечную версию ещё курсе на втором, пробовал все методики, бился над ними, а Протего у меня всё равно отражало разве что Таранталлегру. И то в лучшем случае. Чуть ли не худший выбор для учёбы…

— Если что-то у тебя не вышло понять самостоятельно, Сев, это совсем не значит, что не выйдет у других под руководством учителя, — заметила Лили. — Тем более если это было года два назад.

— Да если у меня не вышло, то у других — тем более! — рассердился Северус. — Я же тебе объясняю — всё дело в книге! Я потом к Флитвику подошёл, он мне посоветовал несколько дополнительных пособий, и уже с ними всё вышло! Безупречно! А если преподаватель для учеников выбирает такое посредственное пособие, сомневаюсь, что он такой уж профессионал и его наличие и отсутствие будут разительно отличаться друг от друга. Опять наняли какого-то неуча.

Лили невольно рассмеялась. Сперва от осознания того, насколько близко к сердцу он принимает плачевную ситуацию в образовании по одному из любимых предметов, а потом — из-за выражения лица матери, очевидно сейчас мысленно поражавшейся тому, как смеет Северус так прохаживаться по чести неизвестного педагога.

Отсмеявшись, Лили пробежалась глазами по списку ещё раз. Разочарованно вздохнула.

— Мне не хватает только рога единорога. Ну и учебников, естественно.

— А мантий? — уточнил Сев.

— Они ещё в хорошем состоянии. Правда. А в крайнем случае можно было бы в Хогсмиде купить, в том же октябре.

Родители не очень любили ездить с ней в Косой переулок. Там они ощущали себя ужасно некомфортно: неуверенно, словно дети малые, только познающие этот мир. Им, как взрослым людям, естественно, не нравилось это чувство. А ещё много денег уходило на дорогу… И времени — целый день.

Лили, с каждым годом всё лучше понимающая, каких трудов стоит её папе поддерживать их семью в достатке, и особенно чётко в этом году видя, как отец устает на работе, видела в поездке не обычное долгожданное приключение, не очередное вторжение в любимый мир, а одну большую проблему, трудность для родителей. Тем более подруги сейчас были в отъезде и наверняка покупать всё будут в последний день — им же добраться до Косого ничего не стоит! Встретиться с ними не удастся, а ехать ради учебников и одного не так часто используемого ингредиента казалось настоящим преступлением по отношению к маме с папой. Их семья не была бедной, скорее наоборот, но и для них разъезды через полстраны не были чем-то таким, что можно было устроить по первой прихоти.

— На самом деле я мог бы тебе это купить, — неожиданно предложил Сев.

— Что?

— Попрошу маму меня перенести, куплю то, что необходимо мне, и то, что нужно тебе… Если тебе правда не нужны мантии… почему бы и нет?

Поражённая таким предложением, она медленно опустилась за стоящий в гостиной стол. Сев предлагал ей прекрасный — нет, идеальный! — вариант. Но ведь раньше он никогда так не делал… Ездил вместе с ней и родителями на поезде… Ну и ладно, здорово ведь!

— Спасибо, Сев! — поблагодарила Лили. — Ты бы очень помог! — Она повернулась к маме. — Мама, в этом году можно не ехать в Лондон!

— Спасибо, Северус, — ошарашенная не меньше дочери, отстраненно среагировала та.

— Вот и чудесно! — констатировала Лили, игнорируя присутствие Петуньи, чтобы не терять положительного настроя. — Ура! Тогда купишь, и я тебе всё отдам, ладно, Сев?

— Ладно, — кивнул друг. — Но я не понимаю твоей радости.

— В смысле? — не поняла она.

— Ты же смогла бы там поколдовать? — вполне резонно спросил он.

Сердце забилось в радостном предвкушении скорого воссоединения с магией, но Лили, прекрасно понимая, что ожидания эти теперь пустые, ощутила горькое разочарование.

— Ну зачем, зачем ты это сказал, Сев! — чуть ли не захныкала она, как маленькая девочка, падая на сложенные на столе руки. — Я же теперь с ума сойду!

Северус хмыкнул.

— Вообще… — начал было он, но был прерван внезапным стуком в окно. — Мордред.

За окном сидела важного вида сова с одним единственным изъяном: непропорционально большими глазами, отчего выглядела чуточку дурашливо. Явно нехотя, Северус подошёл к окну и впустил её внутрь. Посадил рядом с теми двумя, что потихоньку сохли: выпускать их обратно в такою погоду стало бы издевательством, поэтому Лили думала подождать, пока они отогреются. И когда Сев снял с лапки конверт и прочитал его оборот, лицо его посерело. Лили чётко поняла, что письмо доставлялось не ей, а неизвестная сова просто застала друга не дома, а у неё в гостях.

А в следующее мгновение жужжащий в голове вопрос о том, кто же написал другу, нашёл свой ответ. Вылетев у Сева прямо из пальцев, конверт повис в воздухе. И тут Лили заметила, что он дымится. Она прикрыла уши, уже понимая, что вскоре произойдёт. К слову, успела даже отметить, что Петунья с матерью последовали её примеру. «Ах, значит, милая сестрёнка, тут ты не гнушаешься быть на меня похожей!»

В следующей миг все мысли о Петунье вылетели из головы. Голос, усиленный, но не в такой степени, как во многих других громовещателях, что ей доводилось слышать, голос, на распознание которого Лили понадобилось некоторое время, заговорил:

— Снейп! Ты, предательский отросток на дереве предательского же рода! — начал своё послание в достойной представителя своего факультета манере Малкольм Мальсибер, их сокурсник со Слизерина. — Из-за твоего бесстрастного амёбного выступления за Розье я теперь обязан этому гаду и его прихвостню по двадцать галлеонов! Как посмел ты быть столь неубедителен в своей хвалебной речи?! Твой монотонный бубнеж прошёл мимо моих ушей так же легко, как делают это лекции Бинса на уроках истории магии! Слова твои были пропитаны лишь холодной логикой, а не пламенной уверенностью истинного сторонника! В результате моё сердце — и, что куда важнее, мой кошелёк — остались верны Эйдану! Как мог ты быть так равнодушен в столь важном вопросе?! Ведь теперь, именно по твоей вине и ни по чьей ещё, мои золотые галлеоны, сияющие, как солнце над пирамидами Гизы, упорхнули в кошели Уилкиса и нашего новоиспечённого старостушки!

Послание прервалось, и Лили уже ждала момента, когда письмо осыпется пеплом, но расслабилась она явно раньше времени.

— И это ещё не всё! Из-за тебя мой школьный сундук удручающе пуст, прямо как твой кошелёк! Из-за тебя я вынужден врать отцу, когда тот спрашивает, готов ли я к учебному году! Если к сроку я не увижу товара — поверь, ты все мне вернёшь. И те сорок галлеонов, что я проиграл из-за твоей вялой агитации, тоже! Жду. Не подведи. Снова.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Искры погасли, дым рассеялся, оставив в воздухе лишь лёгкий запах палёного пергамента и всепоглощающую, оглушительную тишину.

Первой её нарушила Петунья, скривив губы, словно только что прожевала лимон.

— Фрики, — прошипела она, бросая уничтожающий взгляд сначала на Лили, потом на Северуса. — Вы все сплошь фрики.

Она развернулась и, уходя, хлопнула дверью.

Миссис Эванс не сказала ни слова, но её лицо было красноречивее любого громовещателя, даже авторства Малкольма Мальсибера, любителя витиеватых фраз. Губы плотно сжаты, в глазах — смесь шока, осуждения и торжествующего «я же говорила». Всё её существо кричало, что её худшие подозрения о Северусе и его круге общения только что получили оглушительное, скандальное подтверждение. Ставки, долги, угрозы, пусть и бутафорские, — всё это складывалось в… нет, идеально дополняло уже сложившуюся картину «плохой компании». Компании, совершенно не подходившей её дочери.

Северус медленно отнял руки от лица. Выглядел он смертельно уставшим и одновременно готовым кого-нибудь прикончить.

— Прошу прощения за сову. К сожалению, я не властен над тем, где они меня застают, и… над содержанием посланий. Мой… знакомый… — это слово он выдавил из себя нехотя, — просто неудачно пошутил.

— Пошутил, — безжизненно повторила мама, затем взглянула на часы. — Роберт вернётся через полчаса. Ему после смены нужны тишина и покой, — сказала она, и в этих словах прозвучал недвусмысленный намёк, прозрачный как стекло.

Как только мама вышла из комнаты, Лили не выдержала и рассмеялась, больше не в силах сдерживаться. Ни реакция Петуньи, ни мамина последняя фраза сейчас не волновали её. Ей просто было смешно и весело. В голове кружились глупые сравнения, прозвучавшие в письме. Она и не знала, что Малкольм Мальсибер умеет так пестро сыпать красочными фразами! Но также Лили волновало и смысловое наполнение послания.

— «Всё мне вернёшь»? — непонимающе процитировала она, наконец найдя в себе силы перестать смеяться, тем более смех уже переходил в истерику. — Это он о чём?

— О заказе, — буркнул Сев.

— На зелье?

— На эссе… — почти простонал Сев, закрывая глаза руками. — Мерлин, вернусь в Хогвартс — убью его.

— Как я обычно «убиваю» тебя? — лукаво улыбнулась Лили.

Он тихо рассмеялся воспоминаниям о её частых этим летом нападениях на него, но вскоре вновь посерьёзнел.

— Нет, намного хуже, — пробормотал он, глядя на принесшую послание Мальсибера сову.

— Запугивать ты умеешь, Сев, — хмыкнула Лили, отмечая перемену. — Но подожди, в смысле, «заказ на эссе»? — вернулась она к незавершённому разговору.

— Я помогаю ему со школьными заданиями. Но пока не успел отправить эссе, а он боится, что не сумеет переписать их за несколько дней.

— За деньги? — удивилась она.

— Естественно, — фыркнул друг.

— И… сколько я тебе должна?

— Что? — Он фирменным движением вскинул бровь.

— Ну… Ты же этим летом много мне подсказывал… Да и все годы до…

— Нисколько, — отрезал он. — Забудь. Тебе бесплатно.

— О, какая неслыханная щедрость, Сев! — захихикала Лили. — А почему? За что мне полагается скидка?

— Ну… — он отчего-то замялся, но нашёлся быстро: — Я же не дружу с Мальсибером уже шесть лет. Просто не выдержал бы такого испытания.

Лили засмеялась пуще прежнего. И вправду, их сокурсник был ужасно своеобразен; понятное дело, что если Сев с ним и общался, то в ограниченном количестве. И всё равно Лили приятно было быть для кого-то исключением из правил.

Но какой же Сев всё-таки слизеринец, как она только может об этом забывать! Это надо же придумать такое — брать деньги за эссе! Эх, а она бы уже могла на этом состояние заработать, стольким же в Хогвартсе помогает! Но… это же как-то неправильно. В волшебном замке, где все они буквально жили — ели, спали, учились, отдыхали — под одной крышей, это бы ощущалось чем-то невежливым, неловким. Как брать деньги за помощь родственникам. А ведь в Хогвартсе все они были одной большой, объединённой магией семьёй. Только Севу этого не объяснить, а даже если он и примет такую точку зрения — у него же совсем извращенное понимание семьи! Знакомая горечь подкатила к горлу, но Лили нашла в себе силы её проглотить. И заговорила, не давая себе зациклиться на тоскливых мыслях о детстве друга:

— А как ты связан с тем, что выбрали Розье, и что в этом такого ужасного?

Когда он рассказал ей историю развернувшейся в Слизерине предвыборной компании, Лили не могла перестать смеяться ещё минут десять. Богатое воображение щедро подсовывало забавные картинки. Смешные они, слизеринцы! Всё готовы превратить в событие века!

И такие легкомысленные! Проиграть двадцать галлеонов в школьном споре! И это всего в пятнадцать лет! Что у них, с таким безответственным отношением к деньгам, только останется к совершеннолетию? И хорошо, что Сев в такие авантюры не ввязывается!

— Ладно, всё, я успокоилась, — выдохнула Лили рвано, ещё не успев полностью восстановить дыхание. Друг уже с две минуты сидел, дожидаясь, пока она соизволит взять себя в руки. — Я, кстати, тоже не сомневалась, что выберут именно Розье.

— Почему?

— Ну, он же такой… — Лили чуть помолчала, подбирая слово. — Я не знаю… Идеальный, что ли. Не помню, чтобы кто говорил, что он устраивал шалости или попадался на дуэли. Спокойный очень.

— Идеальных людей не бывает, — проворчал в ответ друг, хмурясь каким-то своим мыслям. Лили решила у него не допытываться.

— Кстати, — сменила она тему, говоря натужно нравоучительно, — раз уж я теперь староста, тебе, как моему лучшему другу, нужно будет тщательнее придерживаться школьных правил. А то связь с тобой будет портить мою репутацию.

— А я разве их обычно нарушаю? — оскалился Сев.

— А кто у нас в Хогвартсе заслуженный чемпион по засиживанию в лаборатории до часу ночи и попаданию Принглу на глаза после отбоя на этой почве?

— Ну, вообще Орсон Тагвуд. Мы даже подсчёты подводили, это официально.

Лили вновь зашлась смехом, вспомнив немного чудаковатого, но очень увлечённого зельями семикурсника, будто круглыми сутками — когда ни приди, он всегда на месте — заседавшего в лаборатории.

— Не, ну он же выпустился, так что первенство теперь однозначно твоё, — шутливо настаивала Лили.

— Я бы не спешил быть столь уверенным; кто знает, что за первачки в этом году будут. Я слышал, в прошлом году был первокурсник — не знаю, как его зовут, — на Пуффендуе, пронёсший в Хогвартс метлу и занимавшийся на ней ежедневно с начала года и до самого Рождества, сбегая из замка вечерами. Его, конечно, потом застукали и заставили отбывать наказание — правила распространяются на всех. Но только представь, если кому-нибудь такое упорство — и в зелья. К тому же у нас в этом году СОВ; может, я буду все вечера проводить в библиотеке, корпя над книгами. Но, надеюсь, нет…

Сев пустился в долгие последовательные размышления, вслух планируя своё расписание и пытаясь впихнуть в него невпихуемое: несколько часов в день подготовки к СОВ и столько же — варки зелий. Лили убеждала его, что без прогулок на свежем воздухе он просто не выдержит такой нагрузки, а он с горячностью спорил, доказывая, что всемогущ. И пусть их разговор был построен на несогласии друг с другом, Лили радовалась: Сев говорил много, шутил, пусть часто язвительно и иногда обидно. Но всё же, наконец-то, был очень даже общительным. Как минимум по своим меркам.

Морбис впервые за долгие месяцы ощущал, что наконец-то поступает правильно. Естественно, исключительно по отношению к себе. Но в этом не было проблемы, ведь в его мире вопросам морали и этики отводилось последнее место, а первое — числам в строке отчёта по доходам лавки.

Числа эти наконец-то почти радовали его, старого Краудена. Драккл бы побрал всех бундимунов, но тот конкретный, поселившийся у него в самом конце июня, на удивление подарил ему не только причины для ремонта.

Морбис не мог вспомнить, когда ему так везло в последний раз. Сейчас Фортуне вздумалось повернуться к нему лицом, она позволила Морбису одной Авадой убить двух зайцев⁽²⁾, и оставалось лишь ждать момента, когда этой проказнице наскучит пялиться на его всё ещё кислую, несмотря на наступившую в жизни белую полосу, рожу. А произойти это должно было обязательно: Крауден знал законы судьбы наизусть, и с каждым удачным днём опасения по поводу грядущего отката всё больше его терзали.

Подумать только: найти себе личного зельевара, да ещё и — дракклы бы побрали мальчишку! — талантливого! Готового работать за гроши, а сверх того преобразовывать в достойный товар то, чему раньше было два пути — исчезнуть под влиянием Экскуро или оказаться по дешёвке сплавленным клиентам. А хотя нет, имелся и третий вариант — сдать за стандартную цену неумехам, надеясь, что их это не заставит отвернуться от твоего заведения навсегда.

Морбис — да, именно он, человек с многолетним опытом, переломавший себе и своим подопечным, если такие несчастные у него появлялись, не один десяток костей в мельничном колесе рынка, человек, убеждённый, что наживается на всех и каждом, — внезапно поймал себя на мысли о том, что глубоко ошибался всё это немалое время. Наживались-то на нём. И главное — кто! Не невыносимые гоблины с их ужасными условиями, не чинуши из Министерства, обученные специально для этого, да даже не конкуренты — нет, мордредовы зельевары!

Естественно, Морбис прекрасно понимал, что мастера делают значительную наценку за свои услуги, но и представить себе не мог, насколько существенную!

Как же выгодно было иметь под каблуком старых, поношенных — надо бы купить новые, да всё дорого как-то, — туфель личного зельевара! И какое же невозможное удовольствие приносило ему это завидное приобретение!

Во-первых, дорого знать, что ты на шаг впереди конкурентов. Не каждому дано так удачно привязать к себе даже наивного малолетку. Во-вторых, Мерлин, как же невыразимо приятно видеть, как день за днём гаснет в глазах нахала упрямство, наивная вера в лучшее, как уходит оттуда желание даже жить, как личность уходит на второй план, оставляя у руля лишь одно желание — приносить пользу в ожидании оплаты. И не осознаёт полупустая оболочка, сколь скудно оценивают её услуги, а если и осознаёт — слишком сломлена, слишком туго сидит уздечка, слишком пугает перспектива получить плетью по некогда зубастой морде. Некуда уже брыкаться.

И всё же не мог Снейп утолить все его прихоти. Работник из него был безупречный, а вот блестящая марионетка не вышла. Стоило Морбису только порадоваться — почти месяц мальчишка шёл по ожидаемому сценарию, явно выматывал себя полностью, всё реже по утрам, являясь на работу, находил в себе достаточно запала, чтобы язвить, — как этот гадёныш умудрился отыскать-таки обходный манёвр. Несомненно, юный зельевар стал принимать стимуляторы. Вполне можно было праздновать победу — без поддержки мальчишка уже не справлялся, если не это называть сломленностью, то тогда что? — но Морбиса такой результат не устраивал. Одно дело — наблюдать едва плетущуюся загнанную старую клячу, и совсем другое — бодро, пусть и с помощью допинга, скачущего жеребца. Тем более когда и сам уже ближе к первой скотине.

Разочарованный не сложившейся идеально партией, Крауден решил извлечь выгоду и из второго потока сил юнца. «Посмотрим ещё, где ты будешь черпать энергию, когда иссякнет этот запас, непробиваемый ты нахал…»

Очевидно, Морбис заигрался. Или наконец наскучил госпоже Фортуне. Окончательное решение по этому вопросу зависело только от того, готов ли он был в этот раз признать свою ошибку.

Двадцать первого августа — этот день Крауден, нехотя, но запомнит надолго как день, когда собственные эмоции и желания навредили его бизнесу, — Снейп, выйдя из лаборатории и получив плату за труд, уходить не спешил. Направившись к двери, завернул к полкам и сейчас неспешно прохаживался, разглядывая товар.

— Опять какие-то нарекания, Снейп? — фыркнул Крауден из-за прилавка, ожидая новые ремарки по поводу передержанных, неверно законсервированных или засушенных, заплесневевших, забродивших, отсыревших или ещё каких ингредиентов. Выслушивание нелестных комментариев от всё ещё слишком много мнившего о себе мальчишки начинало уже входить в привычку.

— Мне нет смысла их озвучивать, — как-то по-особенному устало, почти покорно вздохнув, констатировал Снейп. Крауден невольно насторожился: любые изменения, в том числе в поведении людей, воспринимались им в штыки.

— И почему же?

— Вам нет до этого никакого дела, — точно объяснился Снейп. — Разве что я могу своими словами добавить себе работы. А это уж точно не в моих интересах. — Мальчишка обернулся и теперь медленно, шаг за шагом, приближался. Что-то в этих движениях вызывало в Морбисе отторжение, какое-то неприятное предчувствие сдавливало горло. Хотелось, чтобы Снейп стоял там, где стоит. А желательно ещё дальше, чтобы не слышать его вовсе.

Но парень не слышал — или не хотел слышать — его немой мольбы, и уже через несколько секунд стоял в двух шагах от прилавка, смело глядя прямо в глаза. И не было в его фигуре той надрывной сломленности, которую Крауден так почему-то мечтал в ней увидеть. Усталость — несомненно. Смиренность — нет.

— Я больше не приду к вам. В этом году — точно.

Лассо, как казалось ещё вчера — закреплённое намертво, — сорвалось с молодой шеи мгновенно. Ни слова благодарности — рабы не благодарят, когда их отпускают, помилованный в последний момент не хвалит судью, сперва назначившего казнь, а пытаемый не чувствует себя обязанным перед экзекутором за окончание мучений.

Лето подходило к концу. Увольнения Снейпа следовало ожидать — мальчишке же в Хогвартс. И сдалась ему эта учёба! Всё равно в конечном итоге всё это ради получения рабочего места! Так чем труд в лаборатории его, Морбиса, лавки — не дело всей жизни? Или хотя бы той её части, пока сам владелец «Фениксовых слёз» будет жив?

Нерациональное раздражение бурлило в крови, и Морбис позволил себе выплеснуть его в ядовитой реплике:

— Надбавок не ждите, Снейп. И проваливайте уже.

Он часто гнал мальчишку именно этими словами, ставшими уже привычными за эти полтора месяца, но почему-то сегодня они слетели с языка будто впервые, неумело и словно нехотя. Слишком неприятный смысл за ними таился: горький, кислый на вкус. Такой надо сплёвывать, но не делать же это в своём собственном помещении?

Снейп ухмыльнулся его фразе о премии, явно не ожидавший большего, кивнул на прощание и удалился. И через запылённые окна Крауден разглядел, как расправились по-юношески узкие ещё плечи, стоило только мальчишке очутиться на улице. Вдохнуть, вкусить свободу… Свободу… Каков!

И вот вроде того и добивался ты, старый, но всё такой же глупый Крауден, ничему годы не учат: мальчишка не выдержал нагрузки, сдался на неделю раньше необходимого. Можно праздновать триумф, услащать утолённое самолюбие!

А мысли почему-то крутятся вокруг одного: убытки, убытки, убытки. И когда только его, Краудена, доходы стали зависеть от пятнадцатилетних неотесанных юнцов? Не дело! Слишком зависимо такое положение!

И всё же Крауден прекрасно понимал, что обязательно примет его, когда Снейп явится к нему в следующем июле, а явится тот несомненно: не сумеет ни один мальчишка, сколь талантлив бы ни был, без поддержки известного и богатого рода за спиной за год получить предложение лучшее, чем ему делали в «Фениксовых слезах». И вряд ли поиски эти увенчаются успехом и через десять лет. Как бы ни презирал Снейп консерватизм, именно он был фундаментом Гильдии зельеваров. И если выгрызть себе место в Лютном стоило пары зубов, то при попытке пробраться в узкий зельеварческий круг велик шанс лишиться заодно и нижней челюсти как таковой. Видали таких. Уж лучше день за днём гнить в подвале. Правильнее.

Что хуже — одиночество в семье, в которой ты родилась, или в той, которую с горем пополам построила сама?

Эйлин задавалась этим вопросом уже не первый год. Старалась этого не делать, лучше кого бы то ни было понимая бесполезность саморефлексии и всю безвыходность своего положения. И всё же он приходил — без всякого предупреждения, без стука бескомпромиссно вламываясь в дверь её сознания и собственнически вороша там каждый угол.

Её детство прошло, как она была убеждена, в аду. В пусть золотой, но клетке, подогнанной по размеру так, что она едва могла сделать там хоть вдох полной грудью. Всё юношество и большую часть зрелости она прожила с мыслью, что родители её ненавидели. Сейчас, уже вот как на протяжении пятнадцати лет будучи матерью, Эйлин начинала в этом сомневаться. Быть может, Принцы просто в принципе не умели показывать любовь?

У неё самой десять месяцев в году сердце буквально изводилось в беспокойстве при одной только мысли о сыне, пусть она никогда ничем этого и не показывала. Как могла она не переживать о своём мальчике, вырываемом прямо у неё из рук жестокой судьбой и отправляемом в тот самый ужасный, страшный большой мир, что когда-то сломил её саму?

Эйлин в полной мере осознавала, что Северусу намного лучше в Хогвартсе, чем дома. Чувствовала это — в каждом его взгляде, слове, жесте, когда он всё же возвращался домой. И то делал он это лишь тогда, когда иного выбора попросту не было: на рождественских и пасхальных каникулах непременно пользовался возможностью остаться в замке.

В этом его можно было понять: хозяйка из неё вышла незавидная. Вероятно, в том числе из-за этого Тоби испытывал столь сильный стресс, который предпочитал заливать алкоголем, вероятно надеясь, что тот в какой-то момент захлебнётся и испустит дух.

Метод был недейственным — вот уже как лет двенадцать стресс оставался до ужасного живым. А Тобиас продолжал пить.

Эйлин давно свыклась с тем, что пьяные истерики стали неотъемлемой частью её личного семейного быта. Они уже почти её не трогали, как и оставляемые в их процессе синяки и ссадины на коже. Разве что больно было видеть, как самый дорогой её израненному сердцу человек, в котором она до сих пор видела того молодого, смешливого, готового обнять весь мир, но более всего любившего обнимать её парня, раз за разом преображается в даже не слыхавшего о самообладании монстра.

Сегодня Тоби в очередной раз вернулся домой в ужасном состоянии. Непонятно ещё, как он сумел преодолеть пол их района, потому как, когда муж буквально ввалился в дом, шатало его знатно — прямо как на волнах во время шторма. Давно он не напивался до такой степени. И надо же так — в самый последний день этого уходящего, уже тридцать пятого её лета. За день до отъезда Северуса.

Сын сейчас, слава Салазару, не был дома. Ушёл с утра на прогулку со своей грязнокровкой. Эйлин никогда та не нравилась. Слишком светлая. Слишком свободолюбивая. Слишком похожая на живое воплощение былых мечтаний Эйлин о настоящей жизни, а значит — нереальная. Потому что мечты не сбываются.

Последний месяц Эйлин испытывала всё больше сомнений. Детская дружба сына с Эванс, которую она с трудом, но могла принять, ещё куда ни шло, но то, куда эта дружба привела её Северуса сейчас… Всё было очевидно, как то, что в зелье для излечения фурункулов используются иглы дикобразов, а не ежей.

Её мальчик влюблён. Стал бы он голодать сутками, поссорившись с обычной подругой? Нет, он, может, и стал бы — упрямец эдакий — но, без сомнений, здесь дело далеко не в его характере. Глупо это всё. И безнадёжно.

Эванс, очевидно, и в сотую долю так не переживала, как он. Она явилась в их дом с сияющим здоровьем и достатком лицом, лишь чуть омрачённым искренним страхом. И со столь же искренней убеждённостью, что Северус, без сомнений, захочет с ней поговорить. Опасная девчонка. Наверняка всё видит, понимает и будет вертеть Северусом — её, Эйлин, сыном — как пожелает.

А он, глупый, совсем ещё ребёнок, будет наивно верить каждому её слову, каждый жест видеть небесным благословением, совсем не понимая, что общение это ни к чему не ведёт. Такие девочки — не только из богатых, но и благополучных семей — не выбирают себе нищих в спутники жизни. Никогда.

Может быть, поговорить с сыном начистоту, расписать ему всю картину, чтобы не тешил он себя надеждами, не давал водить себя за нос? Может быть. Единственный риск — из того же беспросветного упрямства Северус может продолжить закрывать глаза на очевидное и лишь больше ухватиться за Эванс.

Что ж, об этом можно будет подумать позже. А пока — нужно уложить мужа спать.

Справиться с этой задачей никак не выходило. Вот уже новые синяки цветут на запястьях, вот по нижней губе стекает алая солёная струйка на подбородок. На самом деле — волшебнице тут нечего делать. Наведённый сон — не такое уж сложное заклинание. А полезное настолько, что для его освоения не жалко и приложить чуточку усилий.

Только вот использовать его — задача для неё невыполнимая. И дело тут далеко не в том, что магия, от недостатка практики, с каждым годом становится всё более капризной и непослушной, как впадающая в маразм старуха. Вовсе нет. Все годы в браке Эйлин старалась не применять магию при муже. И, естественно, не использовала её на нём. Как бы трудно ни было.

Это стало бы предательством по отношению ко всему. К её любви, к данным ею брачным клятвам. К нему — самому родному её человеку.

Но в её доме жил ещё один волшебник, не тяготящий себя грузом условных барьеров, построенных на шатком фундаменте душевной привязанности и каких-то моральных принципов. За очередной бешеной тирадой, в которой Тоби ревел ей в лицо такие слова, что никогда в жизни не произнёс бы на трезвую голову, Эйлин и не услышала, как домой вернулся сын. И поняла, что это всё-таки произошло, лишь тогда, когда тело мужа, только занёсшего на неё руку, внезапно отлетело в другую половину комнаты. Стукнувшись разгорячённой головой о стену, Тоби обмяк и затих. Не помня себя от страха, Эйлин бросилась к нему. Сердце колотилось где-то в горле.

Оно лишь едва замедлилось, когда тонкие пальцы нащупали пульс. Просто обморок. «Просто обморок, Эйлин!»

Сына такой результат явно не устроил. Заслышав шаги за спиной, Эйлин вскочила и обернулась к нему. Северус всё ещё сжимал в руке палочку, глядя как бы не на неё, а сквозь — на распластавшегося по полу отца.

— Отойди, — прорычал он. — Просто отойди.

В его взгляде нетрудно было прочесть зародившееся в душе намерение, и Эйлин инстинктивно раскинула руки, закрывая мужа собой. А когда сын сделал ещё шаг, явно не собираясь отказываться от своего страшного решения, вскинула уже палочку, выдернутую из-за пояса домашнего платья.

Заметив это — видимо, смотрел он всё-таки на неё, — Северус замер. Но не в испуге, нет. Минули те годы, когда её мальчик приходил в ужас от каждого её слова порицания, произнесённого с волшебным артефактом в руках.

Несколько секунд он так и стоял неподвижно, как каменное изваяние. А потом по худому лицу прошла болезненная судорога.

— Я понял, — выплюнул он. — Я всё понял.

И почти что унёсся прочь из комнаты, шаги застучали по лестнице, глухо стукнула деревянная дверь на втором этаже. И стало тихо. Заглушающие чары, ясное дело. И когда он уже устанет их накладывать?

Ребёнок. Совсем ещё ребёнок. Несдержанный, импульсивный. Не готовый к самостоятельной жизни. Хорошо, что она ему светит ещё не скоро. Года три у Эйлин ещё есть, чтобы вбить в эту горячую голову хоть зачатки здравого смысла. Этим можно будет заняться прямо сейчас, пусть разговор пойдёт и не на ту тему, которую она изначально рассматривала, — только бы донести мужа до дивана в гостиной.

Это заняло достаточно времени. И сил: её запрет самой себе на колдовство над мужем не терял своей силы вне зависимости от того, насколько тот пребывал в сознании. Измотанная, Эйлин хотела было лечь спать, но заставила себя отправиться в комнату к сыну. Завтра Северус уезжает, и этот вечер она просто была обязана уделить ему. Хочет он того или нет.

Стучать Эйлин даже не попробовала — ясное дело, он ей сейчас не откроет. Отпереть дверь в его комнату оказалось задачей не из лёгких. Какой же её мальчик гениальный… И какой глупый. Ничего не понимает.

Всегда такая аскетично чистая комната встретила её разгромом. Стул просто отсутствовал. Его замещали щепки. Сложно будет восстановить, но она справится.

Сын один за другим дергал на себя ящики стола, кидая беглые взгляды на сложенные там ингредиенты и, видимо, оценивая, стоит ли ему их брать. Вот ещё один контейнер — с сушёными головками заунывника, если зрение её не подводит, — отправился в стоящий рядом сундук, но, естественно, как то и подобает драматичному подростку, Северус его туда не положил, а кинул.

— Ты осознаёшь, что воспринимаешь всё слишком остро, Северус? — устало спросила Эйлин, облокотившись о дверной косяк.

Северус замер и обернулся к ней. Его явно не сильно удивило её появление — по крайней мере, в глазах горело не недоумение, а жгучая ненависть.

— Что?

— Ты злишься с усталости, Северус. Ты не имеешь права использовать магию на маглах, знаешь это, и сегодня поступил не подумав. Не будь ты таким измотанным, ты бы точно…

— При чем тут, чёрт возьми, это?! — взвизгнул он, выпрямляясь в полный рост. — Ты серьёзно считаешь, будто мне не с чего злиться? Ну конечно, я, наверное, должен этого урода на коленях благодарить, ноги ему лизать! Прям как ты!

Выплюнув это, он ходуном заходил по комнате. Затем вдруг остановился, поднял на неё глаза и как будто только сейчас посмотрел по-настоящему. Секунда — и он оказался рядом, уже схватил её за запястье, потянул на себя, прямо как в начале этого лета… Но Эйлин вырвала руку.

— Нет, Северус. Нет, ты не будешь меня лечить.

Эйлин видела его боль, но не могла позволить ему помочь себе. Лучше так, чем он вновь истощит себя магией. Лучше так, чем она снова поверит, что в этой жизни ещё можно что-то исправить. Потому что исправить ничего нельзя.

— Я его убью. Убью. Убью. Убью! — зарычал сын, отворачиваясь от неё, начиная новый круг по небольшой комнате, сгребая в полупустой сундук всё новые вещи, в основном — выборочно книги с забитой полки, ингредиенты для зелий и инструменты для их же приготовления. Вещи первой необходимости лежали там уже давно, в весьма скромном количестве. И качестве. Как в целом многое, что имелось у них дома. Или как почти всё.

— Сомневаюсь, Северус, — вздохнула Эйлин. — Ты совсем не та…

Её слова подействовали на него как спусковой крючок. Мгновение — и в банку с его бундимуном полетело, вероятно, Диффиндо — с невербальным колдовством никогда нельзя сказать точно. Звон стекла, и осколки разлетелись по комнате, устилая пол, едва не задевая их ноги. Но куда хуже было то, что произошло в следующую же секунду.

— Авада Кедавра!

Два слова. Изумрудно-зелёная вспышка озарила помещение. Едва обретшее свободу создание камнем опало на битое стекло. Гнилостный запах, неизменный спутник бундимунов, даже живых, расползся по комнате. Но теперь для Эйлин это навсегда останется запахом смерти.

Мир замер в ожидании. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь рваным дыханием. Его или её собственным? Кто разберёт?

Эйлин силой заставила себя отвести взгляд от стола. Посмотрела на сына. Ничего в нём, слава Моргане, не выражало триумфа. Но не было в глазах и ни капли раскаяния.

— И тебе не жаль? — спросила Эйлин полушёпотом. — Ты же всё лето…

— Он был почти бесполезен, — отстранённо, не сводя взгляда от трупа, отмахнулся Северус. — Я не смог бы взять его в Хогвартс, сокурсники бы не приняли такого соседа, да и отправка… Неважно, — осёк он себя, очевидно поняв, что оправдывается. В голосе вновь зазвенела сталь. — Он был бесполезен. Полностью. Только отнимал моё время.

Неясно было, верил ли он в это сам. Северус свободно взмахнул палочкой, собирая осколки банки обратно в единую конструкцию. В стеклянную клетку, в которой больше не было нужды. В прозрачный гроб.

Эйлин, всё ещё под остаточным впечатлением от увиденного, непроизвольно вздрогнула. Сын это заметил.

— Ты меня боишься!

Северус внезапно расхохотался, слишком громко, несвойственно для него, почти истерически. В глазах его плясали черти. Так похож на своего отца в молодости… И в то же время абсолютно отличается. В светлых зрачках тогда ещё не мужа сияло завораживающе весёлое озорство. А у её «не ребёнка» в чёрных глазах, обычно так похожих на её собственные, плескалась жидкая тьма, обещавшая захлестнуть с головой, утянуть ко дну, лишить возможности дышать…

— Конечно, кому ещё внушать тебе ужас? Ясно дело — не ему! Его ты, Мордред, любишь. Какая ужасная глупость, эта любовь! — Он засмеялся пуще прежнего, словно только что произнёс самую смешную шутку в своей не такой уж пока долгой жизни. — Я предпочитаю страх. Бойся меня, милая мама. Это правильнее. Бойся и знай — я его когда-нибудь убью. — В его сорванном голосе послышалась бескомпромиссная, леденящяя кровь уверенность. — Клянусь тебе — убью.

— Ты готов ради него испоганить себе будущее? — попыталась Эйлин воззвать к его разуму. Единственным возможным методом — напомнив о так ценимых им планах. — Целую жизнь?

На пару мгновений Северус замер. Затем выполнил пару пассов палочкой, накладывая уменьшающие и облегчающие чары на сундук. Убрал получившуюся коробочку в карман.

Подошёл к ней вплотную, нависнув сверху, — и когда её мальчик только успел так вырасти?

— Готов, — ответил Северус так тихо, что Эйлин вряд ли услышала бы, не стой они в десятке дюймов. Больше он не кричал, не убеждал. Констатировал. — Потому что это того стоит. И потому что у меня это в крови — поганить из-за него себе жизнь.

Выдохнув это оправдание, по сути своей являвшееся не чем иным, как обвинением, Северус обогнул её, скользнул во мрак коридора за спиной. Быстрые, но по с детства выработанной привычке приглушённые шаги застучали по ступенькам. Раздался оглушительный — или это только ей так показалось? — хлопок входной двери.

Тишина. Пустая. Звенящая. Холод пополз мурашками по рукам, стремясь пробраться под кожу, к сердцу, приученному молчать. Но сейчас оно говорило: пело тоскливую песню без слов. Песню, знакомую любой матери, — даже такой ущербной, как она, — отпускающей своё чадо на долгое время. Песню-упрёк боли, причиняемой не со зла дорогим людям. Песню, которую Эйлин Принц — нет, теперь навсегда Снейп — знает наизусть.

1) Аксель — элемент прыжка в фигурном катании. В данном случае автор сравнивает. Лили, естественно, просто прыгала и кружилась на месте.

Вернуться к тексту

2) Автор развлекается, как может :)

Вернуться к тексту