Против течения времени (гет)

Отношение к лету менялось у Северуса Снейпа с завидной регулярностью. В раннем детстве тёплое время года казалось прекрасной возможностью отдохнуть от учёбы в магловской школе. С девяти лет — поводом поменьше времени проводить дома и побольше — с новообретённой подругой. Лето семьдесят первого года было, с одной стороны, наполнено чудесами — такими, например, как письмо из Хогвартса, поездка в Косой переулок и долгожданное приобретение собственной волшебной палочки, а с другой — представляло собой исключительно мучительное ожидание.

Ожидание Хогвартса…

Как же Северус был наивен в своих детских мечтах о волшебном замке! Замученный жизнью с отцом-маглом и изолированностью от магического мира, он днями и ночами мечтал о школе. Представлял, что вот там-то его таланты оценят. Воображал учёбу на Слизерине, где уважают знания и амбиции. Учёбу вместе с Лили…

Хогвартс в первый же день стал для него огромным разочарованием.

Это чувство стало неотступно следовать за Северусом по пятам, едва только потёртая шляпа «храбрейшего» из основателей, которую следовало бы давным-давно сжечь, произнесла фамилию своего первого хозяина, лежа на голове его подруги.

Намертво отпечатались в памяти эмоции, накрывшие его в тот момент — разочарование, ярость, отчаяние, недоумение, шок и… страх? Самое ненавистное чувство с самого детства. Страх будущего. Как же было тяжело вновь его почувствовать, когда он успел уже с головой окунуться в счастливые грёзы о бесчисленных часах вместе с подругой в подземельях Хогвартса, когда он уже перепутал мечты с явью, смешал их…

Как же надеялся он тогда, что это дурной сон, кошмар, наведённый кем-то морок, но пугающее видение Лили, с неуместно счастливой улыбкой чуть ли не вприпрыжку спешащей к ало-золотому столу, никак не спешило рассеиваться.

А потом начались учёба и сама жизнь на Слизерине, так, оказывается, идеализированная в рассказах матери. В хогвартских подземельях полукровку встретили тусклое зеленоватое свечение воды Чёрного озера, струящееся сквозь заколдованные окна, потрескивание охваченных пламенем дров в камине, мало помогающих справиться с вечным холодом подземелий, и… издёвки. Слизеринцы тут же принялись насмехаться над новеньким в потасканной одежде, с подержанными учебниками и… матерью — предательницей крови.

Давний любовный выбор Эйлин Принц пребольно аукнулся её сыну. Потом и кровью ему пришлось завоёвывать авторитет на факультете. В конце концов таланты Северуса стали ценить. Уважать его самого — нет, конечно, какое уж там? Не дело это — чистокровным магам уважать людей второго сорта. Но хотя бы откровенно насмехаться бросили. Конечно, проскальзывали ещё индивидуумы, время от времени так и норовившие как-то уколоть угрюмого полукровку, однако справляться с подобными посягательствами на его достоинство Северус научился давным-давно. Все-таки одиннадцать лет жизни в трущобах ни для кого не проходят даром.

Да и в целом пребывание в Хогвартсе оказалось отнюдь не столь безмятежным, как Северус себе нафантазировал после прочтения множества книг о нем. Хотя если бы не пара-тройка кретинов, то могло бы им и стать…

Замок, безусловно, был великолепным, уроки интересными, захватывающими — ну, может, за исключением истории магии, — а кормили тут как на убой. Поначалу жизнь казалась почти сказочной. В то время Северус не особенно обращал внимание на людей — слишком занимала наконец доступная ему в полной мере магия. Даже Лили невольно отошла на второй план, тем более что возможностей для общения с ней стало значительно меньше, чем в Коукворте. А магия… Магия была рядом всегда — притягательная и в то же время недоступная. И теперь он наконец сумел до нее дотянуться.

Северус, конечно, и дома практиковался, но тогда надо было всегда следить, как бы не вернулся отец, да и мать не сильно поощряла его занятия, опасаясь того, что он случайно что-нибудь взорвёт. Её опасения никогда не оправдывались, хотя… Однажды он поджёг свой шкаф. Напутал с произношением, благо начавшийся было пожар удалось быстро потушить. Однако памятная дыра до сих пор мозолила глаза, напоминая о давнем промахе, что Северуса раздражало настолько, что, вернувшись с третьего курса домой, он перенёс злополучный предмет мебели в гостиную, а вещи теперь складывал в школьный сундук. Всё равно их было мало.

В общем, предлагаемая Хогвартсом свобода — ограничения были лишь на колдовство в коридорах — вскружила голову, и первые пару месяцев Северус метался между библиотекой и пустым кабинетом на третьем этаже, не задерживаясь в слизеринской гостиной, где на него продолжали смотреть косо, пока в один из таких дней, стоило ему открыть дверь в свой излюбленный кабинет, его не окатило волной каких-то скверно пахнувших помоев. Раздавшийся после этого хохот Северус впоследствии слышал ещё не раз и не два. И даже не десять. Относительно спокойным денькам тогда пришёл конец. Началась его личная война с двумя придурками, с которыми он познакомился в первую свою поездку на Хогвартс-экспрессе и которые нарекли его прозвищем, неожиданно широко распространившимся подобно какой-нибудь чуме, и неизменно выводившим его из себя.

Если первая шуточка будущих Мародёров была подлой — на тот момент на чарах первокурсниками ещё не было изучено Эванеско, и, не учись Северус уже тогда вперёд программы, пришлось бы до самых подземелий бежать с незавидным амбре навозной бомбы, уж зрелище было бы… — то последующие частенько выходили за всякие моральные рамки. Ну а что сам Северус? Окрестности Паучьего тупика намертво вбили своему выкормышу в голову правило — «зуб за зуб, глаз за глаз». Так что не было ничего удивительного в том, что, не прошло и месяца, как изощрённые выкрутасы тогдашних первокурсников стали главным развлечением хогвартских зевак.

Северус учился на каждой своей ошибке, на каждом поражении. С годами у него появился незаменимый, пусть и доставшийся ценой невероятных унижений, опыт. Сейчас он постоянно ожидал нападения, а из поединков, даже с двумя противниками разом, всё чаще выходил победителем. Пусть Мародёров было четверо и соответственно все они входили в список его врагов, Люпин и Петтигрю являлись проблемой меньшей. Всё-таки первый, как мог, старался не присоединяться к развлечениям Поттера и Блэка, чтобы не марать свою репутацию святой невинности и вселенского благодетеля, а второй… Петтигрю не стоил и слова. Эти его неуклюжие жалящие… это было воистину противно, нелепо… даже смешно! На кой он сдался Блэку и Поттеру — дракл его знает! Хотя, если учитывать, насколько самовлюблёнными и тщеславными были звёзды львиного факультета… Можно и догадаться — на кой. Им и такой никчёмный подпевала сойдёт, лишь бы потешить своё самолюбие.

В общем, гриффиндорцы были отдельной песней. Песней, от которой вяли уши и которую хотелось забыть и никогда не вспоминать. Одному Мерлину известно каким образом Лили угодила в этот гадюшник… Хотя, конечно, общепринято было гадюшником считать Слизерин.

К слову сказать, он таковым в какой-то мере и являлся. Северусу достались просто фееричные соседи по комнате. Малкольм Мальсибер, с начала этого года буквально помешавшийся на плотских утехах и мерзких шуточках на эту тему. По меркам Северуса, это было даже отвратительнее, чем его прошлая одержимость квиддичем и всем с ним связанным. То его хобби хоть приносило баллы факультету, а это… Это выносило мозг: после каждой похабной фразочки Малкольма хотелось хорошенько приложить по голове чем-то тяжёлым, всё равно ему хуже уже не будет — в данном случае хуже уже просто некуда. Впрочем, сдерживать себя всё же приходилось — ссориться с людьми, с которыми ты делишь спальню, не стоило: себе дороже.

Второй фрукт их слизеринского сада был овощем. И имя ему было Уильям Уилкс. Неясно, благодаря каким таким заслугам, помимо знатной родословной, удалось этому болвану попасть под крыло Салазара. Впрочем, идеалы основателя Уильям не только разделял, но и был их главным приверженцом из тех, кого Северус знал. Если другие слизеринцы относились к изобретениям «простецов» не только с презрением, но и с долей любопытства, то убеждённость Уилкса в отношении политики чистоты крови была слепой, а ненависть к маглам — абсолютной. Конечно, в школе, управляемой известным маглолюбцем, подобные взгляды пришлось научиться скрывать, но Северус помнил, какие фокусы Уилл выкидывал на первом курсе, в том числе по отношению к нему самому. Тесное взаимодействие, пусть и в большинстве своём вынужденное, по причине общих комнаты и занятий в итоге сгладило острые углы, по крайней мере внешне, но Северус не питал иллюзий касательно Уилкиса и с ним старался контактировать минимально. Не сказать чтобы боялся — маг из Уилла был отнюдь не первосортным, но кто знает, чему наследничка могли обучить дома? Семейные проклятия, даже у таких не особо родовитых фамилий, как Уилкисы, могли быть ой какими неприятными.

По этой причине Северус осмотрительно предпочитал позицию наблюдателя по отношению к Уиллу, и наблюдаемое приводило его в некоторое недоумение. Сокурсник был до безумия лёгок на подъём. Стоило только заикнуться о том, чтобы «преподать урок» кому-нибудь с запятнанной родословной, как тот сразу оказывался в первом ряду добровольцев. Что-то своё предлагал редко, и то исключительно в качестве дополнения к первоначальному плану. Полностью Уилкисом собственноручно организованных операций не проводилось никогда — Северусу по прошествии нескольких лет уже даже казалось, что Уиллу просто ни воображения, ни мозгов не хватит на такое. Может, именно поэтому их тандем с Розье был столь успешен.

Сам Эван же воистину был человеком со стратегическим складом ума. У него с завидной регулярностью появлялись совершенно недурные идеи. Жаль только, что задумки эти были направлены чаще всего на то, чтобы насолить гриффиндорцам, особенно членам их команды по квиддичу. А впрочем, нет, нисколько не жаль. Если, конечно, Розье не заносило и он не начинал разрабатывать планы военных операций против одной рыжеволосой грязнокровки, на которой, как он был свято убежден, помешался сам Северус.

Если Уилл страдал почти полным отсутствием амбиций — учился ниже среднего, спокойно относился к пребыванию в тени более одарённых, что было особенно специфично для слизеринца, — для Эвана они были всем. Он с конца третьего курса горел идеей занять высокий пост в Министерстве, налегал на необходимые предметы, хотя это, на удивление, не всегда приводило к успеху: Розье, увы, не очень удавалось запоминать большие объёмы информации. Учебной информации. Эта слабость странно смешивалась в нём с феноменальным запасом знаний об окружающих людях. Иногда казалось, что у Эвана на каждого хранится целое досье.

Он был практически непревзойдён в нумерологии, а развитое логическое мышление часто помогало ему на других предметах получать баллы почти что «за красивые глазки». К слову, природа не обделила его и респектабельной внешностью.

К сожалению, за красивой обёрткой прилежного ученика и, что уж отрицать, харизматичного и хорошо обеспеченного красавца скрывалась та ещё гниль. Северус никогда не скрывал своего не самого приятного характера, с чем его сокурсникам с трудом, но удалось свыкнуться. Эван же действовал кардинально иным образом. Питая неясную, почти больную страсть к вредоносным замыслам, он частенько реализовывал разнообразные схемы, и, что вызывало в Северусе восхищение пополам с завистью, неизменно выходил сухим из воды. А вот что было неприятно — Розье просто обожал выставлять кого-нибудь другого виновным в собственных преступлениях. И делал гад это, надо отдать ему должное, образцово. Не придерёшься!

Невиновные поголовно оправдывались, указывая на Эвана, а тот стоял и невинно улыбался — все улики указывали на других, а на его собственную причастность не указывала ни одна соринка. Тем более что детективы из хогвартских профессоров всегда были посредственными. А потому, даже регулярно утоляя свои изощрённые желания, наследник Розье обладал безупречной репутацией.

Северус не имел ничего против подобных развлечений соседа по комнате, скорее наоборот — ему даже было интересно наблюдать за новыми и новыми изощрениями Эвана, да только было одно «но». Розье редко подставлял слизеринцев, к тому же на факультете великого Салазара, держащемся особняком от всех прочих, междоусобицы не приветствовались, но Эван обладал катастрофически обидчивым нравом, и неугодным ему это пребольно аукалось. Северус успел прочувствовать это на себе. Ещё до того, как его неофициально, но приняли в компанию сокурсники, он в ответ на неожиданно поступивший от Розье вопрос по домашнему заданию, что им тогда дали, ответил резко и даже грубо, а позже трое суток подряд оттирал кубки в Зале наград, будучи вовсе не причастным к тому, за что получил это наказание. Тогда Северус возненавидел не только обладателей разнообразных премий, но и больно мозговитого мальчишку, с которым приходилось делить комнату. Спустя вот уже три с половиной года эта детская обида иногда просыпалась внутри, и хотя Северус осознавал, насколько это мелочно, радовался. Это помогало быть начеку.

Единственным, с кем хоть как-то можно было иметь дело, для Северуса оставался Эйвери. Он, в отличие от Уилкиса, понимал, что слепой фанатизм лишает гибкости, пусть всё равно старался иметь дело с чистокровными и не избегал случая подколоть Северуса на тему его непрезентабельного происхождения; не в пример лучше Мальсибера знал о чувстве меры и понимал границы дозволенного, а также не обладал безумными замашками Розье. Эйдан умел грамотно взвешивать на противоположных чашах весов риск и выгоду, не лез на рожон, пусть и всегда был не прочь скрестить палочку с неприятелем — а зачем отказываться от предоставляемой возможности попрактиковаться? Пару раз в год ему непременно сносило крышу на квиддиче, как Мальсиберу в его лучшие времена, что, естественно, вызывало в Северусе разве что презрение, но эти «помутнения рассудка» (а по убеждению известного противника магического спорта — Снейпа, — иначе их было не назвать ) были, слава Салазару, кратковременными. В остальное же время он старательно тренировался и отстаивал честь факультета на позиции охотника, не теряя на этом голову и не ожидая от окружающих восхищения, впрочем вполне заслуженного. Играл Эйвери, насколько говорили многие — и не только слизеринцы, — на уровне.

Северус не считал Эйдана своим другом — в Слизерине такое понятие в принципе было условным, — но именно с ним у него были наилучшие отношения на факультете. И Эйвери, разумеется, был не без изъяна, частенько раздражал — хотя Северус в целом был мизантропом, но в его компании можно было в комфорте, почти как с Лили, заниматься в библиотеке, и иногда — очень редко — даже обсудить что-то выходящее за рамки школьных драм, а еще, если он, конечно, не предпочитал компанию Мальсибера на уроках, не совместных с Гриффиндором, они сидели с Северусом вместе. Ну и если сам Снейп не предпочитал одиночество, что случалось с этим заядлым отшельником почти всегда.

— Северус, уснул на ходу, что ли? — обратился к Северусу Эйдан, отделившийся от компании сокурсников и догнавший его. Легок на помине!

Северус быстро проморгался. Их компания двигалась к Хогсмиду — на посадку в направляющийся в Лондон Хогвартс-экспресс, и он действительно полностью ушёл в собственные мысли, не видя ничего занимательного в ставших знакомыми до каждой мелочи за последние два года периодических походов в волшебную деревню пейзажах.

— Как видишь — нет, — вяло огрызнулся Северус.

— Рад, что учебный год закончился?

— Просто до одури. — Он скривился при воспоминании о прошедших месяцах — они и вправду выдались не из приятных.

Эйвери ухмыльнулся.

— Как обычно, Север. Вечно ты…

— Не сокращай моё имя! — резко прервал его Северус, не терпевший фамильярности ни от кого, кроме разве что Лили.

Эйдан вскинул руки в жесте капитуляции.

— Прости-прости, Се-ве-рус, — он произнёс имя, намеренно растягивая гласные. — Ну ты серьёзно? Мы уже четвёртый курс закончили, все эти годы в одной комнате живём, а ты всё огрызаешься.

— В том то и дело; за четыре года моих безуспешных, увы, повторений ты никак не можешь уяснить, что этого делать не стоит.

— Да уяснил я, Северус, уяснил, — Эйдан рассмеялся. — Просто твоё имя ужасно длинное.

— Не знал, что буквы в нашем мире платные. Как и того, что такому чистокровному ханже, как ты, не хватит за них заплатить, — Северус ядовито ухмыльнулся одними уголками губ, бросив мимолётный взгляд на покрасневшее от возмущения лицо Эйвери.

— А я-то думаю, Снейп, что же ты у нас такой неразговорчивый, — наконец найдя что ответить, выдавил из себя Эйдан. — А ты, оказывается, экономишь.

Северус лишь пожал плечами, ускоряя шаг.

— На чём ещё Снейп теперь экономит? — вмешался в разговор услышавший последнюю фразу Мальсибер.

— На буквах.

Мальсибер похабно загоготал.

— Так он же этим страдает с самого первого курса! — выдохнул он, отсмеявшись.

— Если составлять список того, чем с самого рождения страдаешь ты, я начал бы с отсутствия мозгов, — процедил сквозь зубы Северус.

Эйдан коротко рассмеялся.

— Ты слишком остро реагируешь, Север… Ай! — Эйвери схватился за руку и начал её растирать, злобно шипя. — Ах ты, тварёныш, зачем жалющими-то сразу?!

— Для прочистки мозгов. Или мне добавить тебя в список тех, у кого их нет? Хочешь составить компанию Малкольму?

Эйдан оскалился, ещё пару раз потёр руку, затем спрятал обе конечности в карманы свободной, явно парадной мантии — от греха подальше.

— Не зазнавайся, Снейп, палочкой направо и налево не размахивай, — посоветовал он, всё ещё не изменяя шипению. — А ещё — не переусердствуй со структурированием информации. А то у тебя всё списки да списки.

Северус лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и ускорил шаг ещё сильнее, стараясь отдалиться на максимально большое расстояние от порядком надоевшего за этот год соседа по комнате. Тот, к глубочайшему сожалению, не разделил его энтузиазма и скоро вновь поравнялся с ним.

— Куда ты так гонишь, Северус? Не терпится встретиться со своей ненаглядной грязнокровкой?

Эйвери знал, куда бить. Северус невольно споткнулся и мысленно помянул Мерлина добрым словом — это вышло не слишком заметно.

— Не терпится избавиться от вашего общества, — огрызнулся он, стараясь ничем не показать того, что Эйдан попал прямо в яблочко.

Его собеседник презрительно фыркнул, явно не поверив его игре, но любезно сменил тему:

— Какие планы на лето?

— В планах узнать, как общаться с людьми, не понимающими ни намёков, ни прямых требований.

— Достал уже хамить, Снейп! — вспылил наконец Эйдан. Его терпение лопнуло. Снейп, конечно, всегда был той ещё язвой, но всему же есть предел! — Что с тобой сегодня?

Северус и сам не знал, почему сегодня так остро реагирует… да буквально на всё. Он был вымотан прошедшими экзаменами, да и в целом школьными буднями, что значительно усугубило и так свойственную ему раздражительность. Сейчас ему хотелось лишь одного — просто поскорее попасть в свой захудалый родной городишко, где можно будет на два благословенных месяца забыть обо всех умалишённых — и в ало-золотых галстуках, и в изумрудно-серебристых. А иногда просыпавшаяся в Эйдане бескомпромиссность и приставучесть ещё больше выводили его из себя. Впрочем, делиться с визави итогами саморефлексии было бы бесполезно — всё равно не отвяжется.

— Я уже говорил, Эйдан, насколько мне претит твоя компания. — Эта фраза прозвучала скорее устало, нежели раздражённо. — Всё дело в этом.

— Что, даже скучать летом не будешь? — нарочито жалобным тоном спросил Эйдан.

— Ещё чего! — пришла очередь Северуса фыркать.

— Так что по планам?

Северус закатил глаза и шумно выдохнул, смирившись, что ответить придётся, иначе… Иначе Эйдан его доведёт, а неудобств отправление сокурсника в больничное крыло прямо перед возвращением домой ему принесёт всяко больше, чем простой, пусть и очень нежеланный, ответ.

Но что у него «по планам»? Ничего, что могло бы впечатлить наследника знатного и обеспеченного рода — такого не заинтересуешь рассказами о жизни с маглами и отцом-алкашом, да и рассказывать о подобном… И так его постоянно подстёгивают по поводу откровенно потрёпанных мантий да материнских учебников, нечего давать лишних поводов для насмешек! О Лили Эйдану тоже, разумеется, не скажешь, да и не хочется.

— Ничего особенного. Зелья… домашние задания… — наконец ответил Северус. Чуть помолчав, он добавил: — Была пара идей для узконаправленных экспериментов.

— Скукотища… — недовольно протянул Эйвери, закатывая глаза. Северус невольно скривился — а какого ответа тот вообще ожидал?

— Благодарю за столь лестную оценку моего досуга. Может, расскажешь о своём?

Не то чтобы ему было это особенно интересно, но раз уж Эйдану захотелось поговорить, куда приятнее побыть слушателем, благо до Хогсмида оставалось совсем чуть-чуть. Самому Северусу болтать, как всегда, не хотелось.

— О, это будет отличное лето! — Эйдан, очевидно, ждал этого вопроса и был рад возможности поделиться предстоящими перспективами. — Мы с Малком на две недели едем в Египет. Отец договорился со знакомым, у нас будет лучший гид! Он умеет пробуждать магию древних построек, а ты же знаешь — там таких полно! Одним словом, будет увлекательно. Ну… и отдохнём как следует, разумеется. Море, солнце…

Северус почувствовал, как внутри знакомо просыпается жгучая зависть. Ему плевать было на море, хотя Лили неизменно рассказывала о каждой своей поездке с семьёй к бескрайней водной глади, как минимум как если бы ей довелось увидеть восьмое чудо света. Магия… Древняя магия… Мальсибер и Эйвери не оценят её красоту и мощь в полной мере, для них это будет не более чем развлечение, а он бы на их месте… Северус одёрнул себя. Его место, по крайней мере сейчас, — Паучий тупик. И чтобы оттуда выбраться, чтобы обрести долгожданную свободу и доступ к подобному, ему придётся работать. Долго и много.

Внезапно Северусу пришла в голову одна мысль. Он давно хотел попробовать один рецепт, только ему не хватало ингредиентов, а ни в хогсмидскую аптеку, ни в Косой, да даже в Лютный такое не поставляли, слишком скромен был спрос…

— Ты бы мог мне купить в Египте некоторые ингредиенты? — обратился он к Эйдану.

Тот удивлённо вскинул брови, но всё же кивнул.

— Допустим.

Северус раскрыл висящую у него на плече сумку с чарами незримого расширения и призвал оттуда с помощью Акцио пузырёк с чернилами, перо, небольшой пергамент и кошелёк. Заставив последний парить в воздухе, он принялся на ходу строчить список. Умение идти не глядя у него было развито на высшем уровне — на переменах между уроками он ни на минуту не расставался с книгой.

— А тебе хоть хватит, Снейп? — уточнил Эйдан, со скепсисом наблюдая, как всё новые и новые строчки появляются на пергаменте.

— Я пишу для тебя объяснения, как правильно выбирать ингредиенты, — процедил сквозь зубы Северус, давя всколыхнувшееся было раздражение. — Ты же у нас не утруждаешь себя такими незначительными мелочами, как травология.

Эйдан закатил глаза.

— Пиши хоть попонятнее. Если уж мне без твоих лекций и на каникулах не обойтись — прошу, сделай это взаимодействие хоть менее болезненным. А то мои пять процентов за доставку превратятся в десять.

Северус замер с пером в руках и наконец оторвал взгляд от пергамента.

— Пять?! — возмутился он. — В прошлом году было три!

— Всё меняется, Северус. Мне напомнить тебе, как быстро растут цены на твои собственные услуги?

Северус задумался и усмехнулся. Эйвери определённо был прав. Но… пять процентов?! Список покупок пришлось мысленно урезать.

Закончив и передав Эйдану готовый, Северус принялся отсчитывать необходимое количество монет из кошелька. И так скромные накопления поскуднели втрое, что с ухмылкой отметил Эйвери. Северус ещё раз пробежал глазами список и, поняв, что этими ингредиентами не удовлетворит и половину своих желаний, мысленно посетовал, что дописать ничего всё равно не в силах — и так оставшегося еле хватит на вещи первой необходимости. Радовало то, что за одно из снадобий, что он теперь, когда Эйдан всё ему пришлёт, сможет сварить — если, конечно, доставшийся ему рецепт не содержит ошибок или он эти ошибки сумеет сразу обнаружить, — был шанс заработать круглую сумму. А уж с дешёвой мелочёвкой он сможет вдоволь поэкспериментировать, столько же всего можно придумать! Как раз была пара интересных мыслей…

Эйдан вновь заговорил, начал рассказ о предстоящей ему поездке в Лес Ведьм в графстве Девон, в окрестностях которого опять же его отец арендовал коттедж; об обещаниях отца научить его некоторым специфическим заклятьям… Северус слушал вполуха: продумывание предстоящих исследований с новыми, ранее недоступными ингредиентами, слишком его увлекло.

Эйвери, заметив, с какой блаженной отсутствующей улыбкой Снейп слушает его историю о прошлогодней неудавшейся охоте, не на шутку разозлился. Дошло до того, что в сердцах он чуть было не разорвал их договорённость, послав к чёрту своего помешанного сокурсника вместе со всеми его обожаемыми вершками, корешками, чешуйками, и прочей подобной мерзостью.

Северус, вернувшись в бренный реальный мир и осознав, куда тот катится, переступил через гордость и буркнул что-то вроде извинения. На большее он оказался не способен, но и этого хватило: хоть Эван и пылал от возмущения, от сделки отказываться не стал.

Весьма нелестно высказавшись напоследок о «зельеварах на всю голову», сокурсник поспешил откланяться. Северус проводил взглядом обиженно насупившегося Эйвери, кивнул в ответ на прощальные слова остальных, пару раз махнул им рукой и ступил в вагон поезда, который обещал увезти его из каменной клетки, некогда бывшей его мечтой.

Хогвартс-экспресс находился в своём типичном состоянии — был переполненным доверху. Оставалось неясным, какими такими чудесами магии планировала в него поместиться оставшаяся половина школьников, «спешащая» от замка в темпе, более уместном для пешей прогулки, но Северусу дела до их проблем не было никакого. Он искал место для себя и Лили.

Умело маневрируя между другими людьми, занятыми тем же, он старательно высматривал пустое купе.

На этот раз удача предпочла капитуляцию длительной осаде: совершенно свободное купе нашлось удивительно быстро. И не просто купе, а купе, находящееся в стратегически выгодном положении — в самом конце состава, куда не нагрянут праздношатающиеся гриффиндорцы-младшекурсники или болтливые хаффлпаффки, которых попробуй убеди в том, что их общество не скрашивает его унылую поездку. Ну а от особо настырных гостей какое угодно место не спасет, да, впрочем, и не собирается Северус такой ерундой, как поиск убежища от них, заниматься.

С недавнего времени его соседи по комнате выбирали места поближе к машинисту. Объяснения этому факту он пока не нашёл, да и не искал особо — зачем анализировать привычки болванов, тем более если они не норовят испортить тебе жизнь? Нечего забивать голову излишней информацией, и так разум кипит!

К сожалению, изучать особенности поведения идиотов всё-таки приходилось. Каким бы мастером боевой и защитной магии Северус себя ни мнил, всегда было выгоднее поступить по-слизерински — предугадать намерения противника. Так что он успел вполне неплохо изучить повадки Поттера, Блэка и их подпевал. И иногда это служило спасением от очередного отвратительного розыгрыша.

Каникулы радовали ещё и потому, что наглые, высокомерные рожи Мародеров ещё долго не будут маячить перед глазами. За прошедший год стычки с ними стали случаться чаще, и это порядком достало. Северус всеми фибрами души надеялся, что хоть сегодня ему удастся с ними не пересечься, пусть и наивно было полагать подобное — Мародёры всегда находили его по дороге обратно в Лондон. У них была своего рода традиция — желать любимому «Нюнчику» хорошего лета.

Убрав сундук на полку и устроившись на обитой бархатом лавке, Северус откинулся спиной на стенку и закрыл глаза. Голову вновь заполонили мысли о гриффиндурках, из-за которых он не может позволить себе сейчас расслабиться и хоть немного вздремнуть. А такое желание возникло так же внезапно, как и пришедшая без всякой на то физиологической причины головная боль.

Вероятно, это было следствием общения с сокурсниками — всё же они значительно действовали ему на нервы. Вот Эйдан, паскуда, заломил цену… Можно же было ещё чего-нибудь взять на эти дурацкие два процента! А теперь… теперь ему вновь придётся экономить, считать каждый кнат, если надежды на летние заработки себя не оправдают…

Северус искренне ненавидел свою нищету. Всячески боролся с этой напастью, но она, увы, неизменно оказывалась сильнее.

Осознание собственной бедности было невыносимым. Одно дело — носить потрёпанные мантии, когда перед глазами у тебя то и дело мелькают сокурснички, наряженные по последнему писку магической моды, учиться по частично устаревшим материнским учебникам, наблюдая глянцевые обложки отовсюду, куда ни глянь… Со всем этим Северус научился мириться как с неотъемлемой частью своего бытия, а стоило кому слишком уж увлечься в замечаниях по этому поводу, он неизменно находил нужные слова, а в совсем запущенных случаях — заклинания, чтобы заткнуть зарвавшихся.

Смириться же с другими ограничениями, накладываемыми бедностью, было решительно невозможно. Больше всего тяготила его исследовательскую душу недоступность собственноручной реализации древних рецептов — из соображений воистину заоблачных цен на ингредиенты для них. Попробовать что-то по-настоящему интересное удавалось в основном только тогда, когда Слизнорту как зельевару делали заказ, а профессор, в свою очередь, предлагал своему талантливому ученику должность ассистента, на самом деле перекладывая на его плечи бо́льшую часть работы. А Северус был и не то чтобы сильно против.

Если говорить совсем уж начистоту, то и сами рецепты не должны были попадать ему в руки, но свою тягу к знаниям Северус научился утолять. Да, у него не было возможности выбирать, приходилось довольствоваться тем, что доставалось ему по воле случая — любой на Слизерине знал: хочешь добиться чего-то от Снейпа — тащи ему копию какого-нибудь древнего фолианта. Радовало, что малолетние наследники древних родов редко в полной мере отдавали себе отчёт в ценности предлагаемых ему книг, а потому иногда Северусу попадали в руки настоящие сокровища, за которые в ином случае он бы не то что десяток эссе написал — душу продал бы.

Оттого ещё более завидно становилось, когда он наблюдал за наплевательским отношением своих врагов к предлагаемым им родителями состояниям. Мародёры на регулярных походах скупали по пол-Хогсмида, отдавая особое предпочтение, разумеется, товарам из «Зонко», Поттер — Северус имел сомнительное удовольствие слушать это на совместных с Гриффиндором уроках — постоянно разглагольствовал о приобретённых ему родителями новых мётлах… Поттер…

Северуса не заботило, какую скорость развивает жёрдочка, на которой с неизменно нахальной ухмылкой восседал гриффиндорский попугай: квиддич не лежал в сфере его интересов. Куда бо́льшую алчность пробуждали в нём доступные Поттеру родовые знания. Конечно, вряд ли в библиотеке известной своей светлостью семейства найдется что-то действительно интересное, однако едва ли то же самое можно было сказать про память главы семейства.

Флимонт Поттер был фигурой небезызвестной — Северус с искренним восхищением читал статьи о научных открытиях уже довольно пожилого мага в перепадавших ему иногда по дешёвке выпусках «Вестника зельеварения», а также нельзя было игнорировать тот факт, что давние предки его врага изобрели костерост. Это ж сколько всего было в распоряжении у Поттера! А его отец… наверняка же, обладай сынок хоть каким талантом, тот бы с ним занимался, выдавал древние семейные тайны, уловки…

Северус о таком мог лишь мечтать. Его собственный папаша… что ж, чему-то он, наверное, и мог научить, да только в подобных «мудростях» Северус не нуждался — он своё обучение с отличием закончил ещё в детстве, ему хватило, спасибо.

Ещё более противной, с пониманием всей подоплёки, становилась безалаберность Поттера на уроках, в частности на зельеварении…

Северус тряхнул головой и попытался отвлечься и от гудения в висках, и от мыслей о гриффиндурке. Дабы прийти хоть в какое-то душевное равновесие, он стал планировать, чем бы таким они с Лили могли заняться на каникулах. Хотя в какой-то момент его мысли определённо перешагнули порог реальности, и он самозабвенно предался фантазиям.

В прекрасном мире счастливых грёз, увы, долго не продержишься, когда дверь в твоё купе с грохотом отворяется, являя взору физиономии заклятых врагов.

Стоило только в дверном проёме показаться очкам в круглой оправе, поза Северуса потеряла всякую расслабленность, а пальцы сами собой сжались на рукоятке скрытой под рукавом свободной мантии палочки.

— О, Нюнчик! — мерзко ухмыльнулся Поттер. — Что же это ты, где же твои любимые дружки? Неужели совсем один?

— А ты что, хочешь составить мне компанию, Поттер? — ядовито процедил сквозь зубы Северус. Поттер побагровел: вывести из себя гриффиндорца — задача легче лёгкого.

— Да пошёл ты, Нюнчик!

— Куда это? — холодно поинтересовался Северус, чуть приподнимая бровь. — Это же ты топчешься на моём пороге, а не я.

— Нюнчик, а ты ничего не попутал? — встрял в разговор Блэк.

— Насколько я вижу, — Северус кивнул в сторону Поттера, стоящего прямо в дверном проёме купе, — нет. А теперь — прошу любить и сваливать.

Блэк кинул на Северуса убийственный взгляд, который тот спокойно выдержал. Уж чем-чем, а полными огня взглядами его было не смутить уже давно. Он с удовлетворением отметил Люпина, безуспешно дёргающего шавку за рукав в попытке увести прочь.

— Блэк, подчинись в кои-то веки Люпину, а то у него скоро комплекс неполноценности разовьётся, — ровным тоном предложил Северус. Затем резко добавил: — Проваливайте уже.

— Надеюсь, за каникулы кто-нибудь вырвет твой грязный язык, Нюнчик, — процедил сквозь зубы Блэк, впрочем затем сразу удалившись. Поттер поспешил следом, не преминув перед этим премерзко ухмыльнуться — так, будто всё вышло именно тем образом, каким он хотел. Северус решил не углубляться в особенности восприятия главного гриффиндорского зазнайки — у того в голове явно работали законы, не подвластные пониманию здравомыслящих людей.

Когда дверь за ними закрылась, Северус задумчиво пробормотал себе под нос:

— И тебе того же, шавка. И тебе того же.

С ощутимым чувством облегчения он набросил на дверь слабое запирающее. Сделать это раньше было нельзя — могло только взбеленить Мародёров, они стали бы ломиться, и когда бы справились с этой простейшей задачей, диалог бы наверняка затянулся. А если бы он накинул что-нибудь по-настоящему серьёзное, а он мог, эти безмозглые идиоты бы начали громить поезд Бомбардой, потому что иначе определённо не справились бы, особенно если учитывать их скудные познания в… да вообще во всём.

Поезд тронулся, и Северус невольно задался вопросом, через сколько месяцев столь весёлого общения с Мародёрами, как в последнем семестре, тронется он сам. Резко развернувшись к окну, стал смотреть на стремительно сменяющие друг друга пейзажи.

Мысли медленно, но верно вернулись к Лили. Северус совершенно не понимал, что творится между ними. Не так чтобы явно, но она реже стала искать с ним встречи. Всё чаще их назначал он. Лили часто опаздывала на них, а иногда вовсе отказывалась прийти. Это не могло не удручать. Вот и сейчас — Северус предложил ей, как обычно, поехать вместе, она пообещала, но что теперь? Её всё не было и не было…

Волновался ли Северус по этому поводу? Нет, наверное. Он видел издалека её огненную макушку на станции в Хогсмиде, и пусть не смог подойти, чтобы обмолвиться хоть словом — просто-напросто не успел, — он точно знал, что Лили была в экспрессе. Значит, по этому поводу можно было не переживать: с ней всё в порядке. Она просто не шла к нему. Думал ли Северус пойти её искать? Нет, ещё чего? Облазить весь поезд; не дай Мерлин, снова напороться на Мародёров — ну уж нет!

Так что он терпеливо ждал. Думал, глядя в окно. Сидел закрыв глаза, полностью погружённый в звуки движущегося состава. Потом плюнул на всё и достал книгу — нужно было хоть как-то отвлечься от скапливающегося под рёбрами комка из тревоги и — совсем чуть-чуть — обиды.

 

Лили торопливо шагала по чуть шатающемуся поезду, толкая сундук на тележке и с трудом сохраняя равновесие, в первую очередь — душевное. Глас совести, прежде заглушённый бесконечной болтовнёй подружек, сейчас эхом звучал в ушах. Она невозможно, просто непростительно опаздывала к Севу. А всё из-за того, что слишком уж хотелось наболтаться с Бекки и Марлин напоследок, перед предстоящими месяцами разлуки… Да и разговор вышел весьма продуктивный, она успела наслушаться кучу советов от присоединившейся к ним с подругами старшей Оакби…

Но Сев вряд ли поймёт её в этом и непременно разозлится. В последнее время, наблюдая за ним со стороны, она всё чаще отмечала, что ведёт друг себя ужасно вспыльчиво. Да и на уровне каких-то воистину животных инстинктов у неё возникало желание держаться от него подальше. Вполне возможно, что Сев, давно ищущий способа оградиться от назойливого внимания окружающих, наконец нашёл его и овеял себя неведомой аурой. Если и так, этот метод и на неё очень действовал.

А может, дело было в его угрюмости и закрытости, к которой она, казалось, должна была уже привыкнуть: Сев и в детстве, ещё до Хогвартса, был молчаливие сверстников. Но всё-таки… с каждым годом учёбы на Слизерине — Лили сейчас просто поверить не могла, что, вдохновлённая его детскими рассказами об этом факультете, она искренне думала об учёбе там, — Сев всё реже улыбался, а услышать его смех… Мерлин, его смех… когда она слышала его в последний раз? Может… прошлым летом? От подобного осознания всё внутри похолодело. Странно это — дружить с человеком, самое большее одаривающим тебя улыбкой, а чаще — скупой усмешкой…

Когда с Севом они говорили по душам? Сколько месяцев или… лет прошло с последнего такого разговора?..

С учёбой и подготовкой к экзаменам она совсем замоталась, да ещё и вечные препирательства с соседками по комнате, недовольными её дружбой с «врагом», изрядно действовали на нервы. И Лили поступила, казалось, наилучшим образом — стала меньше создавать поводов для конфликтов.

А сама и не заметила, как за этим всем совершенно перестала понимать, что творится в голове у лучшего друга, которого ещё, казалось, недавно понимала не то что с полуслова — им и взгляда хватало! Сейчас же Сев был для неё «туманным Альбионом», чуть ли не бо́льшим, чем совсем незнакомые люди! Ведь и даже тогда, когда они общались ежедневно, у него всегда оставались тайны.

Так что Лили и представлять боялась, чем Сев занимался все эти месяцы; оставалось только надеяться, что он не успел обзавестись скелетами в шкафу. Они всё же виделись раз в неделю, а то и чаще, но столь короткого общения, тем более в основном занятого обсуждением учёбы, было достаточно для понимания абсолютно любого человека в этом мире, кроме её лучшего друга. Чтобы понять его, казалось, необходима была целая жизнь. И способность влезать в голову, чтобы хоть на мгновение увидеть мир его глазами.

Может, если ей когда-нибудь удастся посмотреть на окружающую действительность с призмы восприятия Сева, она наконец сможет понять некоторые особенности его поведения? Таких было предостаточно. Иногда бывших в пользу, чаще — во вред. Порой просто излишних.

К какой категории относить его привычку накладывать запирающее на купе, Лили всё не могла решить, потому что, с одной стороны, это определённо было странно и выглядело параноидально, а с другой — сегодня, например, лишь благодаря этому она безошибочно определила его местоположение, не прибегая к необходимости заглядывать в каждое купе. Если бы ей пришлось заниматься этим, с другом они встретились бы не раньше остановки поезда на Кингс-Кросс. В этом году Лили много времени уделяла общественной деятельности и налаживанию контакта с учениками — ей очень хотелось в следующем году сверкать значком старосты, и она делала всё, чтобы именно её сочли достойной подобной чести. Итогом трудов стало обретение ещё более широкого, чем прежде, круга знакомых, а потому, начни она заглядывать в разные купе, с каждым пришлось бы обмениваться доброжелательными фразами. А это заняло бы вечность!

Нужное купе обнаружилось в самом хвосте состава, и Лили мысленно прокляла Северусову любовь к забиванию в конец: так как они с подругами ехали ближе к началу, ей пришлось тащиться с тяжеленным сундуком чуть ли не через весь поезд!

Лили вызвала Темпус и нервно прикусила губу: всего три часа до момента, как они прибудут в Лондон! Сев её убьёт! И как она умудрилась настолько задержаться?

Собравшись с духом и даже чуточку приготовившись к справедливому недовольству друга, Лили тихо постучала в дверь его купе. Прошла пара мгновений, прежде чем дверь призывно отворилась сама. Потеряв всю едва зародившуюся в ней смелость, она, не смея поднять на Сева глаз, молча проскользнула в купе и отлевитировала багаж на предназначенную для него полку.

Затем, усевшись напротив друга, шумно выдохнула и наконец посмотрела на него. Сев, до того сидевший неподвижно, взмахнул палочкой, даже не отрывая взгляда от книги. Повинуясь его магии, дверь в купе со стуком захлопнулась, что-то — очевидно, замок — щёлкнуло, а потом воздух на мгновение завибрировал, и тусклый голубоватый свет очертил контур двери, тут же погаснув. Опустив палочку и неуловимым движением спрятав её в рукав, Сев безучастно перелистнул освободившейся рукой страницу в каком-то ветхом фолианте. Казалось, её появление в купе его совершенно не заботило, лицо не выражало ничего, лишь глаза скользили по строчкам и сосредоточенная складка пролегла меж бровей. Может, причиной её возникновения был мудрёный текст научного талмуда, а может, она заключалась в сидевшей напротив чтеца безмерно смущённой и ужасно пристыжённой девушке.

— Сев? — наконец тихо позвала Лили.

Тот молча закрыл книгу и, отложив её в сторону, откинулся назад, глядя на неё одним только едва приоткрытым глазом. Поза его выглядела расслабленной, даже слишком.

— Ты обиделся, что ли? — страшась предстоящего ответа, робко спросила она.

— Нет, Лили, с чего бы это мне обижаться? — Сев горько усмехнулся и скрестил руки на груди. — Не знаешь?

— Ну прости, Сев! — затараторила она. — Я правда пыталась вырваться к тебе, но… мы же с девчонками расстаёмся на целое лето, а с тобой будем видеться каждый день!

— Это, увы, не умаляет того факта, что ты обещала прийти, а я ждал. — Сев говорил абсолютно ровным тоном, но не глядя в глаза. Лили невольно почувствовала себя проштрафившейся первоклассницей, которую строгий школьный учитель отчитывает за проступок. Впрочем, проступок-то и вправду был, но ощущение, что тебя отчитывает лучший друг, было… странным и не сказать чтобы приятным.

Лили не представляла, что может сказать ещё, как оправдаться. Но Сев смилостивился над ней и прервал эти страдания. Глубоко вздохнув, будто с чем-то для себя смирившись, он с явно вымученной улыбкой произнёс:

— Ладно, давай не будем об этом.

Между ними вновь повисла неловкая пауза.

— А что ты читал? — нарушила затянувшееся молчание Лили.

Сев вздрогнул и тут же перевёл взгляд на недавно отложенный фолиант.

— А… Это книга про виды тёмных артефактов, методы их обнаружения и обезвреживания. — Он ответил почти сразу, хотя от внимания Лили не укрылось то, что прежде чем всё-таки произнести это, друг сосредоточенно нахмурился, видимо принимая какое-то решение. Скорее всего, книга была не так проста — вернее, не так чиста, как Сев описывал. Лили бы попробовала выведать подробности, а выведав, обязательно бы его обругала за интерес к всяким запретным областям магии — даже спустя годы она всё не теряла надежд вправить Северусу мозги, но сейчас определённо был не лучший момент для нравоучений.

Стоило порадоваться, что она сама легко отделалась, и, не зная, что может спросить об этой книге, чтобы завязать диалог — а Сев, видимо серьёзно задетый её опозданием, брать инициативу в свои руки не спешил, — Лили предложила первое, что пришло в голову:

— А почитаешь?

— Не самая подходящая книга для чтения вслух. Слишком много научных терминов.

— О, ты бы предпочёл, чтобы я подекламировала письма Петуньи? — съехидничала Лили. — «Магия — зло» и все такое? Думаю, тебе было бы интересно послушать.

Сев ожидаемо скривился.

— Мерлин упаси! Пусть её россказни остаются между вами.

Лили захихикала.

— Так почитаешь? — повторила она свою просьбу, отсмеявшись.

Сев пожал плечами.

— Почему бы и нет?

Он раскрыл книгу на первой странице и погрузился в чтение, то и дело прерываясь, чтобы объяснить ей некоторые особенности описываемой теории.

Лили невольно засмотрелась на друга. Как же менялось лицо Сева, когда он заинтересовывался чем-либо! Каким азартным огнём загорались его глаза! Как менялся его голос, обычно такой ровный и бесстрастный, а если и нет — сочившийся желчью. Сейчас же он был полон воодушевления. Взгляд Лили скользил по нему, и она даже забывала слушать — просто смотрела в знакомое лицо, заново запоминая каждую черту, каждую трещину на искусанных губах…

Лили отчаянно пыталась увидеть в этом парне, сидящем перед ней, друга из детства. Любознательного мальчика, единственной целью которого было узнать как можно больше обо всём, что касалось казавшегося им тогда таким далёким и прекрасным мира магии.

Эта натура в нём не исчезла; Лили знала: он продолжал быть таким же любопытным. Только вот он перестал это показывать, будто стыдясь.

В остальном же… он стремительно менялся, и изменения эти Лили, мягко говоря, не радовали. Сев стал скрытнее, всё чаще сталкивался лбами с Мародёрами… В такие моменты он был воистину страшен: ледяной блеск в глазах, сталь в голосе, которым он произносил заклинания… Ещё более пугающе — когда он колдовал невербально. Полная непредсказуемость, искрящийся от магии воздух… Всё это, в довесок к гордо выпрямленной напряжённой спине, в повседневной жизни почти всегда сгорбленной, создавало поразительный, пронимающий до дрожи эффект. Ну, по крайней мере на неё это действовало именно так. Поттеру и Блэку же, как всегда, было побоку.

Никто не мог отрицать — Сев был, безусловно, талантлив для своего возраста. Не многие четверокурсники даже изредка могли похвастаться тем, чем он пользовался на повседневной основе.

Когда друг в конце прошлого учебного года только начинал обучаться невербальным чарам, он и ей предлагал поучаствовать в тренировках. Лили согласилась, но дело совершенно не двигалось с места, поэтому она не стала тратить на это силы, здраво, как ей показалось, рассудив, что лучшим будет начать, как и все, на шестом курсе.

Вынырнула она из своих мыслей, только когда Сев с тихим хлопком закрыл книгу и отложил её.

— Лили, ты в порядке? — спросил он, пристально всматриваясь в её лицо.

Лили чуть тряхнула головой.

— А?..

— У тебя взгляд какой-то мутный… Голова не болит, не кружится?

— Да нет, Сев, всё хорошо, — она слабо, успокаивающе улыбнулась. — Я просто заслушалась. Ты прав, текст сложный.

Сев скептически посмотрел на неё с полминуты, но, так и ничего и не сказав, отвёл взгляд к окну.

— О, почти приехали, — выдохнул он, вставая и потягиваясь.

Когда Сев сел обратно, Лили спросила:

— Какие планы на лето?

Друг отчего-то недовольно поморщился, но всё же ответил:

— Как обычно, в общем-то… Маме помочь надо будет, если, конечно, попросит… А так… домашние задания, зелья…

— А отдыхать ты планировал? — в шутливом упрёке нахмурилась Лили.

— Естественно, — фыркнул Сев. — У меня ближе к концу лета появятся ингредиенты из Египта, я смогу…

Она невольно засмеялась, закрыла рот ладонью, чтобы подавить неуместный приступ веселья, но потерпела в этом неудачу.

— Что не так? — В голосе друга отчётливо звучало недовольство.

— Сев, я всё понимаю, — она подняла руки в примиряющем жесте, — но под словом «отдых» редко подразумевают изучение свойств скарабеев в зельеварении.

Он хмыкнул.

— Почему сразу скарабеев?

— А ты утверждаешь, что я ошибусь, если скажу, что в твоём списке они есть?

Он прищурился, потом закатил глаза и тихонько хохотнул.

— Не ошибёшься. — Он закинул ногу на ногу и подпёр подбородок ладонью. — Попробуешь угадать остальные ингредиенты? — В его голосе прозвучал искренний интерес.

Лили задумалась. Что она знала о Египте?..

— Лепестки водяных лилий? — Чуть помедлив, Северус кивнул. — Лотоса? — Снова кивок. Лили судорожно перебирала в голове варианты, она сама загорелась этой игрой. — Засушенная эшта? — Очередное попадание. — Порошок из скорлупы яиц фвупера?

Сев еле заметно вздрогнул, и взгляд его изменился. Теперь он смотрел на неё оценивающе, будто сомневаясь, стоит ли отвечать. Вопрос и вправду был довольно провокационный — зелья с использованием этого порошка обычно были ментального воздействия, в большей или меньшей степени дурманящие. Впрочем, в ответе Лили уже не нуждалась.

— Северус, ты серьёзно?! — Она напрочь забыла про своё решение не распекать его сегодня. Это было уже выше её сил!

— А что такого? — занял оборонительную позицию Северус.

— Это же…

— …совершенно нормальный ингредиент, — перебил он её менторским тоном. — Не запрещённый, к твоему сведению.

— Северус, мы оба знаем, что это за ингредиент. Я не дура.

Северус смотрел на Лили, и раздражение боролось в нём с искренним восхищением. Да, Лили определённо не была дурой. В этом была её прелесть — она тоже любила учиться, была хорошо эрудированной, с ней всегда легко находились темы для обсуждения… Но в этом же иногда и заключалась главная проблема. Как сегодня.

— Я никогда не считал тебя дурой, — парировал он. — Хотя иногда ты ведёшь себя подобающе. — Колкость вылетела сама собой. Северус даже не понял как.

Лили приоткрыла рот в возмущении и пару раз недоумевающе хлопнула ресницами, ошарашенная его неожиданной, как она не знала — для них обоих, — грубостью.

— Ну спасибо! — зашипела Лили. — Конечно, это я веду себя как дура! А твои переходы на личности — это вполне нормальный способ вести дискуссию!

Аналитик внутри Северуса невольно возликовал, хотя ситуация была не самой подходящей для подобных чувств. И всё же… «Лили, Лили, Лили… Как же ты иногда умеешь сказать именно то, что нужно!» Ведь и вправду — пусть невольно, но перевёл на личности, и она уже не дуется на него из-за вопросов морали и этики… По крайней мере сейчас.

Как успокаивать Лили в таких ситуациях, он знал. Оставалось подождать, пока она вывалит на него всё, что думает о его невыносимом характере, и конфликт будет исчерпан. Пусть позже, уже летом, они наверняка и вернутся к обсуждению дурацкого порошка.

Да, ему хотелось попробовать изобрести что-нибудь наподобие зелья болтливости, так сказать «Жидкий Конфундус», но вообще… вполне можно было попробовать этот бесценный ингредиент добавить в рецептуру обезболивающего… Записать бы мысль…

Северус знал, что обладал неприятной, по мнению окружающих, чертой: он вполне мог задуматься о чём-то его занимавшем настолько, что полностью абстрагировался от внешнего мира. Вот и сейчас, вернувшись в реальность, он чуть было не призвал с помощью Акцио из сумки пергамент и писчие принадлежности — оставить заметку для эксперимента. Тем временем Лили продолжала на него шипеть, и Северусу не следовало отключаться — необходимо было подгадать момент и вставить в её тираду что-то нейтральное.

— Ты понимаешь, Сев, — он обрадовался, хотя никак этого и не показал внешне, услышав сокращение — знак, что Лили успокоилась и продолжает лишь из вредности, — что твоё поведение — это самое настоящее пособие по тому, как не стоит вести себя с людьми?

Северус понял: время пришло.

— О, прости, великодушная, — он сделал преувеличенный поклон, — до этого момента я пребывал в неведении. Может, тебе стоит выпустить свод правил: «Как вести себя Северусу Снейпу с людьми и Лили Эванс в частности»?

— Тебе нужно будет выучить его наизусть! — недовольно фыркнула Лили, но на этом её запас злобы, видимо, истощился. Теперь она вновь хихикала. — Мне следовало составить его ещё в первый год нашего знакомства.

— Серьёзное упущение, — нарочито сокрушённо покачал головой Северус.

— Знаешь, мне иногда кажется, что ты специально ведёшь себя так отвратительно, — невозможно проницательно поделилась Лили.

— Если планируешь продолжать читать мне нравоучения, делай это в алфавитном порядке, — посоветовал Северус, ухмыльнувшись. Он уже инстинктивно понимал, что опасность миновала.

— Как же ты меня достал… — Лили устало, почти обречённо выдохнула и продолжать не стала.

Можно было расслабиться: она успокоилась. Иногда Лили примеряла на себе роль вечно недовольной мегеры, но, по мнению Северуса, та ей нисколько не шла, и лично ему всегда нравилось, когда возвращалась обычная подруга — весёлая, лёгкая, как пузырики в шампанском, солнечная…

Надо было чем-то заполнить вновь повисшую паузу. Лили, раскрасневшаяся, всё ещё тяжело дышащая, наблюдала в окно пригород Лондона и разговор начинать явно не спешила. У Северуса в голове вертелась колкая фраза, что и ему не мешало бы составить свод правил для неё, первым пунктом в котором стоило поставить «Не опаздывать на три с половиной часа», но начинать новый спор, а тем более пристыжать Лили не хотелось.

Хотелось чего-то светлого… Что ж, у него же как раз рядом лучик, выходец из мира, в котором нет места тьме. Чем этот мир, недоступный ему, интересно, порадует на этот раз?

— А каковы твои планы на лето, Лилс?

Лили оторвалась от созерцания окрестностей, задумчиво прикусила губу.

— Ну… мы с Туни, как всегда, поедем на пару недель к бабушке… Больше поездок вроде не планировалось. Разве что мама с папой порадуют каким-то сюрпризом. Они такое любят, ты же знаешь.

Северус мысленно попросил у высших сил, чтобы старшим Эвансам в голову ничего подобного не взбрело. Ему всякий раз, когда Лили уезжала, становилось ужасно одиноко. Он искренне ненавидел две недели, что она проводила у своей бабушки, и добавлять к ним ещё одну, что их семья проведёт в путешествиях, не хотелось до одури.

— Знаешь, Сев, несмотря ни на что… я рада этому лету, — неожиданно поделилась Лили. — Надеюсь, оно будет хорошим.

Северус задумчиво посмотрел на неё. Вряд ли его лето будет таким уж хорошим, но тот факт, что проведёт он его почти полностью вместе с ней… покрывал многие минусы.

— Оно таким и будет, — машинально согласился Северус, не отрывая взгляда от подруги. Зрелище почему-то завораживало, хотя выглядела Лили совершенно обыкновенным образом… Тряхнув головой и прогнав неожиданное наваждение, он сменил тему: — Ладно, давай уже собираться, надо проверить, не забыли ли ничего.

Северус подал ей руку, Лили приняла помощь, поднялась, и они стали собирать свои вещи, упаковывать те, что выложили, обратно в сундуки. Оба решили не переодеваться и остались в школьной форме, просто убрав всё лишнее.

Поезд остановился как по заказу, едва они закрыли сундуки.

— Приехали, — констатировала очевидное Лили и уже потянулась к ручке дверцы, как Северус схватил её за ладонь, впрочем тут же отдёрнув руку.

— Давай подождём, а? А то там наверняка толкучка… — на всякий случай пояснил он, кляня себя за то, что дёргается как обожжённый, стоит ему только до неё дотронуться.

— Хорошо, давай.

Лили опустилась на место рядом.

— А ты, Сев, рад, что лето начинается? — вернулась она к едва закрытой теме.

— Оно уже целый месяц как идёт.

Лили рассмеялась.

— Я в курсе, Сев, но…

— Понял, — перебил Северус её. — Да, я рад. Нам стоит отдохнуть, в следующем году СОВ.

— Точно, — Лили сморщила носик. — Замучаемся, наверное?

— Обязательно, — Северус ухмыльнулся. — А вообще — не думаю. Тебе не о чем переживать, ты же хорошо учишься.

— Не думаю, Сев. Это же не просто итоговые экзамены за год.

— Всё будет нормально, Лили. Точно. Сдашь. — Только подруга успела счастливо улыбнуться, Северус поспешил спустить её с небес на землю: — А вот на седьмом курсе я тебе такого обещать не буду, там как раз, говорят, свихнуться можно, пока подготовишься.

Лили чуть побледнела, и это не укрылось от его внимания.

— Рано переживаешь. Отложи это на два года.

— Ладно, раз уж ты говоришь мне поступить так, — закатив глаза, Лили сделала нарочито полный смирения поклон. Да, излишняя театральность в жестах определённо была их общей чертой. Впрочем, чего ещё друг от друга не понаберёшься, за шесть-то лет дружбы. — Основная волна прошла вроде бы, пойдём?

Северус кивнул и поднялся на ноги. Коридоры действительно почти опустели, и они, забрав из багажного отделения клетку с совой Лили, без проблем выбрались на перон.

Там их, а точнее Лили, уже ждали родители.

— Лиличка! — радостно позвала дочь миссис Эванс, махая им рукой. Когда они уже подошли, она приторно приветливым тоном добавила: — Здравствуй, Северус.

— Мама! — Лили бросилась к ней в объятия.

— Здравствуйте, миссис Эванс, — поздоровался в свою очередь Северус. Затем кивнул отцу Лили: — Мистер Эванс.

— Здравствуй, Северус, — подал голос мистер Эванс, уже в свою очередь крепко обнимающий дочь. Когда та отстранилась и стала озираться, явно ища кого-то в толпе, он пояснил: — Петунья, к сожалению, не смогла приехать. Слишком занята на подработке, бедняжка.

Лили понимающе кивнула.

— Ничего страшного, пап, — прошептала она отцу. Северус отчётливо расслышал проскользнувшие в её голосе тоскливые нотки — Лили всегда расстраивалась, когда у сестры не получалось, а скорее — не появлялось желания встретить её на вокзале. Отношения между ними всегда были натянутыми, но Лили всё не теряла надежд сблизиться с сестрой, в то время как Петунья всё больше отдалялась.

— Пойдёмте уже на электричку? — поторопила всех миссис Эванс. — Мы ещё можем успеть, а иначе придётся ждать следующую.

Они поспешили к платформе, от которой отходила электричка до Коукворта. Северус уже который год ездил вместе с родителями Лили. Мама провожала его на Хогвартс-экспресс и забирала с него лишь дважды, оба раза на первом курсе, а дальше, чтобы сэкономить лишние пенни на билетах, он стал ездить сам.

Они, к неизмеримому счастью Северуса, успели, и им не пришлось гулять вместе ещё час. Эвансы имели удивительную способность — изрядно выматывать бесконечными глупыми вопросами, и Северусу вполне хватало необходимости ехать в их компании до Коукворта.

Время в пути пролетело незаметно и даже весьма комфортно для Северуса. Эвансы сегодня были почти молчаливы, слушая рассказы Лили, и он был чрезвычайно за это благодарен судьбе. Когда они вышли с платформы и пришло время расходиться, подруга спросила его:

— Сев, а давай встретимся не завтра, а послезавтра? Я думаю, мне один день понадобится на разбор вещей и… адаптацию. Ну, знаешь, с родителями и с Туни столько всего надо обсудить… Ты не против?

Северусу как будто вонзили клинок под дых. Вновь она откладывала встречу, прямо как там. А он-то наивно думал, что дело в её пустоголовых подружках…

Почему-то в оправдание про вещи и семью верилось с трудом, со всем этим можно было справиться и быстрее… Можно было, если имелось желание.

— Не против, Лили, — выдавил он из себя. А что было делать? Только согласиться. — Тогда до послезавтра.

Получив ответные слова прощания, Северус направился в сторону Паучьего тупика.

Родной дом встретил его привычным запахом затхлости и сырости. И витавшим в воздухе ощущением безысходности. Северус резким движением провернул во входной двери ключи, всегда хранящиеся во внутреннем кармане сундука.

— Мам? — спросил он тишину дома, заходя внутрь. Из кухни послышались приглушённые шаги, и в проходе показалась Эйлин Принц.

— Северус! — вскрикнула она, по-настоящему радостно улыбаясь.

Мать стремительно подошла и тут же заключила его в кольцо из своих рук. Северус обнял её в ответ. Он тоже соскучился…

Наконец они опустили руки. Эйлин сделала шаг назад, пристально всмотрелась в его лицо. Конечно, он ведь изменился за эти месяцы, вырос. А она…

Она заметно похудела с момента их последней встречи, новые морщины пролегли на лице. Время никогда её не щадило.

— Отец дома? — спросил Северус шёпотом. Мать кивнула в сторону кухни. Северус чуть насторожился. Затем поставил сундук у тумбочки в прихожей и, разувшись, направился на кухню.

Тобиас встретил его язвительной ухмылкой.

— О, приехал.

— Здравствуй, отец, — холодно поздоровался Северус, презрительно глядя на кружку в его руке, до краёв наполненную алкоголем, судя по запаху — белым сидром.

Чуть постоял, раздумывая, что сказать ещё. С отцом ему нечего было обсуждать. Если что-то действительно похожее на нормальные отношения между родителем и ребёнком и проскальзывало в их с Тобиасом взаимодействии, это определённо случалось слишком давно. Сейчас же они были чужими, более того — не испытывающими друг к другу и толики приязни людьми.

Между ними зияла пропасть, через которую ни один из них не видел смысла строить мост. Они просто мирились с фактом вынужденного проживания под одной крышей, оба с нетерпением ожидая лишь одного — окончательного и бесповоротного съезда Северуса. Каждый винил в образовании этой пропасти разные вещи: один — дьявольское колдовство, другой — алкоголизм, ставший причиной нищеты и разрушивший семью, лишивший ещё давным-давно одного мальчишку счастливого безоблачного детства, так красочно описываемого в глупых сказках.

— Проваливай уже! — видимо, устав от молча пялившегося на него отпрыска, рыкнул Тобиас и махнул свободной рукой в сторону выхода из кухни.

Северус, не скрывая своей радости от того факта, что разговора удалось избежать, облегчённо выдохнул, поспешно кивнул и удалился. Неприятных сцен с полупьяным отцом он миновал, и слава Мерлину. Большего Северус и не ожидал, а на всякие слащавости вроде праздника в честь возвращения «любимого сынули» он не надеялся и в конце первого курса, не говоря уже о том, что сейчас.

Этот краткий диалог с отцом даже показался бы необычно спокойным и вежливым, если бы не пробормотанное Тобиасом под нос:

— Ещё два месяца будет глаза мозолить…

Северус ухмыльнулся в ответ, хотя отец, конечно, не видел: парень уже успел развернуться к нему спиной и выйти в коридор. Он взмахнул палочкой и отлевитировал сундук на второй этаж, в свою комнату. Запрет на магию для несовершеннолетних в доме волшебницы был не более чем пустым звуком.

Северус предвкушал прекрасные два месяца почти свободы с магией, зельями и… Лили. Пусть та и отложила прогулку на день. Пусть всё между ними в последнее время было как-то не так.

Вставать не хотелось. Разрывать момент блаженной неги, выползать из под тонкого, старого, в некоторых местах дырявого, но несмотря на все эти очевидные недостатки исправно греющего одеяла, разминать затекшее от непривычно твёрдого — на контрасте с хогвартскими удобствами — ложа тело… Зачем?

Как прекрасен момент пробуждения, когда не надо сломя голову бежать в ванную — быстрее, быстрее, пока не заняли сокурсники! — умываться, а потом с не меньшей прытью буквально впрыгивать в школьную форму и нестись в почти пустующий пока Большой зал. Там уже можно снова расслабиться и, не так уж спешно поглощая завтрак, параллельно читать очередную, уже неизвестно какую за жизнь книгу — ради чтения же вскочил на час раньше необходимого, — совсем не отвлекаясь на ещё тихий ропот чужих голосов… И всё же и такие моменты относительного комфорта — если, конечно, предварительно не засиделся до первого или второго часу с тем же дракловым фолиантом в постели и голова не валится с плеч, слишком тяжёлая, чтобы держаться на хрупких позвонках, — не вечны.

Зал наполняется, принося ненавистный шум отчего-то вечно до тошноты переполненных радостью голосов, приходится закрывать вновь увлёкшую книгу, смотреть на всё ещё полную тарелку, со смиренностью осознавать, что вновь позабыл о первостепенном предназначении завтраков… Хватать со стола какой-нибудь фрукт или булку, трансфигурировать из салфетки сомнительное подобие пакета и до самого вечера довольствоваться этим… Обеды Северус пропускал почти всегда — гвалт был невыносим.

Сегодня никуда спешить было не нужно. Ни уроков, ни запланированных встреч… Воспоминание об отложенной Лили прогулке вспыхнуло в сознании, но не обожгло. Сейчас ему нет никакого до этого дела. Да, он уже не во сне, но пока ещё и не вернулся в действительность, застрял где-то между… И ему здесь до удивительного хорошо.

Реальность вытягивала из тёплых объятий сна, разгоняла благословенный морок в сознании. Северус перевернулся на кровати, плечо ощутимо стукнулось о стену — его домашняя постель не отличалась не только мягкостью, но и королевскими размерами, но главным было не это — нос ткнулся в мягкую подушку, и на секунду мир вновь покрылся сладкой поволокой.

Интересно, который час… Сесть бы, наколдовать Темпус… План проваливался на первом пункте. Сесть было не в его силах. И всё же любопытно…

На первом этаже раздались тяжёлые шаги — такие громкие, будто специально. Когда-то ему даже казалось, что под этими ногами и земля приходит в движение. Впрочем, мир при их звуке тогда начинал трястись по совершенно иной причине — это дрожали его собственные коленки. Сейчас давно привыкшее к ощущению опасности сердце оставалось безразлично, даже не трудилось ускорить свой ход. Тот страх остался в детстве.

Как и возможность валяться в кровати до обеда. В гробу полежит.

Северус перевернулся на спину, чуть полежал неподвижно, не желая утверждать с таким трудом дающееся решение. На первом этаже хлопнула дверь — отец ушёл. Глаза всё-таки пришлось открыть. Закопчённый потолок — Северус уже успел забыть, насколько он грязный. Вчера как-то и не посмотрел. Взгляд — мутный, но всё же — скользнул ниже, проясняясь с каждым мгновением. Знакомые стены с потрескавшимися обоями… Дом, милый дом, право. Привыкший к анализу мозг отметил: удивительно светло. Часов одиннадцать, наверное…

Видимо, только этот факт и спас его от утренней мигрени. Во сколько же он вчера, точнее уже сегодня — небо тогда начинало светлеть — лег?

Вечером накануне Северус, поддавшись привычно пришедшему вечером приливу сил — его организм ни в какую, даже после месяцев в Хогвартсе, когда он придерживался режима неизменно ранних подъемов, не желал перестраиваться — принялся разбирать вещи. Перекладывая новообретённые копии книг, он одновременно обновлял стабилизирующие чары на них — чтобы, не приведи Салазар, не рассыпались, не растворились в воздухе с таким трудом добытые знания. Пусть все они уже и хранились в самом надёжном месте — в его голове, приятно будет когда-нибудь их перечитать. Когда у него будет специально отведённое для них место, когда книг у него будет не сотня — тысяча, а может, и больше…

Помимо того, что занятие было довольно энергозатратным — заклинание было не простым, а для большей длительности воздействия он его и модернизировал ещё в прошлом году, отчего оно стало совсем капельку тёмным, а оттого более выматывающим, — Северус ещё и брался каждую книгу пролистать, а когда взгляд цеплялся за отдельные строчки — дело и вовсе затягивалось…

Сейчас он даже не рискнул бы предположить, во сколько в итоге покончил со всем этим. Когда Северус поднялся-таки с постели, стал очевидным факт: вчерашнее колдовство не обошлось ему даром. Перед глазами зарябили тёмные пятна, он даже для благонадёжности сел обратно на кровать. С этим надо было срочно что-то делать: да, сегодня ему не предстоит прогулка с подругой, но это же не значит, что теперь весь день можно отлёживаться?

Ему, между прочим, было чем заняться! Целый свободный день! Эту возможность нельзя было упускать, у него на это лето огромные планы… Да, он хотел недельку отдохнуть после загруженных учебных месяцев, но раз уж всё сложилось так… почему бы и не сегодня?

Простое «Акцио» — и вот уже пальцы сжимаются вокруг спасительного флакона. Бодрящее… сколько же он его уже наглотался за эти месяцы? Эксперименты с собственной магией не проходили бесследно, необходимо было восстанавливаться, а то на уроках будет считать сов⁽¹⁾. Скоро так и побочки начнутся, привыкание… Впрочем, он принимал снадобье собственного изготовления — усовершенствованное, — так что это ему не сильно и грозило. Если только совсем уж не увлечётся.

Зелье подействовало ожидаемо быстро, прилив сил разогнал по венам молодую кровь, магия родной волной разлилась по телу. Рябь прошла, сознание прояснилось.

На рутинные утренние задачи он потратил рекордно малое количество времени, хотя особо и не торопился. Для закрепления результата принял холодный, почти ледяной душ. От сонливости не осталось и следа.

На кухне, когда Северус туда спустился, уже была мама — совершенно по-магловски жарила оладьи на воде.

— Доброе утро, мам.

Мать повернулась и улыбнулась ему.

— Доброе, Северус. Будешь? — она показала лопаткой на стопку готовых оладий.

— Да, спасибо, — Северус неуверенно взял парочку. Пожевав, не слишком искренне сказал: — Очень вкусно.

— Спасибо, — отозвалась мама на его похвалу, хотя взгляд её выдавал очевидный скепсис.

Северус опустился за стол и принялся за второй оладушек. Глаза его сами по себе скользили по фигуре матери, отмечая всё новые и новые, по, вероятно, счастливой случайности не отмеченные ещё вчера детали.

Вид новой полоски седины в некогда чернильно-тёмных волосах неприятно похолодил душу. Но этому ещё можно было найти оправдание — годы никого не щадят, всегда берут своё… Разве что к его матери они жестоки более обычного.

Стоило цепкому взору зацепиться за тусклую, но отчётливую синеву на предплечье, в жилах вскипела кровь. Место ледяной пустоты в груди тут же заняло адское пламя. «Помолился бы ты, батюшка, за свою удачу…»

Северус не был уверен, что, будь Тобиас сейчас дома, он бы не сорвался и не натворил дел. А до возвращения родителя он успеет успокоиться, вернуть себе утерянный было контроль над собственными эмоциями…

Силой заставив себя проглотить вставший поперёк горла комок распробованных наконец оладий, Северус бесшумно поднялся и подошёл к матери. Когда его пальцы сомкнулись вокруг точёного запястья, она непроизвольно вздрогнула.

— Северус?

Он не ответил. Вытащил из кармана школьных брюк, которые с утра предпочёл джинсовым шортам, что обычно носил летом, палочку, занёс её над бледной кожей, на которой неуместными, порочащими, грязными пятнами разлеглись несколько небольших синяков — как от захвата. Нараспев начал читать заклинание, много раз отточенное на самом себе. Мать дёрнулась, прошипела ему в лицо что-то явно протестующее, но Северус не разобрал слов: магия требовала полной концентрации на процессе, и раз уж начал — доводи дело до конца. Когда предплечье очистилось, Северус ещё с минуту продолжал читать заклятье, затем древний наговор прервался.

Не полностью ещё вернувшееся в действительность сознание отметило, что целительские чары неожиданно почти не ослабили его самого. Может, по книгам Северус и мог изучить инкантации, отточить до безупречности произношение, а на практике научиться добиваться необходимого результата, но именно этот вид магии непременно выжимал его досуха. Тут необходим был учитель — и то даже при наличии оного освоить эти чары удавалось не всем. Даже тот уровень, каким обладал Северус — основанный на самопожертвовании или же жертвоприношении, — считался достаточно высоким. Поэтому обычно пациентов и лечили зельями. Сегодня же…

Быть может, эффект от Бодрящего, если так — весело же ему будет, когда действие зелья прекратится! Возможно, синяки, тем более такие, уже не свежие — слишком просто, чтобы вымотать его. Он же обычно лечил этим наговором кое-что посерьёзнее…

— Северус, ещё раз сотворишь нечто подобное, я у тебя, как у какого-то безмозглого дошкольника, палочку заберу! — Черные глаза сверлили его не столько с укором, сколько с тревогой. Однако он не ощущал стыда за содеянное, не клял себя за пустую трату сил; несмотря на то, что вряд ли матери синяки доставляли очень уж большой дискомфорт, эти уже явно были лишь внешними. Его заполняло облегчение: с самого детства невыносимо было смотреть на «подарочки» Тобиаса, оставляемые матери после очередного семейного скандала. Благо сейчас он научился от них избавляться.

Северус проигнорировал её угрозу. Врать о том, что, если с ней что-то случится, он не бросится её лечить, не хотелось, а спорить… Уж как-нибудь без него. Тем более мать раздражать не стоило. Ему кое-что было от неё нужно. Впрочем, для этого ещё стоило подождать, пока она успокоится, остынет.

Мама, так и не дождавшись ответа, отвернулась от него к плите, плечи её ссутулились будто сами собой под невидимым грузом. Да, может, ему сейчас и стало бы обидно, не будь привычной такая реакция на помощь, на какое-никакое проявление поддержки, хотя, право, хотелось наорать, напомнить, по чьей инициативе её дом похож на свалку, почему вся её жизнь похожа на страшные сказки, какими запугивают — и не зря! — малолетних чистокровных девиц, но не ему же попрекать, верно? Да и толку — ноль. Может, в детстве, будучи наивным недоростком, он и мог лезть к ней с этим, устраивать недостойные истерики… Сейчас он вырос. Ему остаётся лишь пострадать в этом ненавистном доме ещё три лета, а потом…

Северус не знал, что потом. Куда пойдёт после окончания Хогвартса. Предполагал — чем, но не догадывался — сколько будет зарабатывать на жизнь: оплату жилья, пропитание… Лишь одно было точно — ноги его в этой халупе не будет. Найдёт другое место, чтобы видеться с матерью. Любое другое.

Опустив взгляд, расцепив прежде ещё державшие её запястье в захвате пальцы, Северус отступил назад и уселся на прежнее место, равнодушно скользнув взглядом по тарелке с оладьями. Еда больше не привлекала. Впрочем, и до этого она не сильно его интересовала.

Через какое-то мгновение мать покончила со своим занятием, выключила горелку — повезло, что когда он принялся её лечить, сковорода была пустой и ничего не подгорело, — и опустилась на стул рядом с ним. Рукой она подпёрла подбородок — Северус отметил это боковым зрением, но поднять взгляд на неё он отчего-то всё ещё не мог, так что не знал и того, куда смотрит она сама.

— Как дела в школе? — разорвал тишину тихий вопрос.

Северус оторвался от созерцания паука, плетущего на мутном окне свою паутину; переборов себя, встретился глазами с матерью.

— Конкретно у меня или обстановка в целом? — уточнил он.

— У тебя. Как с учёбой?

— Как обычно.

Повисла пауза. В последнее время его диалоги на них прямо богаты. Может, излишняя болтливость Эйдана не так уж и плоха? Лучше уж пустое трещание, нежели такое невыносимое безмолвие. Впрочем, Эйвери умел трещать так, что высшим благом казался момент, когда он наконец затыкался. Только если те моменты затишья Северус обожал, ценил, чуть ли не боготворил — наконец появлялась возможность вновь сосредоточиться! — то к другим у него складывалось совершенно иное отношение…

Вот сейчас — что ему обсуждать с матерью? Спросить, как прошёл для неё этот месяц с момента последнего их обмена письмами? А вообще не месяц, а весь год — на каникулы он никогда домой не возвращался, а те скупые строчки, что она ему посылала, отнюдь не были щедры на подробности. Впрочем, он их прекрасно знал и без её письменного подтверждения. Мамина жизнь была до ужаса однообразна, он бы даже сказал — циклична.

— Много домашних заданий задали? — задала следующий вопрос она.

— Достаточно. — Северус пожал плечами. По правде говоря, он пока и список не открывал, но какая разница? Вопрос-то всё равно дежурный.

— Не хочешь ещё? — она кивнула на тарелку с оладьями, которые с его появлением не так уж значительно поубавились. — Ты ужасно бледен, Северус… — Она осеклась, очевидно вспомнив об одной из причин, что могла этому поспособствовать. Глаза её устремились к собственной руке, она неверяще, почти удивлённо слегка повертела рукой, словно заново привыкая к её здоровому состоянию, рот её даже приоткрылся, Северус едва заметно подался вперёд, надеясь — нет, ожидая — услышать слова благодарности.

Они не прозвучали. И о чём он только думал, простодушный глупец?

Ладно. Времени впустую потрачено достаточно. Можно и к делу переходить.

— Мам, слушай, — начал он максимально мягко и безразлично, — а ты не могла бы меня аппарировать до Косого и потом часа через три обратно забрать?

Мать, несмотря на его старания, заметно насторожилась.

— Северус, ты же только вернулся, что тебе там нужно?

Северус чуть помолчал, обдумывая, что стоит сказать, а о чём следует умолчать. Этот план зрел в голове давно, он уже морально был готов к наверняка последующему за его словами недовольству матери. И всё же — вдруг не повезёт? Будет ли она потом напоминать ему о его промахе? Не в её характере, конечно, но на всякий случай…

— Я хотел докупить недостающие ингредиенты. И отправить несколько писем.

— И на это тебе понадобится три часа? — скептически приподняла бровь мать.

— Может, и больше, — недовольно буркнул Северус. Под пристальным взглядом угольных глаз оскалился и сознался: — Хочу попробовать договориться о поставках в аптеку.

Её реакция оказалась предсказуемой. Она никогда не ценила его стремление к заработку. Мысль о том, что её сын будет работать, когда она сама, если начистоту, откровенно страшится любого взаимодействия с магическим миром, очевидно, мучила её совесть больше, чем тот факт, что этот самый сын не обладает не только средствами на банальные мелочи вроде нового, а не передержанного комплекта школьной формы или учебников, но и в дальнейшем из-за этого может оказаться лишён всяких перспектив в будущем. Обучение у Мастеров Зелий с целью получения степени не бесплатное, да и не дешёвое — Северус знал, он уже как пару лет копил на него. Откладывал всё, что зарабатывал на помощи с уроками — да, приходилось перебарывать свою мизантропию ради пары сиклей и объяснять обалдуям очевидное, написании эссе и продаже некоторых зелий студентам в Хогвартсе. И всё это, разумеется, втайне от достопочтенных профессоров.

— В «Слизень и Джиггер»? А может, у «Малпеппера»? — Она покачала головой. — Северус, твои зелья не возьмут. Ты должен это понимать. Мало того, что у тебя нет никаких официальных подтверждений своим навыкам, так тебе ещё учиться и учиться. В реальном мире на знании азов — даже на знании безупречном — не выедешь.

Северус даже ухмыльнулся. Мама ошиблась во всём. Он не был наивен. В двух самых известных лавках Косого переулка ему, естественно, не стоит и пытать удачу. Как, впрочем, и в «Зельях Дж. Пиппина», если бы она о них спросила… Но кто сказал, что магический мир ограничивается Косым переулком? Официальное подтверждение своим умениям с недавних пор он имел. А насчёт азов…

Вряд ли он смог бы в своё время заинтересовать Люциуса Малфоя одними только азами зельеварения. А тот, между прочим, был его главным клиентом. Малфой заказывал редко, но метко — Северус получал истинное удовольствие от сотрудничества с ним, готовя такие сложные, заковыристые, не всегда законные составы, опробовать себя в исполнении которых в ином случае он мог лишь мечтать. Более того, совсем ещё молодой аристократ не скупился на достойную оплату качественных средств, пусть и не от высококвалифицированного творца — и всё равно, гад ползучий, оставался в плюсе: как ни гляди, цены у Северуса всяко были ниже рыночных.

Можно сказать, что основную часть Северусовых накоплений на учёбу составляли именно средства Малфоя — иные вклады на этом фоне казались слишком ничтожными. К слову, бывший слизеринский староста, помня ярко проявившую себя ещё на первом курсе тягу Северуса к знаниям, иногда снисходил до широких жестов — присылал ему копии древних манускриптов из родовой библиотеки. Северус, не желая оставаться в долгу перед столь расчётливым человеком, в таких ситуациях отвечал тем же — к Малфою в ответ летела сова с не таким уж сложным, но неизменно полезным снадобьем.

— Мам, моё дело — попробовать устроиться, твоё дело — аппарировать меня. Пожалуйста. — Северус даже подивился, насколько непривычно это слово слетело с губ. Да, давно он не просил…

— Тебе пятнадцать… — проявляла не свойственную ей настойчивость мать.

Северуса эта фраза вывела из себя. Как смеет она попрекать его возрастом?

— Я уже не ребёнок! — Он резко встал. — И не нуждаюсь ни в твоей защите, ни в советах!

Раздражение набатом стучало в висках. Необходимо было хоть как-то его выплеснуть. Взгляд метнулся по комнате, зацепился за давешнего паука, и Северус решил вспомнить детство. Знакомый пас — и вот уже обезжизненная тушка опадает на подоконник. Второй — тихое «Эванеско», и тельце пропадает бесследно, уничтоженное магией.

— Если кто на тебя нападёт, справляться будешь этим же методом? — саркастично прокомментировала его действия мать.

Северус, не ожидавший подобной реакции, замер, а потом даже расхохотался. И вправду, забавный он момент выбрал для показательного умерщвления насекомого.

— Нет, для врагов у меня есть кое-что посерьёзнее, — ответил он, отсмеявшись. Мать его слова не восприняла всерьёз. И зря. Знала бы она, что за книжки её сынок перед сном читает… — И вообще, кто на меня позарится? Явно можно найти более перспективных кандидатов на ограбление. Я могу одарить разве что парой синяков.

Она с минуту посверлила его глазами, затем обречённо выдохнула, смиряясь с твердолобостью своенравного сына.

— Ладно, поступай как знаешь, «не ребёнок» ты мой. Как соберёшься — скажи.

— Спасибо, — кивнул Северус и поспешил в свою комнату.

Много времени на сборы не понадобилось. Северус упаковал в сумку с чарами расширения все имеющиеся образцы сваренных им зелий, оделся максимально достойно — надо же произвести хорошее впечатление! — накинул на себя мантию и охлаждающие чары соответственно… Последние действия были до бессмысленного противоположными, но иначе было никак: надеяться на нормальное отношение в магическом мире, одеваясь по-магловски, было бы ещё большим идиотизмом.

Ещё раз всё перепроверив и убедившись в полной готовности, Северус спустился на первый этаж. Тихо позвал маму. Она сняла с шеи фартук, отряхнула тускло-голубое платье и направилась в гостиную — самую просторную комнату в их доме. Северус пошёл следом. Там они встали посреди комнаты, мама взяла его руку в свою и аппарировала их.

Они оказались в одной из подворотней Лютного — она почему-то всегда выбирала именно это место для перемещения. Возможно, оттого, что здесь неизменно было пусто. Она отпустила руку Северуса и прошептала ему:

— Через три часа здесь же. Не опаздывай.

— Хорошо, мам, — отозвался он, вызывая Темпус и ставя себе напоминание.

— Удачи, — неожиданно пожелала она.

— Спасибо, — второй раз за день поблагодарил её Северус. — Увидимся.

Последнее слово было произнесено уже в пустоту переулка. Северус, чуть покачавшись на месте с каблука на носок ботинок, медленно зашагал по покрытой брусчаткой мрачной улице.

Он планировал обойти несколько малопопулярных лавочек. Да, вряд ли там у него согласятся делать такие уж большие заказы, но это всяко лучше, чем ничего.

Лютный переулок был, как обычно, почти пуст. Возможно, кто-то мог бы счесть Северуса странным за подобные мысли, но лично он всякий раз приходил к выводу, что ему здесь всяко комфортнее, чем в переполненном Косом.

Какие бы ни ходили слухи, Лютный переулок не был исключительно рассадником тьмы, убежищем алчных до человеческой крови уродов и не соответствовал прочим «лестным» описаниям. Вовсе нет. Нельзя отрицать того, что отчасти общественные пересуды отражали действительность, но также этот мрачный переулок становился настоящим спасением, например, для таких отщепенцев, как его мать. Тут она могла закупиться минимальным количеством ингредиентов, не рискуя напороться на десяток неудобных знакомых.

Да, возможно, запись в трудовой книжке об опыте работы здесь не станет для него достойной характеристикой, но ведь и его прошлая деятельность не всегда была очень уж законопослушной…

Предпринимательство в Хогвартсе отнюдь не поощрялось, все свои дела Северус проворачивал втайне от профессоров… На втором курсе, когда всё только начиналось, он и вовсе продавал зелья обманом: договорился со старшекурсником, чтобы тот выставлял его работы за свои. Иначе товар просто не приобретали. То сотрудничество было не очень выгодно: дорогой посредник за свои услуги — вернее, за их отсутствие — сдирал с него бешеные деньги, и когда удалось от него отделаться и начать заниматься всем полностью самолично, Северус был очень доволен.

Сегодня ему предстояло сделать очередной шаг в сторону желанной финансовой самостоятельности. Он и вне Хогвартса имел пару клиентов, но если про Малфоя можно было сказать, что заказы от него редки, то другие обращались к нему и вовсе лишь в исключительных случаях. С такими вводными данными глупо было даже надеяться в ближайшие лет пять скопить необходимую колоссальную сумму, поэтому он и искал любой способ заработать. Что ж, пора пробовать.

«Фениксовы слёзы». Северус любил эту аптеку. Здесь не сильно заламывали цену на ингредиенты, а иногда даже появлялось что-нибудь редкое. А еще ему искренне нравилась ирония, сквозящая в названии этой лавки. Аптека, наречённая в честь самого животворящего и исцеляющего ингредиента, не скупящаяся предлагать своим клиентам и яды. Просто замечательно.

Феникс на эмблеме магазина сделал пару кругов над изображённым там же котлом, щедро накапал в сосуд слезами, а потом опал как подстреленный и воспламенился, заняв место горелки. Прошла пара секунд, и из чана потянулся дымок. Ещё несколько мгновений — и вот огонь гаснет, а птица восстаёт из пепла…

Северус даже залюбовался этим магическим рисунком. Да, неизвестный творец постарался. Интересно, как бы директор отреагировал на подобную эксплуатацию образа его гордого фамильяра?

Пару раз — ну, может, пару десятков раз — Северус бывал в кабинете директора, в основном в неприятной компании Мародёров, и всякий раз Феникс его завораживал. Не столько красотой, сколько почти ощутимой магической аурой, которой от него прям и тянуло… А ещё, конечно, завлекали перспективы экспериментов, что могли бы ему предстоять, если бы он только добрался до этого древнего создания… Пару раз, к слову, ему удалось незаметно стащить из кабинета несколько бесценных опавших пёрышек… Интересно, какие бы наказания назначили ему профессора, узнай они, с каким ощущением триумфа он уходит с дисциплинарных слушаний? Явно же эти предприятия устраивались с целью вызвать у провинившихся совершенно противоположные эмоции…

Тряхнув головой и вместе с этим очистив сознание от неуместных мыслей, Северус наконец шагнул на порог лавки, толкнул дверь. По помещению разнёсся мелодичный звон колокольчика, но почему-то он дарил не обычную весёлую, а какую-то мрачную, таинственную атмосферу. Густой запах трав, витавший в аптеке, смешивался с чем-то кислым, гнилостным. Гной бундимуна⁽²⁾, если нюх его не обманывает… И какого драккла они банку не закроют?

Северус решил не спешить со своими предложениями и вначале задобрить продавца покупкой.

— Добрый день, — учтиво поздоровался он, стараясь не морщить нос, но продолжая стрелять глазами по сторонам в поисках источника мерзкого смрада. Приобретя все необходимые ингредиенты, которые здесь продавались по приемлемым ценам, Северус перешёл к делу: — Я хотел предложить вам и вашей аптеке взаимовыгодное сотрудничество. Я могу поставлять зелья улучшенного качества.

У аптекаря и хозяина лавки в одном лице на этой самой роже отобразилась одновременно целая смесь эмоций — скепсис, недоумение, подозрение в насмехательстве и… любопытство. Северус за него зацепился.

— Мистер Крауден, мы давно сотрудничаем. Я бы хотел, чтобы так продолжалось и впредь, — Северус задумчиво покрутил в пальце галлеон, заведомо не убранный в кошель.

Аптекарь тихо презрительно хмыкнул на его глупую попытку манипулировать, угрожать потерей клиента.

— Мистер Снейп, вы и вправду… радуете, — он усмехнулся собственной иронии, — меня своими посещениями вот уже четвёртое лето. По вашим молодым меркам это, может быть, и давно. Но на самом деле… — Он покачал головой, губы его сами расползались всё шире. Ситуация явно его забавляла. — Улучшенные зелья? Вы, наверное, шутите?

Каждое слово ощущалось плевком в лицо, на так тщательно лелеемую гордость. Возраст, возраст, возраст… Какое всем до него дело?!

— У меня есть проверенная усовершенствованная версия многих снадобий, например ранозаживляющей мази. Могу продемонстрировать, — подавляя в себе всякие эмоции, почти ровным голосом принялся отстаивать свои достижения Северус.

— Правда? — В голосе не блеснуло и тени интереса. — Хотите превратить мою аптеку в жертвенный алтарь? Думаете, что один только вид вашей крови заставит меня потерять голову и согласиться на ваше… щедрое предложение?

— Оно работает! — отрезал изобретатель. — Я могу показать на себе! — Северус действительно готов был сейчас изрезать самому себе руку, чтобы доказать…

— Оно вполне может работать на вас, — подняв руки в примиряющем жесте, неожиданно согласился мистер Крауден, — как на молодом человеке. А как ваш состав среагирует на пожилую даму? А на младенца? Мистер Снейп, пока вы не предъявите мне официальное заключение из Мунго, в котором подтверждаются чудотворные результаты вашего открытия, я просто не могу себе позволить представлять ваши средства клиентам. Слишком ими дорожу. — Он уже откровенно язвил. — К слову, вам ещё что-нибудь нужно?

Северус чувствовал себя опустошённым, униженным и втоптанным в грязь. Больше, чем послать, этого человека ему хотелось проклясть. И всё же ни первого, ни второго сделать было нельзя. Здесь были лучшие цены на многие необходимые ему ингредиенты, да и содержали их, если не думать о сегодняшнем непонятном безумстве с дурацким гноем, запах которого уже был удушающим, обычно ответственнее, чем во многих прочих лавках.

Он такие надежды возлагал на это место…

Крауден, пусть и всегда обладал скверным характером, не менее мерзким, чем его собственный, сегодня превзошёл самого себя. Никогда он не выказывал такую явную насмешку. Хотя… сам Северус раньше и не давал повода для насмешек.

А сейчас… возможно, он и вправду видит лишь зарвавшегося мальца? Да, Северус не раз, заходя за ингредиентами, демонстрировал неплохие знания травологии, каждый раз отвергал медвежьи услуги продавца, предпочитая выбирать самостоятельно и в результате неизменно выбирая лучшее… Но что всё это говорило о нём как о зельеваре? Дракклы б его взяли! Не дал показать образцы! И смотреть их не захочет…

Принимать поражение не хотелось. Если уж тут ему не свезло, то в других местах шансов ещё меньше. Крауден не позволит ему поставлять зелья, но, может?..

— Я подумаю, мистер Крауден, — ответил он машинально, отходя от стойки. Ему нужна была пара минут, чтобы сосредоточиться, продумать, как подойти к теме, что сказать, чтобы все вышло так, как нужно…

Сконцентрироваться не получалось. Гнилостный запах разложения усиливался с каждым шагом, что он делал вглубь лавки под цепким взглядом чужих глаз. Появилось иррациональное желание захлопнуть дракклову банку — будто это сразу решило бы все его проблемы, словно так безупречный план сам придёт в голову…

— Что вы ищете? — Голос аптекаря, раздавшийся совсем рядом, заставил вздрогнуть. Северус и не заметил, как тот вышел из-за прилавка.

Резко обернувшись, он уставился на мужчину. Тот стоял вытащив палочку, будто готовый в любой момент применить к нему заклинание, вероятно Конфундус или что похуже. Северус инстинктивно сжал пальцы на собственном магическом артефакте.

— А в чём проблема? — холодно поинтересовался он, не отводя взгляда от направленного в его сторону острия. Ожидать можно было чего угодно. Владелец лавки в Лютном переулке — это вам не фея-крёстная. Удивительно права оказалась мать…

Крауден не смутился возникшей ситуации, лишь едва заметно напрягся.

— Мистер Снейп, я смею повторить свой вопрос: что вы ищете? Мой жизненный опыт показывает, что юноши с раздутым самомнением, низвергнутые с небес на землю здравомыслящими людьми, легко находят только проблемы, а в иных случаях нуждаются в помощи. Сообщите мне, в чём нуждаетесь, и я покажу вам нужное место. Если же вы проветриваете в моей лавке мозги — прошу делать это на улице, прежде чем в вашу полную «светлых» идей голову придет какая-нибудь опасная глупость.

— Проветрить стоило бы лавку вам, — хмуро посоветовал Северус, чуть опуская палочку. Это не лишало его обороны — в любой момент он сумел бы достаточно быстро вскинуть её, но сейчас было важно продемонстрировать хоть такой акт смиренности. Да, Крауден говорил витиевато, этим он выделялся среди продавцов Лютного — когда хотел, он плёл словами настоящие узоры, говорил так, что сложно было уследить за смыслом фраз… Хотя ценили его все, разумеется, за умение держать язык за зубами, когда нужно.

Северус выловил из его монолога основную суть: мужчина опасался, как бы клиент не поднял его лавку на воздух. Что ж, разумные опасения, разве что напрасные… Северусу всегда остужали пыл аналитические мысли — вот поддастся он сейчас эмоциям, как потом будет расплачиваться? В таком случае лучше уж заодно с бизнесом Краудена сразу хоронить самого себя…

Северус выпрямился, чуть расслабил плечи. Выдохнул, и вместе с воздухом из груди вышла основная доза бушующих там эмоций.

— Я не собираюсь ничего рушить, мистер Крауден, — проговорил он ровно, глядя прямо в глаза аптекарю. — Мне это не выгодно. — Лучше уж так оправдывать своё благоразумие, прозвучит хоть менее жалко, чем «мне нельзя». — Подскажите, где у вас стоит гной бундимуна?

Крауден недоумённо вскинул брови. Чуть помедлив, и он опустил палочку. Затем они почти синхронно убрали их в карманы.

— Гноя нет. — Аптекарь начал вести себя как ни в чём не бывало. Очевидно, подобные несостоявшиеся дуэли не были для него редкостью. — Закончился ещё на прошлой неделе.

Северус, плюнув на то, как выглядит со стороны, пару раз вздохнул, принюхиваясь. В нём разгорался исследовательский азарт… Что же это?

Запах оставался прежним. Буквально всё в Северусе кричало о том, что это именно гной бундимуна. Не мог же он спутать?.. Ведь только прошлым летом он готовил целую партию моющих средств для одной домохозяйки… Такое не забывается…

Уже не обращая никакого внимания на аптекаря, Северус сделал ещё пару шагов. Смрад усилился. Он даже понял направление, в котором находился его источник — угол с двумя шкафами, в которых стояли пустые склянки. И что ж отсюда так тянет?

Крауден, очевидно, тоже наконец учуял. Он сделал широкий шаг вперёд, оттесняя Северуса, выполнил короткий пасс — и шкафы отъехали в сторону. Их взору предстала пока ещё небольшая дыра в полу, «заделанная» ядрёно-зелёной плесенью. Вдруг плесень вздрогнула, как живая, покинула своё обиталище и понеслась прочь, усиленно перебирая множеством ножек. Подобной прыти никто из них не ожидал — Северус, если быть честным, не думал даже о возможности такой находки. Но она отчего-то взволновала юношескую душу!

Оставив ошарашенного аптекаря на месте, он приударил за озабоченным спасением бундимуном. Для собственного ускорения Северус позволил себе задуматься о том, какие неизвестные свойства могут таить в себе конечности этого создания… Ведь ему всегда попадался только гной…

Тварь почти добралась до входной двери, уже постаралась просочиться в щель — на так манящую свободу! — но заклинание купола, выпущенное из палочки уже вдохновившегося на исследования и не желающего отпускать ингредиент зельевара, остановило её. Секунда, и воздушный пузырь уже висит в воздухе, отливает серебром, а домашний вредитель носится по нему как белка в колесе. Только из этой клетки выхода нет.

 

Понадобилось какое-то время, чтобы неожиданный инцидент улёгся. Мистер Крауден принёс из кладовой большую банку, и, предварительно укрепив сосуд всевозможными чарами, бундимуна усадили туда. Затем Северус, освободившись от своего важного занятия, помог аптекарю собрать выделенные тварью соки — раз уж завелась напасть, не пропадать же ингредиентам даром! Да, потом придётся очистить гниль от грязи, пыли и прочей мелочи, но это не так сложно…

Пока Крауден колдовал над живописной дыркой в полу, Северус пристально наблюдал за пойманным им вредителем. Когда мужчина со своим делом покончил, он поддался свойственной его возрасту наглости — потребовал отдать трофей. Северус отчетливо ощущал то необыкновенное ощущение триумфа, что всегда описывали ему сокурсники в своих рассказах об охоте. Это и вправду было непередаваемо…

Нет, ему, естественно, по долгу поиска ингредиентов приходилось ловить всякую живность, но обычно в этой роли выступали крысы, на которых позже он ставил опыты… Однако сегодня всё ощущалось как-то по-другому.

Аптекарь, чуть посомневавшись, всё же отдал мерзкую тварь свихнувшемуся школяру. Смотрит он на эту пакость влюблёнными глазами — так разве это его, Краудена, дело? У всех свои вкусы. Главное, чтобы не выпустил её где поблизости… Повезло, что вовремя заметил, а то бы лавка так и обвалилась... Эх, а подбросить бы конкурентам…

Какое у судьбы злое чувство юмора! Подозреваешь мальчишку в планируемом обвале, а он оказывается способным не только сдержать собственные эмоции, но и обнаружить такое, что ты, опытный человек, не заметил? И как только почувствовал? Может, этот экспериментатор действительно что-то может? Стимулятор для улучшения обоняния? Хм… Если заговорит об этом — может, и попробовать? Чем в своё время не травились, живы же пока…

— Мистер Крауден, я на самом деле хотел спросить… — Нет больше бахвальства в этом карканье… Стоит снять недорослю самодовольную маску — и вроде даже на человека начинает походить… Что на этот раз? — …не мог бы я всё-таки работать у вас? Не поставлять, а… варить? У вас же наверняка пристроена лаборатория… У меня табель оценок с собой, и мастер Гораций Слизнорт дал мне рекомендацию…

«Гораций?.. Интересно… В моё время Морж подобным не разбрасывался…»

— Сдался мне твой табель, — отмахнулся Крауден. — Рекомендацию посмотрю.

На прочтение не уходит и минуты. На осознание — пять. Не вяжется образ таланта, о котором с таким благоговением мог бы отзываться старый привереда, с этим… Крауден прекрасно помнил, в каком виде приходил к нему этот малец ещё пару лет назад. Заплатка на заплатке. Впрочем, знания не измеряются в галлеонах… По крайней мере, пока не научишься эти знания применять.

— Приходите завтра в восемь, Снейп. Драккл с вами, посмотрим. Но учтите — никаких нововведений. Отдавайте должное предшественникам.

Мальчишка. Глупый мальчишка. Глаза горят… А губы сжаты, прячется за равнодушием… правильно делает, в общем-то.

Хотя… Сейчас не до него. Нужно провести тщательную проверку, убрать последствия появления этого дракклова бундимуна, пока соседи не прознали… А то ещё почуют слабину!.. При мальчишке в скрытую кладовую не полезешь, прогнать бы…

Говорить ничего не пришлось. Раздался характерный звук, в воздухе повисли цифры…

— Мне пора. — Поднялся, подошёл к стойке, одной ладонью поднял банку с уродливой тварью, другой почти любовно провёл по стеклянному боку… Больной какой-то… Наложил сохраняющие жизнь чары — удивительно, чему теперь в Хогвартсе учат на четвёртом курсе! — уменьшил банку и благополучно убрал её в сумку. — До завтра. Спасибо.

Тренькнул колокольчик — посетитель ушёл. Поднимайся, гиппогриф заезженный, и не из таких руин лавку восстанавливали… И не из таких бы пришлось, не подвернись под руку такой носатый клиент…

Довольный собственной мысленной шуткой, Крауден расхохотался, затем поднялся и принялся за работу.

 

Северус давно не ощущал себя настолько лёгким. Тело по улице неслось как будто само собой. Смог! Справился! Работа!

Он ликовал. Да, совсем не то, что он ожидал. Всего одна аптека, никакой свободы — ни в зельях, ни во времени…

Наверняка его загрузят по полной, днями будет торчать в душной аптеке, но… Всяко лучше, чем без дела торчать дома. Да, меньше будет времени на прогулки с Лили, но зато хоть не так тоскливо, когда она уедет… И главное — заработок! Да, пока ему не удалось обговорить зарплату, но не даром же ему пахать!

Северус не позволял себе быть беззаботным; он, впрочем, быть таким и не мог, но зная, что у него завтра будет интересное занятие — а первый день всяко будет непривычно, а оттого захватывающе, — и то, что в сумке лежит банка с магическим созданием, пусть и таким ничтожным… Он обязательно что-нибудь придумает! Да, ему не предстоит головокружительных поездок в другие страны, доступные ингредиенты очень даже ограничены, но кто сказал, что его лето будет скучным? Каникулы только начались, а он уже нашёл для себя приключения! А если платить будут достаточно — может, и он сможет куда-нибудь сходить, развлечься, как подобает людям его возраста? Вместе с Лили… Сводить её куда-нибудь, а то вечно как подачки с её стороны. Надо взять за привычку тоже брать на прогулки перекусы… Впрочем, не время мечтать о подруге.

Времени катастрофически не хватало. Он задерживался и сейчас просто нёсся к почте — отправить пару писем с совами возможным клиентам. Быть может, если он приложит к своим предложениям копии профессорской рекомендации, они наконец согласятся на его услуги? Хотя… вряд ли. Вечные отказы уже приучили Северуса к мысли, что тут надеяться не на что. Это лето могло начаться хорошо, но оставаться таковым ещё шестьдесят дней оно не будет. Не у него точно.

Чудом успев отправить письма и докупить на последние свободные деньги ингредиентов, Северус прибежал на обговорённое место вовремя. Прошло пять минут, за которые он смог наконец отдышаться, и в воздухе материализовалась мать. Та, заметив его неожиданно полное самодовольства выражение лица, очень удивилась и возжелала подробностей, но Северус прервал её, пообещав: «Всё — дома».

Там он надеялся уйти от ответа, но она буквально прижала к стенке — пришлось отчитаться. Сделал он это, конечно, кратко: рассказал, куда устроился, не раскрывая обстоятельства, при которых это устройство произошло, договорился об утренней помощи аппарацией.

Добрался наконец до спальни, водрузил новообретённый террариум на школьный сундук, обновил на всякий случай чары, установил Темпус и, больше инстинктивно, чем в полной мере осознавая свои действия, пожелав новому сожителю спокойной ночи, упал на кровать. И только тогда понял, насколько вымотался. На адреналине и второпях он этого не заметил, но сейчас, почти наедине с собой, в тишине, чувствовал: эффект зелья спал. А сил не было даже на то, чтобы спуститься вниз и поесть, пусть и стоило бы восстановить силы… Что ж, недаром же говорят, что сон — лучшее лекарство. Хватит и его… Наверное…

---

1) Автор себе позволяет поиграть словами и сделать магическую аналогию устойчивому выражению «считать ворон» :) Вариант этого фразеологизма в английском — watch the grass grow ( основное значение — «лентяйничать»). Тут уж не знаю, что придумать…

Вернуться к тексту

2) Бундимун ( англ. Bundimun, также Бандимун, Мерзопак) (ⅩⅩⅩ) — существо, которое в состоянии покоя больше напоминает пятно зеленоватой плесени с глазами, а если его что-то испугает, он удирает, перебирая многочисленными тоненькими лапками. Питается грязью. Бундимуны встречаются по всему миру. Они поселяются в домах, под половицами и в щелях за плинтусом. Их присутствие выдает запах гнили и разложения. Бундимуны выделяют вещество, под действием которого сгнивает самая основа жилища, где они обитают. Истребить бундимунов можно, а если они очень сильно разрослись, следует обратиться в Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними (Сектор по борьбе с домашними вредителями), не дожидаясь, пока рухнет дом. Выделения бундимунов в разведенном виде используются при изготовлении некоторых магических чистящих средств.

https://harrypotter.fandom.com/ru/wiki/Бундимун

Вернуться к тексту

Владелец «Фениксовых слёз», с рождения носящий на себе тяжёлое бремя неприглядного имени Морбис, данного ему ныне покойной матушкой, при жизни обладавшей явными задатками к мизопедии⁽¹⁾, несмотря на ранний час в хмурой задумчивости уже давно стоял за прилавком. Никто бы из сторонних наблюдателей, водись в его лавке таковые, не определил бы, но он пребывал в худшем из своих настроений.

Вчерашний инцидент с будто с неба свалившимся — или скорее вылезшим из преисподней — бундимуном стоил ему преждевременного закрытия лавки, а следовательно — убытков, пары часов кропотливой работы над определением и ликвидацией повреждений: проказа, как обученная, грамотно выбирала места для атак и неплохо успела подточить фундамент, и вечером — обработки свежесобранного гноя. К сожалению, заняться последним необходимо было немедленно, иначе смесь бы непременно испортилась. Если бы не этот удручающий факт, Морбис обязательно бы перепоручил сие пренеприятнейшее дело новообретённому помощничку. Поначалу он даже отнюдь не исключал вероятность того, что именно Снейп подкинул ему эту гадость, дабы заинтересовать, однако эти подозрения с сожалением пришлось отмести: такой вариант попросту был нереалистичен. То буквально подвешенное состояние, в котором пребывала лавка, было результатом работы — если так, конечно, можно было охарактеризовать деятельность бундимунов, — пары дней. А этот недоросль не смог бы проникнуть к Краудену незамеченным: если даже и существовали заклинания, благодаря которым можно было обойти его охранные чары, они явно не дались бы едва окончившему четвёртый курс Хогвартса юнцу.

Но, несмотря на доводы разума, корить хотелось именно Снейпа. Возможно, у него просто слишком закрепилась ассоциация юного нюхача с мерзкой тварью. Что ж, оставалось надеяться, что этот досадный эффект продлится недолго — вспоминать этого мальчишку всю оставшуюся жизнь при одном только взгляде на банку с гноем определённо не входило в планы Краудена.

Уже второй час Морбис ворочал в усталом мозгу одни и те же мысли, тяжёлые, как полные до краёв котлы, но те все не спешили укладываться. Зачем, спрашивается, он согласился на эту авантюру? Потому что мальчишка определил и поймал бундимуна? Оттого, что у него рекомендация от старого моржа, который раздаёт их реже, чем единороги добровольно — свои рога? А может… со скуки?

Да, точно. Со скуки. Чтобы посмотреть, как долго этот голодный щенок будет вилять хвостом за каждую подачку. Чтобы развлечься, глядя, как его пресловутый талант упрётся в потолок, который Морбис сам для него и соорудит. Дешёвое, но занятное зрелище.

А ведь он когда-то был таким же. Мысль, от которой тошнило. Юным, с горящими глазами и слепой верой, что мастерство и труд приведут его к неземным успехам. Какая несусветная глупость!

В реальном мире важны только деньги и хладнокровие. Всё остальное — сказки для неудачников. Сам он пробился лишь благодаря тому, что вовремя это понял. Быть владельцем лавки в первом поколении — значит не иметь права на провал. Один неверный шаг, и тебя сожрут те, чьи предки закладывали фундамент их бизнеса вместе с первыми камнями Косого переулка. Крауден не провалился. Он выстоял. И не имеет значения, скольких трудов, бессонных ночей и даже крови это ему стоило.

Естественно, в своих сопливых мечтах он воображал себя владельцем достойного заведения в самом начале Косого переулка. Ещё более естественно, что не вышло. Но, даже застряв в Лютном, Морбис нашёл способ извлечь из этого выгоду. Свобода от большей части ограничений, накладываемых представлением товара на главной улице, стала ключевым преимуществом. Или, если называть вещи своими именами, лицензией на мошенничество. Первые годы ему даже нравилось это — адреналин, жизнь в ожидании кары, которая никогда не следовала: достопочтенные авроры предпочитали закрывать глаза на всё, что бы ни происходило в Лютном переулке — не хотели портить отношения с людьми, к услугам которых тоже не гнушались прибегать. Хотя, конечно, официальные отписки служителей закона для жалующихся были совершенно о другом.

Сейчас всё это превратилось в рутину. Безнаказанность не волновала давно прогнившую душу. Годы текли незаметно, перед глазами сменялись в большинстве своём лишь две картины — интерьеры домашние и многовыстраданные лавочные. И только все новые полосы испещряли отражение в зеркале. Бурная молодость сменилась унылой старостью, по дороге растеряв такой незначительный этап, как «зрелость».

Морбис фыркнул собственным мыслям. Не хотелось верить, что он действовал ради собственного развлечения. Когда дело касалось работы, аптекарь всегда оставался до удивительного трезв. Почему это вдруг должно было измениться сейчас? Он поступал, как всегда, исключительно в своих интересах.

А воспользоваться мальчишкой, если тот и впрямь так талантлив, как описывает его в своём панегирике старик Слизнорт, будет выгодно. Многого с него в любом случае не возьмёшь, каким бы вундеркиндом по меркам своего возраста он ни являлся, но идея приобрести качественные простейшие снадобья без наценки казалась более чем заманчивой…

От размышлений отвлекло мерное треньканье дверных колокольчиков. Быстрый взгляд на часы — поганец пришёл ровно вовремя, и не придерёшься, не выплеснешь раздражение.

— Доброе утро, мистер Крауден, — голос был бесцветным, без намёка на эмоции.

Снейп выглядел странно. Будто это не Морбис, а он вчера до ночи работал как не в себя. Впалые щёки, бел как мел, глаза лихорадочно блестят. Уж не болен ли? Вдруг ещё отвары испортит? Впрочем, если так — найдёт деньги и возместит убыток. Все до последнего кната! А может, и сверх того…

— Утро добрым не бывает, Снейп, — огрызнулся Крауден, бросая тряпку, которой до того протирал прилавок.

Мальчишка заметно насторожился от его резкости.

— Я вовремя, — даже оправдался он, наколдовав в воздухе чары Темпуса, очевидно для большей наглядности.

— Да, формально вовремя, — согласился Крауден, но не продолжил, не собираясь ничего объяснять. Ещё чего! — Следуйте.

Резко развернувшись, он прошёл вглубь лавки к неприметной двери, теряющейся на фоне обилия стеллажей — ну или под воздействием хитрых чар. Провёл палочкой, едва слышно пробормотал пароль — старое проклятие на диалекте, давным-давно вышедшем из употребления: Снейп не запомнит. Дверь открылась с лёгким скрипом, являя взору узкую, уходящую вниз каменную лестницу.

— Добро пожаловать в сердце «Фениксовых слёз», — произнёс Морбис с мрачным торжеством. — Или, если хотите, в его гноящуюся печень. Освещение — Люмос. Вентиляция магическая, я активирую. Потолок низкий — рекомендую не вырастать.

Дав подобные исчерпывающие, по его мнению, инструкции, Крауден приглашающе махнул палочкой и дождался, пока Снейп, предварительно основательно посверлив его своим настороженным взглядом, явно осмотрительно не желая оставлять малознакомого волшебника у себя за спиной, шагнет в туннель первым. Затем проследовал за ним сам.

Последний его совет был отнюдь не шуточным. Сам Морбис шёл свободно, а вот Снейпу, несмотря на возраст уже его переросшему, приходилось слегка наклоняться. Впрочем, горбиться ему, казалось, было вполне привычно.

Когда они вошли в небольшую лабораторию, там сами собой зажглись пара магических светильников, Крауден вышел чуть вперёд и обернулся к Снейпу. Взгляд мальчишки скользил по помещению. Восхищения в глазах не было. Не удивительно: тесный подвал с сводчатым потолком, несколько рабочих столов, простейшее оборудование — всё это было здесь не для того, чтобы притягивать взгляд и восторгать. Это была мастерская ремесленника, тут ценили результат.

Хотя тут давненько не появлялись сами «ремесленники». Мастера предпочитали варить в собственных лабораториях, недоросля он в последний раз брал на работу года четыре назад, а сам… Который месяц уже Морбис мучался с бюрократией, да и товаров от поставщиков хватало для продажи. Так что лаборатория пустовала.

Одним взмахом палочки смахнув пыль со всех поверхностей, он подошёл к стеллажу с фолиантами, снял оттуда парочку книг, водрузил их стопкой на свободный стол.

— Рецепты будете брать отсюда, Снейп. Помните, о чём мы вчера договаривались?

Снейп как-то почти обречённо вздохнул.

— Никаких отступлений, — ответил он.

Подойдя, он взял верхнюю книгу и лениво её пролистал, так словно там не было ничего, что смогло бы его заинтересовать. Малолетний нахал!

Краудену понравилось наблюдать, как Снейп, пробегая глазами рецептуру одного снадобья за другим, едва заметно кривил губы. Неужели он и вправду так самоуверен, что считает ошибочными чуть ли не все древние формулы?

Неожиданно мальчишка остановился. Перечитал одну страницу ещё раз.

— Вы позволите мне варить по усовершенствованной методике, если я принесу статью из журнала «Вестник зельеварения» за февраль этого года, в которой подтверждается, что в «Елейную смазку Григория» нужно добавлять три унции масла клещевины, а не две, как указано в вашем издании? — спросил он, поднимая глаза от книги. — Это повышает эффективность на двенадцать процентов. Автор этого заключения — Фэй Френ⁽²⁾. Достаточно квалифицированный специалист для вас?

— Приноси, что хочешь, это зелье ты варить не будешь ни по моему, ни по своему навороченному рецепту, будь его автором хоть сам Мерлин, — с приятным чувством удовлетворения осёк зарвавшегося юнца Крауден. — Мне не нужен этот состав. И меня не интересуют новые веяния. Будешь варить по описанным здесь рецептам.

Снейп мимолётно нахмурился, но затем нарочито равнодушно пожал плечами, отложил книгу. И всё же уязвлённое самолюбие прорвалось наружу.

— Консерватизм — наше всё, — буркнул он себе под нос.

Крауден поймал себя на том, что почти ухмыляется. Что ж, ставить юного зазнайку на место было до безумия приятно. И настроение уже не такое поганое.

— Сваришь мне кроветворное, противоядие от простейших магических ядов и умиротворяющий бальзам. И молись Мерлину, чтобы они вышли хотя бы сносными.

Снейп кивнул. Волнение он то ли достаточно правдоподобно скрывал, то ли вовсе его не испытывал. Оба варианта раздражали. От первого пахло тем, что развлечься не удастся, от второго же тянуло наглостью.

— Ингредиенты брать наверху? — уточнил Снейп.

— На складе.

Краудену, скрепя сердце, пришлось показать новому работнику ещё одно скрытое помещение, заодно проследив, чтобы тот не набрал чего лишнего.

Специальные сигнальные чары предупредили бы Краудена о приходе клиентов, так что, пока никого не было, он решил понаблюдать за своим сотрудником. Тот удивил Морбиса своей предусмотрительностью: принёс собственные, надо признать, неплохие инструменты, рабочий фартук и перчатки из драконьей кожи. Полностью экипировавшись, убрав волосы и разместившись, Снейп наконец приступил к делу. Под присмотром он явно чувствовал себя некомфортно, но по мере того как в котёл добавлялись всё новые и новые ингредиенты, скованность пропадала. Морбис не мог бы этого отрицать — Снейп определённо знал толк. Ингредиенты обрабатывал чётко, работал так, что со стороны казалось, что для него нет ничего более естественного. И откуда, интересно, такие задатки?

Сам Морбис не обладал талантом в зельеварении. Он мог неплохо сварить простое зелье, даже некоторые нестандартные ему давались, но чем сложнее становились составы, тем посредственнее был результат. Зато он обладал иным — бесценным опытом, позволяющим ему на глаз определять качество отваров. И то, что разливал по склянкам спустя час Снейп, было безупречно. Дракклов мальчишка.

Начинать противоядие Снейп не спешил. Опершись на локти и буквально нависнув над банкой с порошком из рога дромарога, он пристально его разглядывал. Пространство меж бровей рассекла сосредоточенная складка.

— Что не так? — поинтересовался Крауден. Подобное поведение настораживало.

— Ваш порошок отсырел, — с полной убеждённостью отозвался Снейп, выпрямляясь, но так и не отводя взгляда от банки. — Его эффективность упала на треть, если не больше. Использовать его в стандартной дозировке — значит сделать зелье бесполезным.

Он поднял глаза и уверенно посмотрел на Краудена, очевидно ожидая реакции. Морбис в этот момент думал о том, насколько же его раздражает эта настырность. Как будто специально ищет, как бы блеснуть способностями! Что ж, посмотрим.

Всё ещё сомневаясь в существенности выдвигаемых обвинений, Крауден подошёл к рабочему столу, вгляделся в порошок, даже понюхал. Драккл возьми! Прав. Снова. Брак поставщика, а он недоглядел…

— Наблюдательность похвальна, — процедил Морбис сквозь зубы, поднимая банку. Раздражение вскипело внутри. — А умение держать её при себе — бесценно. Придётся выбросить. Сходите за нов…

— Не обязательно выкидывать, — не согласился Снейп, протягивая руку. Чуть поколебавшись, Крауден всё же вернул банку ему. — Достаточно изменить дозировку…

Захотелось вправить мальчишке мозги. Или сломать нос. Этот снисходительный тон буквально выводил из себя. И всё же выбрасывать сотню галлеонов, когда тебе предлагают шанс этого избежать, было бы неосмотрительно.

— Насколько вы уверены, что это сработает?

— На все сто.

«А кто бы сомневался? Разве этот самоуверенный мальчишка может заподозрить себя в ошибках?»

— И сколько уйдёт на расчёты?

— Нисколько. Это стандартный метод, он спокойно реализуется на ходу.

Крауден нахмурился. Происходящее очень ему не нравилось. Мальчишка буквально вынуждает его дать ему право провести эксперимент. Но… ничего взрывоопасного из этих ингредиентов не намешаешь… А раз представляется такая прекрасная возможность указать зарвавшемуся наглецу его настоящее место и, возможно, указав на некомпетентность, сэкономить на его зарплате ещё пару лишних кнатов… Грех ей не воспользоваться.

А если уж у него что и выйдет — появится шанс не выбрасывать целую партию недешёвого ингредиента… Всяко лучше, чем пытаться впарить каким-нибудь особенно невнимательным клиентам. Хотя и этот метод неплох, пусть и сопряжён с некоторым риском.

Впрочем, Крауден не верил в удачу. А особенно не признавал её наличие у малолетних нищих заморышей с высокими амбициями.

— Пробуйте, — всё же позволил он, рассудив, что ничего не теряет. — Но если что — сами будете оплачивать потраченное впустую. В двойном объёме.

Мальчишка, наперекор всяким ожиданиям, буквально засветился. Даже его внешняя нездоровость в этот момент ушла куда-то на второй план.

Крауден всё ещё относился к происходящему скептически, корил себя за то, что согласился. Когда в зелье наступил этап добавления порошка, Снейп сыпанул в два раза больше. Отвар изменил цвет, но отнюдь не на необходимый. Пару раз помешав по часовой, затем единожды против, юный экспериментатор добавил ещё чуть-чуть. Снова не то. Явно всё шло не по плану — это было очевидно, особенно если обратить внимание на небольшую растерянность, проступившую на лице Снейпа несмотря на его отчаянные — и очевидные — попытки её скрыть. Крауден уже думал сворачивать это идиотское предприятие, когда Снейп вдруг совершил резкие зигзагообразные движения мешалкой, чудом не выплеснув тем самым содержимое на стол, и… зелье пришло в норму. Идеальный оттенок бирюзового, тонкий аромат трав… Словно и не было отхождения от рецепта.

Прошло полчаса, за которые Снейп уже по самому обыкновенному рецепту завершил зелье, а Крауден всё не мог полностью осознать увиденное. Мальчишка талантлив. Больше, чем он только мог представить.

Когда горелка под безупречно сваренным — можно даже не проверять — противоядием потухла, Снейп выжидательно на него посмотрел.

— Мистер Снейп, я доволен тем, что вы нашли способ не расходовать материал впустую, но это не значит, что другие ваши нововведения будут поощряться, — наконец нарушил Морбис тишину, поднимаясь из кресла, сидя в котором наблюдал за процессом. — Вместо выполнения моего первоначального поручения вы сварите мне ещё четыре партии. Затем поднимитесь за дальнейшими инструкциями.

С этими словами Крауден взял со стола ингредиенты, подготовленные для умиротворяющего бальзама, и вышел из лаборатории. Ему пора было уже взяться за свои задачи… А со Снейпом он всё понял.

За делами незаметно пролетели несколько часов. Морбис даже успел забыть про нового обитателя своего подвала, когда тот явил себя миру — подошёл к прилавку и водрузил на него поднос с флаконами, по которым уже были разлиты необходимые снадобья. Крауден, полностью погрузившийся в заполнение бумаг, даже вздрогнул от неожиданности.

Беглый взгляд на флаконы: все как на подбор. Затем более пристальный осмотр самого зельевара.

Снейп, очевидно, был уставшим. Семь часов в лаборатории явно не прошли для него бесследно. Волосы липли к вспотевшему лбу, синяки под глазами казались ещё отчётливее. Даже пальцы, похоже, слегка подрагивали — отвыкшие от свободы за пару часов монотонного нарезания и толчения ингредиентов. Да и взгляд был словно затуманенный… Что ж, сам пришёл в таком состоянии на работу. Не его это, Краудена, дело. Родители есть. И своя голова на плечах тоже. Вроде бы.

— Что теперь, мистер Крауден?

Морбис задумался. Он бы мог придумать что-нибудь ещё. Показать мальчишке, что никто тут нянчиться с ним не собирается. Но всё же, раз уж это первый день… Не хотелось бы спугнуть.

— А теперь — вы свободны.

Снейп недоумённо замер. Затем вызвал Темпус. И чем ему, спрашивается, часы не угодили? Или не замечает их просто?

— Уже? — непонимающе спросил он.

— Условия были — «посмотрим». На сегодня я нагляделся. Этого пока достаточно. Приходите завтра. В восемь.

Снейп чуть постоял, будто не постигая смысла его слов, затем отрывисто кивнул и удалился в лабораторию — очевидно, за своими вещами.

Вернулся через пару минут. Крауден выложил перед ним монеты. Всё выверено до последнего кната — ровно столько, чтобы голодный щенок вернулся за новой порцией завтра, но недостаточно, чтобы тот задрал нос или посмел торговаться.

Снейп, увидев оплату, на пару мгновений даже перестал походить на ходячего инфернала. Убрал монеты в кошелёк и, коротко буркнув что-то на прощание, удалился. Звон колокольчиков затих, оставляя Морбиса наедине с его мыслями. И те были на удивление не безрадостными. Нахальный мальчишка, ворвавшийся в его размеренную, даже скучную жизнь с вихрем проблем, не только оправдал все ожидания — превзошёл их. Теперь оставалось только грамотно воспользоваться так удачно подвернувшейся возможностью и выжать максимум пользы из этого неогранённого самородка. А уж в искусстве извлечения выгоды Краудену не было равных.

---

1) Морбис — образовано от латинского morbus — «болезнь».

Классное имя для любимого ребёночка? Думаю, логично, что мать подобного чада страдала мизопедией — ненавистью к детям, обусловленной к тому же и биологическими причинами.

Автору показалось это забавным. Ну то есть… быть беременной подразумевает под собой какое-никакое, но плохое самочувствие, и довольно иронично, чтобы какая-нибудь особенно злая новоиспечённая мамаша так отыгралась за свои страдания.

Вернуться к тексту

2) Северус упоминает автора французского учебника «Les Recettes de la Marmite à Bulles». Книга продавалась в 1920-х, по крайней мере такую информацию я нашла. Думаю, в 1975 Фэй ещё могла жить и даже делать открытия, в магмире же длительность жизни больше? В любом случае надеюсь, что это не имеет сакрального значения для кого-нибудь из моих читателей. Если же мои надежды тщетны — жду ваших предложений для замены.

Вернуться к тексту

Северус лежал на кровати и думал о том, насколько же он ненавидит весь этот мир и людей, в нём проживающих, в частности. Занимательно, что бо́льшую часть своего детства он провёл в тех же размышлениях, только вот если тогда к ним его побуждала пустота в желудке, то сегодня их причиной стала его переполненность.

Два часа до назначенного времени прогуляв после работы по Косому переулку, Северус наконец дождался момента, когда мама аппарирует за ним. Только вот перенеся их домой, она не отпустила его. Северус тогда неважно себя чувствовал — даже несмотря на то, что проспал почти четырнадцать часов.

Очевидно, его организму, истощённому непростым колдовством и накопленным за месяцы недосыпом, одного длительного сеанса сна всё же было недостаточно. С утра у него промелькнула мысль о еде — всё-таки с самого отъезда из Хогвартса он только и съел, что яблоко в поезде да три оладьи в первый день каникул, но естественные позывы организма пришлось задавить: он всё ещё плохо переносил аппарацию. А начинать важный день — первый на работе! — с вывернутого наизнанку желудка не хотелось.

И всё же, когда они утром материализовались в Лютном, ему показалось, что ещё чуть-чуть, и на брусчатке окажутся все его внутренности. А так как живот был пуст, в роли «всего» обещали выступить органы. Повезло, что ему удалось совладать с собой и удержать своё ещё обещавшее ему как-нибудь в будущем пригодиться имущество при себе.

Вернувшись домой, он уже не мог думать о еде. Всё, чего ему хотелось, — снова завалиться спать. А может, и замертво. Слабость, обусловленная то ли его чрезмерно ответственным отношением к еде, то ли усердной длительной работой, — хотя Северусу всегда казалось, что к нагрузке он уже привык: в Хогвартсе на выходных он тоже часами сидел в лаборатории, — не оставляла в нём места ни для чего. Ни для радости от успешно завершённого рабочего дня, ни для удовлетворения оттого, что выдалась всё-таки возможность показать начальнику, на что он способен. Он был пуст.

В планы матери, очевидно, не входили его скорые похороны — если, конечно, он действительно мог слечь насовсем. Скорее всего, ей просто не хотелось показываться на людях — а на его поминках наверняка бы набралась хоть парочка знакомых… Ну, по крайней мере, он так предполагал.

Что бы ни двигало Эйлин Принц, она проявила свойственное всем членам этого древнего рода упрямство и буквально заставила его поесть. И повезло ей, что её сын — пусть он и был бастардом, Принцем являлся самым настоящим — был слишком слаб, чтобы протестовать.

Нет, Северус понимал, что поесть следовало, но он слишком устал даже для этого, да и то, сколько она вынудила его проглотить… Это было сродни пытке. По её окончании он только и смог, что доползти в свою комнату и лечь на кровать — прямо в рабочей одежде.

Желание поспать никуда не исчезло, только вот с подобной давящей тяжестью в желудке он просто не мог уснуть, да и неожиданно вспомнил — где-то на моменте планирования собственных похорон, пока совал в себя очередной кусок хлеба, — что сегодня должен был погулять с Лили. А значит, у него было около часа, чтобы отойти от этого неприятного состояния, отдохнуть после работы. А потом уже пора будет выдвигаться.

Сознание было мутным, мысли обрывочными, а потому вариант «почитать» был сразу же отметён как нереализуемый. Не видя других, Северус нашёл в себе силы наколдовать Темпус и позволил себе закрыть глаза. Провалиться в царство Морфея не удалось, а потому он провалялся всё отведённое на отдых время в полубессознательном состоянии.

Когда звук магического будильника вернул его в реальность, Северус, поднявшись с кровати, отметил, что чувствует себя на удивление хорошо отдохнувшим. Видимо, ему и вправду стоило побольше есть — сразу такой прилив энергии! Прямо как от бодрящего, которое он, к слову, сегодня принимал, пусть и в меньшей дозе, чем вчера. Иначе на работе он бы просто не продержался.

Быстро переодевшись из рабочей одежды, Северус вышел из дома. Было ещё светло. Летом в целом темнело довольно поздно, что сегодня было ему на руку. Обычным своим стремительным шагом — от усталости не осталось и следа — Северус двигался в сторону более благополучных кварталов Коукворта, чем тот, в котором жил он сам. Мышцы рук едва ощутимо покалывало, но это не доставляло неудобств, не приносило дискомфорта. Наоборот, его наполняло какое-то особенное чувство удовлетворения, потому как боль эта была заслужена, являлась подтверждением его сегодняшних трудов. Возможно, даже более весомым, чем пополнение кошелька.

Кварталы, по которым пролегал путь Северуса, в большей степени оказались пустынны, и только совсем мелкая ребятня изредка попадалась на глаза. Только сейчас, идя по знакомым, пусть и немного изменившимся за время его отсутствия районам, Северус в полной мере осознал, что каникулы и вправду начались.

Дом Эвансов находился в районе, диаметрально противоположном его собственному. Красивые дома, ухоженные газоны… Да даже пахло здесь иначе: сладостью домашней выпечки тянуло из открытых форточек, цветочные ароматы смешивались в воздухе…

Здание, принадлежащее родителям Лили, стояло в самом центре улицы. Это был двухэтажный дом с жёлтым фасадом и светлыми занавесками в окнах. Ярко, красиво, но как-то… показушно и по-бутафорски, что ли? Атмосфера должна была ощущаться максимально уютной и радушной, но Северус в само́м нарочито весёлом облике улицы чувствовал фальшь, чрезмерную идеализацию, неискренность. То же он мог бы сказать и про родителей Лили.

Быстро взбежав по ступенькам крыльца, Северус позвонил в дверной звонок. Открыла Роуз — мама Лили, женщина лет сорока пяти с длинной шеей и крашенными в блонд волосами, сейчас собранными в пучок. Её взгляд скользнул по Северусу, полный откровенного удивления. Одежда на нём была заметно лучше, чем в прошлом году. «Заработок даёт свои плоды», — мелькнула у Северуса в голове заслуженно гордая мысль. Впрочем, тут же пришло отрезвляющее осознание, что стоящая перед ним женщина скорее предположит, что он кого-нибудь ограбил.

Разумеется, Северус не мог слишком много тратить на себя и наряжаться подобно модному павлину-Малфою — впрочем, подобными желаниями и не горел, но уже и не позволял себе одеваться в совсем уж в обноски. По крайней мере, на людях. Перед мистером и миссис Эванс тем более стоило показать себя с лучшей стороны: наслушавшись районных сплетен и пылких высказываний старшей дочери о «Снейпах, живущих у реки», родители Лили имели к нему более чем предвзятое отношение. Северус знал это точно — подруга сама, ещё в детстве, постоянно жаловалась на ничего не понимающих взрослых, клянящих её друга «ни за что ни про что». Было, право, безумно приятно слушать, как Лили, пересказывая разговор с матерью, отстаивает его, описывает лучше, чем он есть…

Выйдя из кратковременного ступора, Роуз тут же нацепила на лицо маску радушия и вежливости. Затем она спросила:

— Северус, ты за Лили?

Северус внутренне скривился, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Больше бессмысленной болтовни с сокурсниками его бесили глупые вопросы миссис Эванс. Так и хотелось сказать ей что-то вроде «Нет, что вы, какая Лили?! Я к вам за свининой пришёл! У вас же тут хлев, да? Нет? Ой, а так похоже!», а потом посмотреть на реакцию. Но устроить такое значило пусть и потешить своё самолюбие, но куда важнее — рискнуть благосклонностью подруги. А ему так хотелось провести с ней время нормально, по-настоящему отдохнуть! Так что пришлось вежливо, пусть коротко и сухо, ответить:

— Да, к Лили. Позовите её. — Помедлив, Северус нехотя добавил: — Пожалуйста.

— Она, скорее всего, ещё не готова. Всего около десяти минут назад сказала, что пойдёт прогуляться, как раз предупреждала, что ты можешь за ней зайти.

Северус еле сдержался, чтобы не закатить глаза. То есть Лили сообщила о том, что у них запланирована прогулка, но эта гениальнейшая из женщин всё равно не удержалась от соблазна об этом спросить. Невероятно просто.

Роуз тем временем предложила, ну а точнее — приказала, потому что отказываться, как он знал, было бесполезно:

— Северус, заходи, не стой на пороге. Я испекла пирог, чай попьём, пока ты Лили ждёшь, — она распахнула дверь в приглашающем жесте. Северусу ничего не оставалось, кроме как войти.

На кухне его встретил холодный, никак не вяжущийся с улыбкой во все тридцать два зуба взгляд Роберта Эванса.

— Здравствуй, Северус, — произнёс он, откладывая газету.

— Здравствуйте, мистер Эванс, — поздоровался в свою очередь Северус, усаживаясь на край дивана.

— Северус, сколько тебе сахара в чай? — спросила Роуз.

— Без сахара, пожалуйста.

Миссис Эванс заварила чай и разлила его по кружкам. Уселась на подлокотник кресла, в котором сидел её муж.

Роберт поднёс чай к губам, сделал пару глотков, затем обратился к Северусу:

— Всё хорошо… дома?

Северус ждал этого вопроса. Как воистину трогательно строят они из себя вежливых и ненавязывающихся, говорящих завуалированно и мягко людей, обращаясь настолько прямо! Строят из себя заботливых «матушек-гусынь», на самом деле являясь кукушками. А это, впрочем, и к лучшему.

Будь он и вправду затравленным подростком, переживающим из-за алкаша-папаши, его бы наверняка задели подобные вопросы, вызвали бы чувство стыда… Северус не ощущал ничего, кроме глухого раздражения и презрения.

— Всё чудесно, — чуточку приукрасив, ответил Северус. Это было в большей степени правдой: Тобиас не успел ещё показать себя во всей красе, а остальные аспекты жизни в Паучьем тупике Северуса никогда и не беспокоили, как и этих людей сейчас. Как же его бесили люди склада характера «вселенские благодетели»! Слишком прочна была ассоциация с Люпином. Тот тоже строил из себя святого, по-настоящему являясь слепым.

Эвансов подобный его ответ, видимо, не устроил. Похоже, им, живущим в идеальном мирке, просто не терпелось послушать душещипательную историю нищего заморыша, в идеале приправленную соплями и слёзами, так ими восхваляемыми.

— Точно, Северус? Ты уверен?

— Точно, — отрезал Северус, скрывая скривившиеся в гримасе презрения губы за чашкой и пробуя чай. Сладкий чай. Ну неужели так сложно не добавлять сахар?! Это же легче, на одно действие меньше!

Случись такое в первый раз, он, может как-то и прокомментировал бы подобную глупость. Только вот его мнение в этом доме не имело абсолютно никакого значения. Так что Северус промолчал, поставив, впрочем, чашку на тумбочку, для себя решив больше к ней не притрагиваться.

Миссис Эванс заметила его жест.

— Северус, может, пирога?

— О, миссис Эванс, нет, спасибо. Я дома поел, желудок полон.

Они посмотрели на него с явным скептицизмом. Мерлин, насколько же противные люди! Им только драму и подавай! Видимо, Лили взяли на Гриффиндор по крови, даже несмотря на то, что её родители маглы. Да по ним же видно, что надо ало-золотой носить, эта показушная участливость — одно из главных достоинств «храбрецов»!

— Лили говорила, ты занимаешься зельями, да, Северус? — спросила Роуз, видимо, первое, что пришло в голову — ну или где у неё там мыслительный аппарат находится, если она даже элементарные вещи забывает?

— Зельеварением, — машинально поправил Северус.

— Это сложно? — поинтересовался Роберт.

— Не особо, — равнодушно пожал он плечами. Вот вроде разговор зашёл на его самую любимую тему, а что-то энтузиазма не прибавилось ни на кнат… Забавно. И нисколько не удивительно.

Воцарилось неловкое молчание. Роберт и Роуз синхронно подняли кружки и сделали пару глотков, весьма красноречиво поглядывая то на гостя, то на его собственную будто полную чашку. Тот не шелохнулся, не желая уступать в этом немом противостоянии.

Эту тишину нарушил звук шагов. Через секунду на пороге кухни показалась Лили. Заметив Северуса, она ошарашенно распахнула глаза.

— О… — удивлённо протянула подруга. — Ты уже здесь?.. — Принявшие было О-образную форму губы скоро растянулись в лучистой и, без сомнений, искренней улыбке. — Пойдём тогда?

Северус с облегчением поднялся с дивана и, откланявшись, направился в прихожую вслед за Лили, радуясь возможности избавиться от навязанного и совершенно ненужного ему общества её родителей.

По улице они какое-то время шли в комфортной тишине. Северус был погружён в воспоминания о том, как они тысячи раз уходили отсюда раньше — вместе, — как болтали обо всём на свете и не думая что-то скрывать. Сейчас всё было, увы, иначе. Разные вкусы, разные окружения, разные взгляды на одни и те же вещи — всё это не позволяло быть полностью откровенными друг с другом. Но они всё равно были лучшими друзьями.

— Ты сегодня поздно, — нарушила тишину Лили, задумчиво разглядывая начинающее постепенно розоветь небо.

Северус, полностью ушедший в собственные мысли, не расслышал её полушёпота.

— Что, прости? — переспросил он.

— Обычно летом ты приходишь с самого утра, — повторила Лили уже громче. — Я уже сомневалась, ждать ли тебя вообще.

Северус серьёзно задумался над ответом. Какая-то часть его души хотела открыться ей, поделиться своими достижениями. Нахлынувшие воспоминания о том, как пару лет назад они вместе праздновали его первые выполненные заказы, не способствовали сохранению благоразумия. И всё же Северус сумел с собой совладать — сказать Лили правду было решительно невозможно. Его работа в Лютном, даже такая безвредная, не вызвала бы в ней ни капли одобрения.

— Занят был, — сухо отозвался наконец он.

Лили повернулась к нему, настороженно вгляделась в лицо.

— Всё в порядке, Сев?

Северус вскинул бровь.

— В полном.

Подруга поверила не сразу. А впрочем, вряд ли поверила вообще. Скорее просто предпочла сменить тему.

— Как твоя мама?

— Жива, — пожал плечами Северус. Почему-то этот ответ показался оптимальным. Он не хотел грузить Лили собственными не самыми радужными мыслями о матери, обсуждать в ней тоже было нечего — всё было ровно так, как прежде, ровно так же, как пять, а может, и все десять лет назад. Да и самому думать о ней не хотелось — незачем ему на прогулке с Лили витать в облаках или, скорее, тучах. — Твои родители, насколько я понял, тоже.

— Сев, не говори так, — нахмурилась Лили. — Не смешно.

— Я и не пытаюсь шутить, — парировал он. Желая сменить тему, задал вопрос, который неизменно помогал отвлечь Лили: — Как Петунья?

Лили тихо выдохнула, будто осознавая его манёвр, но капитулируя перед ним.

— Реже появляется дома. Устроилась в кафе официанткой. Здорово, да?

Северус кивнул без особого энтузиазма. Обсуждать сестру-маглу Лили, имеющую к тому же премерзкий характер, он не любил и делал это, лишь когда того требовали его цели. Как сегодня. Но раз уж сам начал — надо хоть как-то развить тему.

— Это правильно, что она берёт на себя ответственность, — наконец выдал он высокопарную фразу.

— О да! — Лили засмеялась. — Постоянно ходит теперь и важничает. Ещё больше, чем обычно…

Пока Лили пустилась в не первую за годы их общения пламенную речь на важнейшую, по её мнению, тему: «Петунья Эванс: Зазнайка на века», Северус позволил себе на некоторое время отключить мозг, просто погрузившись в ощущения. Вечер был чудесный. Погода — идеальной: ни жарко, ни холодно. Рядом — единственный настоящий друг. А впереди — целое лето.

— Ты меня вообще слушаешь?! — оторвал Северуса от чрезмерно оптимистичных, по его меркам, мыслей и вернул в суровую реальность полный возмущения голос.

Северус открыл глаза — он уже с полминуты шёл не глядя — и постарался состроить максимально заинтересованное выражение лица. Вышло, похоже, отвратительно.

— Не придуривайся, Сев, — фыркнула Лили, картинно закатывая глаза и отворачиваясь от него. — Но серьёзно: зачем приходить, если ты не хочешь общаться?

— Я хочу, — не согласился Северус.

— Но не о Петунье? — предположила Лили. Дождавшись кивка, она продолжила закономерным вопросом: — Тогда зачем спрашивать?

Северус только пожал плечами. Лили, вновь на него глянувшая и отметившая этот жест, спрятала лицо в ладонях и сокрушённо помотала головой.

— Ты невозможен, — констатировала она едва слышно. Северус, уже привыкший к подобным замечаниям от окружающих, предпочёл ничего на это не отвечать. — А о чём ты бы хотел поговорить?

Северус задумался. Почему-то вот так с ходу предложить тему оказалось удивительно сложно, хотя раньше — с Лили — у него никогда не возникало подобных проблем.

— Чем ты занималась вчера? — наконец задал он максимально дежурный вопрос, надеясь, что из её ответа удастся развить нормальный диалог.

— «Была занята», — передразнила его Лили. Её явно задела его скрытность. Но, увы, он ничего не мог с этим поделать. — А если честно — ничего особенного. Поболтала с мамой, обсудила с папой его успехи: представляешь, его недавно повысили! Всего неделю назад! Они мне даже письмо об этом не успели написать, вернее — решили уже рассказать при встрече. С Туни на удивление нормально поболтали. Она мне все-все районные сплетни пересказала, у меня сейчас такая каша в голове… Как она только всё это запоминает?

— А главное — зачем? — буркнул Северус.

— В этом я с тобой согласна. — Лили заливисто рассмеялась. — Иногда мне кажется, что Туни больше нечем заняться. Так, на чём я остановилась? А, ну ещё я ходила в библиотеку. Представляешь, меня там ещё помнят! А ещё туда с прошлого года привезли много новых книг, я понабрала пару стопок. Потом еле донесла!

Северус еле подавил желание скривиться. Эту страсть Лили он понять не мог. Каждое лето, а иногда и на рождественских каникулах, возвращаясь в Коукворт, она просто зачитывалась самой разной магловской литературой. Да, ей, по причине недоступности магии, кроме этого нечем было заняться, но Северус всё равно считал, что лучше бы уж она пару раз перечитала учебник или, на крайняк, попросила что-нибудь у него, он бы обязательно нашёл ей нормальную книгу из своей коллекции, даже не содержащую ничего «опасного», — всяко лучше, чем тратить время на магловскую дурь.

А вообще — пусть Лили, конечно, занимается, чем хочет, но она ведь и к нему начинала с этими дурацкими книжками приставать! Вначале просила взять домой и прочитать, зная, как быстро он умеет это делать. Уже позже, понимая, что её мольбы не были услышаны, Лили даже читала вслух на общих прогулках. И в итоге каникулы проходили в полном погружении в магловскую культуру, а потом он уже интуитивно начинал щеголять на Слизерине разными магловскими фразочками, отсылками на неизвестные в волшебном мире истории… И ещё больше начинал выделяться своей полукровностью. Быть может, именно это и было главной причиной нежелания Северуса просвещаться — хотя он помнил, как в детстве ему нравилось читать не научную литературу.

Не раз пройдя все до одного учебники матери и чуть ли не выучив их наизусть — следовательно, довольно от них устав, — а со знакомством с Лили получив не только друга, но и доступ к целой библиотеке: ему самому путь туда был закрыт, родители бы не записали, им не до того было, — Северус с упоением зачитывался самыми разными историями. Сейчас же это не вызывало в нём ни малейшего энтузиазма.

И всё же он спросил — как минимум для того, чтобы знать врага в лицо, а как максимум — чтобы поддержать наконец завязавшуюся беседу:

— И что на этот раз?

— Ой, я так и не вспомню… — Лили постучала пальцем по подбородку. — «Повелитель мух» Голдинга. Мы позавчера ехали в поезде, там сидела девушка нашего с тобой возраста с этой книгой, ты не помнишь? — Северус покачал головой. — Ну а я заинтересовалась. Потом взяла «Над пропастью во ржи», мама говорила, что она её любила в молодости. Остальные не помню… Хотя нет… Ты не поверишь! Петунья, узнав, что я в библиотеку, даже посоветовала мне книжку — «Франкенштейн». Пусть я её и читала раньше. И естественно, Туни не оставила меня без ехидных комментариев о том, что «всё неестественное плохо кончается». Ну ты понимаешь, на что она намекала. Но я построила дурочку, и мы почти нормально поболтали. Здорово!

Лили уже не спрашивала, но Северус согласно кивнул, не испытывая, впрочем, никакого единодушия. Подруга, когда дело касалось её сестры, становилась до удивительного благодарной. Стоило Петунье только посмотреть на неё не так презрительно, как обычно, — Лили сносило крышу, она таяла от счастья и начинала строить радужные планы о совместном с ней времяпрепровождении. В детстве Северус ещё пытался её облагоразумить, объяснить, что нельзя быть настолько ведомой, но она быстро забывала его наказы. Так что он перестал рушить её надежды: хочет видеть мир лучше, чем он есть, — его это не касается. Пока, конечно, излишняя мечтательность не угрожает состоянию лилиного здоровья. А уж сестра ей точно не навредит, какие бы пламенные взгляды ни бросала.

— Вчера я решила перечитать «Таинственный сад», — продолжала Лили. — Помнишь, я тебе лет в десять эту книжку давала? Ты её тогда за ночь проглотил! И потом несколько дней ходил очень воодушевлённый.

Воспоминание не заставило себя долго ждать. Название всколыхнуло забытые уже чувства. Глупая сказка о надежде. Он, вознамерившись сразу же вернуть Лили взятую у неё книгу, проглотил её не за ночь — гораздо быстрее. А не выспался он тогда по совершенно иной причине — по прочтении сон не шёл.

Хотелось верить в чудо. До безумства хотелось. Вот только мироздание жестоко обременило его интеллектом, и мечты развеялись быстро. Хотя это и к лучшему. Глупцы долго не живут.

И как же иронично: пока он упрекал Лили в наивности мысленно, она ткнула его в собственную вербально!

— Помню, — нехотя признался Северус. — Сентиментальная глупость.

— А я помню, что тогда тебе нравилось! — Лили рассмеялась и шутливо ткнула его кулачком в плечо. — Мы столько её обсуждали! Сев, а хочешь, я когда сама перепрочту, дам тебе?

— Я найду лучшее применение своему свободному времени, — отрезал Северус.

— Как хочешь, — махнула рукой Лили, хотя в её голосе едва заметно проскользнули обиженные нотки.

Они дошли до реки и остановились, наблюдая за уткой, ведущей своё потомство по течению. Алел закат, отражаясь в колеблющейся водной глади. В молчании прошло несколько минут. Тёплый ветерок сменился холодным.

— Ладно, — выдохнула наконец Лили. — Пойдём уже, а то мои родители решат, что я снова учу тебя плавать.

Это объяснение было настолько абсурдным, что Северус, неожиданно для самого себя, расхохотался. В последнее их лето перед Хогвартсом они и вправду попробовали местную речушку на предмет перспективности в качестве водоёма для купания. Он тогда привычно ждал Лили на мосту, а она подлетела к нему со спины и накинулась с объятиями. Пара секунд, шумный всплеск, и вот в мутной воде оказались два ребёнка — один недовольно отплёвывающийся и второй, донельзя довольный сотворённой, пусть и невольно, шалостью.

Повезло хоть, тот участок реки был мелкий, а то он бы и вправду утонул. Лили превосходно умела плавать — на море научилась, а вот он подобным навыком не обладал.

Да, ситуация вышла презабавная. Только вот закончилась скверно — вернулись-то они по домам мокрые и грязные. Лили-то ничего. Обвинили, несмотря на клятвенные и, главное, искренние заверения подруги, не свою дочь, а её друга. Поругали немного любимицу за загаженное платье. Порадовались, что целой осталась и не напоролась на что-нибудь острое, скрытое на неочищенном дне. А ему дома серьёзно влетело от отца. Впрочем, не впервой.

До дома Лили дошли тоже по большей части в тишине. У самого крыльца Лили остановилась и повернулась к нему:

— Я уезжаю к бабушке через четыре дня. На две недели.

Северус только кивнул. В свете последних событий это не казалось ему катастрофой и крахом вселенной. Наоборот — у него даже появится время на свои изыскания. А то, вернувшись с работы, только и успел, что поесть да погулять. К банке с бундимуном даже не подошёл ни разу… Не дело!

— Понял. До завтра тогда?

— До завтра, Сев, — улыбнулась Лили. Посмотрев на небо, добавила: — Дождь обещают. Придешь ко мне, может, уроки поделаем?

Северус пожал плечами. Конечно, контактировать с её родителями не хотелось, но у неё дома они обычно сидели в комнате Лили, так что было даже… терпимо. Тем более здорово будет совместить приятное с полезным — и с подругой время проведёт, и задания выполнит. А то с работой непонятно, как на это время отыскать…

— Приду, — пообещал он. — Спокойной ночи, Лили!

Не дожидаясь ответного пожелания, развернулся и зашагал домой. Хотелось хоть час выкроить на собственные занятия. На бундимуна. На заклинания. На по-настоящему интересные ему зелья. Да хоть на чтение, в конце концов!..

Хотелось всего и сразу. Но придётся выбирать, чтобы лечь рано. Завтра же снова на работу!

Лили валялась на диване в гостиной и бессмысленно разглядывала потолок, предпочтя это наинтереснейшее занятие телевизору. Вообще её день проходил странно. С утра у неё были хоть какие-то жизненные силы, которые она благоразумно потратила на помощь маме с уборкой. Позже, выдохшись, Лили присела отдохнуть и сама не заметила, как потонула в бесконечном потоке программ. Вынырнула, лишь когда заболели глаза, отвыкшие от подобной нагрузки за долгие месяцы в школе, где все играли в средневековье.

Эта сторона Хогвартса Лили откровенно раздражала, пусть она, уже далеко не так плохо разбираясь в магии, и понимала причины отказа от электричества: любые современные приборы просто не выдерживали напора скопленной в стенах древнего замка за века энергии.

Летом она буквально засматривалась самыми разными фильмами и передачами. Особенно Лили нравилось садиться вечером перед телевизором всей семьёй, вместе выбирать, а потом обсуждать просмотренное. В этом году такого пока не случалось — папа приходил с работы слишком уставшим, и все, любя его, старались дать ему отдохнуть. А Лили прекрасно знала, что её отец не разделяет её страсти к новым веяниям кино.

Зато именно папа полностью разделял её любовь к книгам, пусть и интересовали их разные жанры, да и разрыв между поколениями ощущался отчётливо. Жалко только, что за месяцы, минувшие с её прошлой поездки домой на Пасхальные каникулы, ему не удалось прочесть и пяти. И снова всё из-за занятости.

Лили была убеждена, что её никакая работа не лишит возможности читать. Она будет пренебрегать сном, обедами и ужинами, но хоть глава в день окажется ею прочитанной!

Были в мире вещи, от которых просто невозможно отказаться, и Лили считала, что чтение — одна из них.

Если дома родители иногда ласково называли её «чародейкой», то подружки в Хогвартсе, день за днём наблюдая её по утрам, ещё не готовую к урокам, с гнездом на голове и в целом встрепанную со сна — в общем, с массой важных первостепенных задач, ещё не выполненных! — уже за поглощением новой истории, хихикая, дразнили «книгочейкой». Но Лили на них не дулась. Во-первых, друзьям она прощала многое. А во-вторых — на правду же не обижаются?

Впрочем, книгочейка из неё сейчас получалась явно лучше. На тумбочке рядом с диваном лежала палочка. Так близко — рукой подать. И в то же время так невыносимо далеко. Лили всегда трудно давался отказ от магии на лето: уезжать из Хогвартса, откладывать артефакт, уже почти вросший в руку, каждый раз становилось больно. Она чувствовала себя оторванной от так скоро ставшего родным мира. Мира, полного чудес. Мира, который уже к середине лета будет ей казаться прекрасным сном.

Ежегодно это портило ей настроение. Чувство опустошённости было одуряющим. Лили ощущала внутри себя магию, но, не имея возможности её пробуждать, почти физически страдала.

Первые недели каникул она так и таскалась с палочкой, словно та была намертво пришита к кончикам пальцев. Вот вроде и не так много Лили колдовала вне занятий в Хогвартсе, а даже этого было трудно лишиться. Постоянно она ловила себя на мысли, что хотела бы, например, левитировать к себе книгу, или, подходя к плите, Лили уже машинально проговаривала про себя: «Инсендио», хотя та включалась без всякой магии…

Также первое время Лили было сложно взяться за учебники. Брала их в руки — и тут же накрывало такой тоской, что сердце разрывалось. Появлялись какие-то глупые мысли. Голоса в голове, говорящие знакомыми интонациями сестры, крестящие её сумасшедшей… Словно она читала какие-то сказки, чьи-то глупые выдумки, обернутые в привлекательную обложку академических талмудов…

Более того, Лили была утомленна подготовкой к экзаменам, прошедшим в конце года. Вот вроде обычные переходные — не страшные СОВ или тем более ЖАБА, настолько, похоже, сложные для сдачи, что о них если и говорят старшекурсники в гриффиндорской гостиной, то лишь рассевшись по углам и шёпотом, — а учителя прямо зверствовали! Даже Лили, гордящаяся своей искренней любовью к учёбе и усидчивостью, к середине сессии уже хотела бросить всё и просто сбежать из замка, лишь бы не возвращаться в читальный зал библиотеки, к бесчисленным фолиантам и собственным конспектам… И всё же повторять опыт множества принцесс из обожаемых книг было нельзя, оставалось стиснуть зубы, открывать новый пыльный талмуд и зубрить очередную таблицу…

Неудивительно, что сейчас ей видеть не хотелось научную литературу, даже больше чем прошлым летом. Хоть чуть легче становилось, только когда приходил Сев. С ним они могли взахлёб часами обсуждать магию, строить свои собственные теории, даже пусть и в шутку… С ним учиться было интересно.

Дождь уже который час барабанил по крыше, отсчитывая секунды, минуты, часы, вечность… Заняться было нечем. Вернее, ничего не хотелось. Не настолько хотелось, чтобы для этого вставать с дивана. Каникулы…

Петунья уехала на выходные к подруге, словно лишь бы не проводить время с ней, Лили. Очевидно, в тех же целях сестра в этом году отвертелась от поездки, воспользовавшись новым железным аргументом — подработкой, который родителей полностью удовлетворил.

Лили обожала бабулю саму по себе, но также она особенно ценила эти две недели за то, что выдавалась прекрасная возможность хоть чуть сблизиться с Туни. Их селили в одной комнате, и разговоры — пусть короткие — становились просто неизбежными. Но в этом году сестра лишила её и этой возможности…

Грустные мысли начали подтачивать внутренний стержень. Лили упрямо вздёрнула подбородок — да, она в комнате одна, и свидетелей её протеста не будет, но так всегда было легче взращивать в себе боевой дух — и мысленно пообещала себе, несмотря ни на что, хорошо провести время. Её бабушка была классной! А ещё — жила в Корнуолле, прямо рядом с морем! Холодным, но оттого не менее красивым — синим-синим, бескрайним…

Лили, фантазируя о будущем, всегда мечтала поселиться в каком-нибудь живописном рыбацком городишке с невысокими старинными домами и скалистыми бухтами в шаговой доступности… Чтобы выходить утром на прогулку и любоваться на идущую красивыми волнами водную гладь…

Она помнила, как много лет назад родители длинными вечерами вели разговоры о переезде — её маме никогда не нравилось в Коукворте. Папа, напротив, не хотел уезжать из дома своего детства, слишком дорожа воспоминаниями. Да и трудно было бы ему оставить здесь работу, на которую он потратил столько лет… В общем, те обсуждения так ни к чему не привели, но Лили за время, пока они проводились, успела так подробно всё себе напридумать, что жила этой мечтой. И верила, что обязательно сумеет воплотить её в реальность. А пока будет наслаждаться видами из окна гостевой комнаты бабушкиного коттеджа, не думая о сестре, так упорно её отталкивающей.

Поднявшись с дивана, Лили отправилась в свою комнату. Там всё было неизменно, разве что непривычно закрытые окна — была б её воля, она проветривала бы сутками, но в условиях непогоды её желаниям не суждено было исполниться. Взгляд упал на клетку, стоящую на тумбочке в углу. Игнис, занятая своими перьями, даже не угукнула ей в знак приветствия.

Мелькнула мысль написать Марлин и Ребекке, но Лили пока её отогнала. О чём ей писать? Прошло всего двое суток с момента их последней встречи! Дома все в большинстве своём как прежде… А писать о рутине не хотелось.

Мысли о подругах плавно сменились воспоминаниями о другом человеке. Сев. Они же договорились сегодня поучиться… На часах было уже шесть вечера, а друг всё не приходил. Лили даже начинало казаться, будто он не явится вовсе.

Это всё ужасно напоминало её опоздание в поезде. Северус ведь тоже тогда её ждал. Может ли такое быть, что этот гад решил на ней отыграться? Вполне в его духе. Сев иногда становился ужасно обидчивым. Это бесило, выводило из себя, но ничего было не поделать.

Могла ли его вчерашняя скрытность быть следствием того же? Хотя… это уже вряд ли. Сев сам по себе любил отмалчиваться, а в его стремлении свести на нет любые разговоры о семье не было ничего не только удивительного, но и нового.

В размышления бесцеремонно вклинилось едва слышное на втором этаже, но оттого не менее привлекающее внимание треньканье дверного звонка. В его источнике сомневаться не приходилось — Петунья не вернётся до завтрашнего вечера, папа пришёл ещё час назад. Спустившись на первый этаж, Лили застала там маму, которая, вытирая руки кухонным полотенцем, уже спешила к входной двери.

— Это Сев, мам, — остановила её окликом Лили. — Я открою.

Мама остановилась, благодарно улыбнулась ей и вернулась на кухню, откуда тянуло манящим ароматом свежей выпечки — родители утром собирались к знакомым в гости и, видимо, решили угостить их пирогом по фирменному семейному рецепту.

Лили наконец открыла дверь, впуская в дом промокшего под дождём друга. Пока Северус стоял под навесом крыльца, с него натекла целая лужа воды. Он снял куртку — под ней оказалась простая чёрная рубашка, вновь вышел на улицу, не боясь простудиться на не по-летнему холодном ветру, дополнительно встряхнул верхнюю одежду, смахивая ещё веер капель, вернулся в дом и, очевидно удовлетворённый своими действиями, наконец повесил её на крючок. Закрыл дверь. Разулся. И наконец посмотрел на неё.

Северус выглядел как после бессонной ночи. Бледный, с потемневшими кругами под глазами. Так, как и всегда. Лили прекрасно знала о его проблемах со сном, но, если честно, была немного удивлена, увидев их признаки и сейчас, на каникулах. Вот она, например, спала сегодня до одиннадцати. Что мешало ему поступить так же?

Было и ещё одно различие между ними — друг казался не очень довольным жизнью, что не было для него таким уж несвойственным, и… измотанным. Так, словно экзамены закончились лишь вчера, а не целую неделю назад! Вот не умеет он отдыхать! Наверняка, стоило только вернуться в Коукворт, Северус засел за свои многочисленные учебники и так увлёкся, что перестал обращать внимание на такие «бессмысленные» вещи, как сон. Помешанность на книгах у них с другом была одна на двоих, только Лили не осиливала такое огромное количество научной литературы, предпочитая ей художественную.

Прежде чем Лили успела поздороваться, поинтересоваться, как у него прошёл день, и, вероятно, получить в ответ очередную отмашку вроде вчерашней, Северус первым задал вопрос:

— Пойдём к тебе? Я принёс учебники…

Лили кивнула, и они вместе отправились в её комнату. Там Северус на несколько секунд замер на пороге, осматривая, оценивая произошедшие здесь за год изменения. Таких было немного — разве что постеры с магловскими рок группами на стене, что Лили увидела в местном киоске и что очень ей понравились, особенно после прослушивания песен изображённых на них исполнителей, — так что друг быстро с этим занятием покончил и отправился к плетёному креслу у окна. Он располагался там уже не первый год, и Лили даже мысленно называла этот предмет мебели «креслом Сева».

— С чего начнём? — спросила Лили, садясь на кровать напротив него и решая не играть в формальности, раз Северус не хочет. — Я уже начала эссе по зельям, но, может… трансфигурация? Там эти проклятые одушевлённо-неодушевлённые метаморфозы…

— Давай с того, что у тебя получается хуже всего, — предложил Северус, листая свой учебник по чарам. — Чтобы я мог насладиться твоими мучениями.

— Очень мило, — фыркнула Лили, но улыбнулась. Она научилась не обижаться на его язвительность, а находить её забавной. — Тогда давай травологию.

— Травологию? — удивился Северус её выбору. — У тебя всегда были хорошие оценки…

— У меня везде хорошие оценки, — нарочито гордо вскинула подбородок Лили. — С практикой у меня всё отлично, а вот в теории я немного плаваю. А в эссе проверяется именно она.

— На практике только и нужно, что внимательно прослушать инструктаж Спраут, это любому идиоту доступно, — скривился Северус. — Кроме глухих идиотов. Так что не впечатлила.

— У меня и не было подобной цели, — пожала плечами Лили, снимая с полки учебник травологии. — Может, позанимаемся сегодня в игровой форме? Просто освежим знания за прошлые годы?

— Что ты предлагаешь?

— Давай так, — воодушевлённо начала объяснять Лили, доставая из шкафа учебники за старые курсы и кидая один из них Северусу, — задаём друг другу вопросы по учебникам. По очереди. А потом подсчитаем, кто больше ошибётся.

— Так не интересно, — проворчал Северус. — Ты только что сама призналась, что не сильна в травологии. Заранее ясно, кто выиграет.

— Я сказала «немного плаваю». А не «полный профан». И… чтобы был азарт — давай на что-нибудь поспорим.

— На что, например? — явно заинтересовался друг.

— Давай победивший задаст дополнительную тему эссе по любому предмету. И проигравший обязан его написать.

— А с этим дополнительным эссе мне надо будет тебе помогать наравне с другими? — ухмыльнулся Северус.

— Ага, а ещё тебе нужно будет заварить чай и поклониться. — Лили запустила в него подушку. Потом не выдержала и засмеялась. Да, она вовсю пользовалась безотказностью Северуса в помощи с эссе, но это же не повод так нагло намекать, что без него она уже ни на что не годна? — Хватит издеваться, Сев! Такой спор устраивает?

— Устраивает. — Северус наконец улыбнулся — слабо, но искренне. — Ты первая.

Игра неожиданно затянула. Может, дело было в удачной идее, а может — во внезапно возникшем азарте. На все её вопросы Северус давал ответы практически молниеносно и удивительно точно. А ещё этот зазнайка где-то научился гротескно закатывать глаза и вовсю этим пользовался, что только распаляло интерес. Впрочем, почему «где-то»? На Слизерине, у этих высокомерных снобов, ясное дело!

— Белладонна! — уверенно ответила Лили на вопрос о растении, ягоды которого имеют тёмно-фиолетовый цвет и при употреблении в пищу вызывают бред и галлюцинации.

— Верно, — согласился Северус.

— Теперь я! Какое растение называют гиеновым деревом?

— Алихоцию. — Он едва ли не горестно вздохнул. — Ну ты серьёзно? Я же постоянно зелье памяти варю, а это один из основных ингредиентов.

— Ну придумай тогда сам сложный вопрос, — обиделась Лили. У них у обоих пока на счету не было ни единой ошибки, так что не ему упрекать!

— Назови четыре растительных ингредиента в эйфорийном эликсире.

— Сев, во-первых, у нас тема опроса — «Травология», а не «Зельеварение», — хихикнула Лили, загибая палец. — Во-вторых, это зелье изучается только на старших курсах. В-третьих, там их три: сушёный инжир или, так уж и быть, абиссинская смоковница, семена клещевины и настойка горькой полыни.

— Всё как по учебнику. — Сев чему-то улыбнулся. — Но я же тебе рассказывал, разве нет?

— Что рассказывал? — не поняла она.

— Мята. Перечная. Она минимизирует побочные эффекты.

— Да? — Лили склонила голову на бок.

Сев кивнул. Едва загоревшаяся на лице улыбка погасла, сменившись очередной высокомерной гримасой.

— Это элементарно.

— Кому как, — не согласилась она. — И когда ты успел его сварить? Я, хоть убей, не помню, чтобы мы это обсуждали.

— В прошлом году. — Чуть помедлив, Северус добавил: — Заказ.

Лили не прекращала удивляться способностям Северуса в зельеварении. Они, казалось, были безграничны. На третьем курсе не только сварить зелье, что проходят при подготовке к ЖАБА, но и суметь его улучшить. И сообщить об этом совершенно рутинно. Сущая же ерунда!

— Твоя очередь, — поторопил её Сев.

— Какое растение называют «дьявольской петлёй» и почему?

— Плющ кельтский ползучий, — тут же последовал ответ. — Потому что его усики, обладающие магической чувствительностью, могут оплетать живую добычу — обычно мелких животных или неосторожных гномов — и душить, высасывая магическую энергию, если организм подобной обладает. Теперь я. — Он перелистнул страницу в своём учебнике. — Опиши симптомы отравления спорыньёй, попавшей в муку, и магический способ её нейтрализации в уже испечённом хлебе.

Лили торжествующе ухмыльнулась: это она прекрасно знала! Урок рассказан на отлично, похвалы ожидаемо не последовало: слушатель на них скуп, с этим можно лишь смириться. А вот гордость за саму себя у неё уже никто не отнимет.

— Всё у тебя хорошо с травологией, — проворчал Сев, продолжая листать учебник. — Ты меня обманула.

Лили рассмеялась подобной жалобе. Да, друг сегодня был в совершенно особенном настроении.

— Может, я просто решила не удовлетворять твои садистские наклонности?

— Может, и так, — отмахнулся Сев. — Задавай вопрос.

Выиграть эту игру для него, похоже, уже стало делом чести. Она продлилась ещё час. За этот час Северус подловил её трижды, сама Лили его — лишь единожды, и то уговорить друга признать ошибку удалось, лишь выиграв дуэль взглядов. Но оно того стоило. Когда оба уже просто пресытились растениями, их свойствами и латинскими названиями, пришла пора назначать наказание.

— Так-так-так… — протянул Сев, отстукивая дробь по подлокотнику своими длинными паучьими пальцами, как часто бывало у него в минуты задумчивости. — Какое эссе я у тебя заказываю?..

— Давай о преимуществах свежих растительных ингредиентов над засушенными в зельеварении, — на ходу предложила Лили, надеясь самостоятельно определить себе задание, прекрасно представляя, что в ином случае может выдать её друг.

— Скучно, — сморщился Северус. — Но ладно. Три свитка?

— Давай сразу пять, что уж там мелочиться, — хихикнула Лили. — И с практическим доказательством на трёх примерах.

— Сама предложила, — развел Северус руки. — Воля дамы — закон. Жду к твоему возвращению от бабушки.

Лили вновь засмеялась и стала подыскивать, чем бы в этого нахала запустить на этот раз. Учебники для таких целей было жалко. Так и не найдя ничего подходящего, Лили оставила эту потребность неудовлетворённой.

— Не знала, что на Слизерине из тебя сделали джентльмена, — расплылась в широкой улыбке она, — но очень этому рада.

Северус проигнорировал её колкости.

— Может, займёмся эссе? — предложил он, откладывая учебник травологии на стол, откидываясь в кресле. — Достаточно «вспомнила программу»?

— Нет, только не это, — запричитала Лили, демонстративно откидываясь назад и падая спиной на кровать. — Я готова на всё что угодно, кроме травологии.

— Я бы не зарекался, — хмыкнул Северус. — Тогда зельеварение?

— Там всё те же корни, ягоды и листья… — скривилась Лили. — Меня от них уже мутит.

Северус вновь хмыкнул каким-то своим мыслям.

— Чары?

— Давай, — согласилась Лили, через силу поднимаясь и садясь за стол. Северус пододвинул своё кресло чуть вперёд, чтобы удобно было писать. Разместившись, они наконец принялись за дело.

Спустя полтора часа их, не успевших закончить даже черновик эссе, отвлекла от важной академической дискуссии, завязавшейся по прочтении параграфа в учебнике, её мама.

— Дорогие, — постучав, вошла она в комнату. — Уже поздно. Северус, тебе пора домой. Твои родители наверняка… волнуются.

Последнее слово прозвучало до ужаса формально, а оттого невозможно двусмысленно. Лили испуганно стрельнула глазами на друга — не заденет ли его это?

Сев, ещё пару мгновений назад размахивающий руками, в минуту оживлённого учебного спора позабывший о всякой скованности, сейчас сидел закаменев, почти неестественно выпрямившись, сложив руки на столе и глядя на её маму с непроницаемым выражением лица. Ну прямо образцовый ученик, разве что без любезно-подобострастной улыбки!

Услышав последнюю фразу, статуя отмерла, пришла в движение: он резко поднялся в кресле и принялся собирать вещи.

— Но мам! — запротестовала Лили. — Сколько сейчас времени? Всего десять? Серьёзно? Нам по пятнадцать, ну правда!..

Последующие аргументы оказались прерваны её собственным зевком. Лили прикрыла рот ладошкой, стараясь его скрыть, но эти старания оказались тщетны: Сев тихонько фыркнул, очевидно забавляясь моментом её неловкости, — гад! — а мама… Ну, мама была мамой.

— Лили! Твоему другу. Уже. Пора. Домой, — холодно отчеканила она. — И если тебе всё равно на его отношения с родителями, которые могут испортиться, если он вернётся лишь среди ночи, — у Лили аж язык зачесался откровенно напомнить маме, что отношениям Сева с родителями портиться уже, кажется, некуда, но мама, будто прочитав её мысли, нашла способные урезонить её доводы: — Подумай о собственных! Отцу завтра на работу, а вы тут беседуете в полный голос! Как тебе только его не жалко?!

Лили тут же сникла. Чтобы вконец её добить, в комнате зазвучал третий голос, до того в споре не участвующий:

— Я, пожалуй, и вправду пойду, — сказал Сев, закупоривая чернильницу и ставя её на стол. — Мы достаточно успели сегодня, да и действительно поздно.

Лили не поверила своим ушам. Сев, этот вечно стремящийся успеть всё и сразу, говорящий, что они сделали «достаточно»? Сев, который может не спать двое суток и при этом нормально учиться, заявляющий, что в десять вечера — «поздно»? И сверх того: Северус, соглашающийся с её мамой?

Если и случалось Лили переживать разрыв шаблонов, то в данный момент с ней происходило именно это. Прежде чем она успела хоть что-то проанализировать, Сев молча вытащил из своей сумки, лежащей у стола, оставшиеся учебники, положил поверх них пустые листы пергамента и выровнял всё это аккуратной стопкой.

— Я оставлю у тебя, чтобы не таскать их напрасно? — Не дожидаясь ответа, он повернулся к её матери, кивнул ей и направился к выходу из комнаты, на мгновение замерев на пороге: — Спокойной ночи, Лили.

Мама дёрнулась было проводить его до выхода, но Северус остановил её одним движением руки.

— Я знаю, где у вас в доме дверь, миссис Эванс. Выучил за шесть лет. До свидания.

С этими словами он просочился в коридор, закрыв за собой дверь. У Лили в ушах стоял белый шум. Она просто ничего не понимала. В прошлом году они с Севом часто засиживались за учёбой до полуночи, а когда она начинала упрашивать родителей, чтобы посидеть «ещё чуть-чуть», конечно, не начинал пламенно требовать, подобно ей, но хотя бы тихо поддакивал и иногда вставлял что-то от себя ей в поддержку.

Что ж, с Северуса станется вести себя нестандартно. Он частенько такое выкидывал: стоило Лили только решить, что она легко может предугадать любой его шаг, — знает же как облупленного! — Северус интуитивно показывал ей, что «нетушки!» В этом был свой интерес.

— Приятных снов, Лили, — тихо пожелала мама и тоже покинула комнату.

Лили, оставленная в одиночестве, сложила свои письменные принадлежности, взяла с прикроватной тумбочки почти дочитанный уже «Таинственный сад» и, чуть поколебавшись, села в то самое кресло, где ещё пару минут назад располагался друг. Оно даже хранило остаточное тепло. А ещё тут было очень даже удобно — совсем не удивительно, что Сев неизменно выбирал именно это место. Первые пару минут на фоне ещё маячили разные мысли об обсуждаемых ими с Севом сегодня магических тонкостях, но позже их полностью вытеснили описываемые на печатных страницах события.

Лето начиналось неплохо. С тихих бесед с матерью, длительных сеансов просмотра телевизора и оживлённых занятий с другом.

Да, с ним всё было далеко не просто. Но это пока. Ведь у неё было ещё целых два месяца, чтобы со всем разобраться и вернуть их дружбе ту самую динамику, которой она так дорожила!

Да, Петунья предпочитала её игнорировать и почти что избегала. Но вдруг за время её отъезда к бабушке сестра хоть капельку соскучится?

Лили хотелось в это верить. Верить в лучшее. И делать это, дочитывая добрую сказку про надежду, было удивительно просто.

Дни, в начале каникул по причине своей непривычной насыщенности кажущиеся просто бесконечными, вскоре стали сменять друг друга почти молниеносно. Северус и глазом не успел моргнуть, как Лили уехала к бабушке.

Первые дни парень чувствовал невероятное облегчение. Словно с плеч сняли груз: он ощущал себя неописуемо свободным! Даже приходя с работы до чёртиков уставшим: Крауден решил, что от сезонного работника нет пользы, если тот имеет выходные и работает всего восемь часов в сутки. В итоге Северус ежедневно с семи до четырёх, а чаще до пяти, трудился буквально не покладая рук в лаборатории. Перерывы его начальник тоже не признавал, и если у работника окончательно забивались руки или по прошествие пары часов непрерывной варки начинали путаться мысли, что впоследствии могло привести к ухудшению качества снадобий, ему поручалась расфасовка ингредиентов, их обработка или что-нибудь наподобие того — смотря что взбредёт в голову старику.

Из лавки Северус выходил как в тумане, не вполне даже осознавая реальность, настолько после нагрузки в голове было мутно. Одно радовало: кошелёк с начала каникул существенно потяжелел.

На днях Северус даже пополнил свой накопительный счёт в Гринготтсе. Там у него хранилась довольно скромная, по меркам, например, его сокурсников, сумма. И всё равно наличие ячейки в главном магическом банке было необходимо, по крайней мере для статуса. Это показывало, что он знаком с законами волшебного сообщества, помогало Северусу ещё больше отгородиться от ненавистной связи с отцом и его реальностью и сделать крошечный, но значимый шаг в так манящий его мир, где он отчаянно надеялся занять достойное место.

Северус открыл эту ячейку ещё в конце второго курса и с того момента, складывая туда деньги, никогда не брал их обратно, предпочитая как-нибудь выкручиваться с тем, что было на руках. Это были его накопления на учёбу, и он просто боялся случайно растратить их в каком-нибудь внезапном расточительском порыве. Он таковыми, конечно, не страдал, но сомневался в своей сдержанности. Попадись ему что-нибудь умопомрачительно редкое — клыки нунду или шерсть пятинога, например, — разве смог бы он пройти мимо, имей на руках подходящую сумму?

Что-то подсказывало, что вряд ли. А потому Северусу очень везло, что его незначительные богатства хранились у гоблинов, а также пополнялись ими же на несколько процентов в год.

После работы у Северуса неизменно был свободный час: с матерью, на случай возможной задержки, он всегда договаривался на шесть вечера, а не на пять. Первые дни он тратил это время на то, чтобы пройтись по волшебным магазинчикам, но быстро к этому охладел: без возможности хоть что-нибудь купить, кроме разве что небольшого количества ингредиентов по истощении личных запасов, этим занятием легко было пресытиться.

Поэтому он быстро нашёл ему замену — брал с собой какую-нибудь книгу и либо сидел на трансфигурированном из сколотого куска брусчатки стуле в том самом переулке, куда аппарировала мать, разумеется, под чарами отвлечения внимания, либо занимал столик на улице у кафе-мороженого «Фортескью». Впрочем, первый вариант казался Северусу в разы более предпочтительным, несмотря на неудобства: трансфигурация не была его коньком, и стул часто выходил кривым, с неравными по длине ножками. Да и освещение в мрачном тупичке не предусматривалось, отчего приходилось непрерывно поддерживать Люмос. И всё же перспектива пересечься с кем-нибудь знакомым по Хогвартсу — и знакомым наверняка неприятно — привлекала его ещё меньше.

С отъездом Лили у Северуса по возвращении домой появилась пара лишних часов, и на трое суток он счастливо ушёл в эксперименты. Нашёл очередную ошибку в одном из рецептов, что им предстояло ещё изучить на уроках при подготовке к СОВ. Поломал чуть-чуть голову и сумел её исправить, чем удовлетворился. Затем вплотную взялся за бундимуна.

Во благо науки это создание лишилось пары лап, но эксперименты ни к чему не привели. Результаты были аналогичны, как если бы он бросал в котёл камни. И то с некоторыми минералами результат оказался бы даже занятнее.

На четвёртый день Северусу пришло письмо, в котором один из возможных клиентов, к которым он писал ещё с неделю назад, согласился на его условия и сделал заказ. Тот оказался отвратительно скучным: натренировавшись в лаборатории у Краудена, Северус справился с ним играючи, и уже по прошествии пары вечеров и по отправлении отваров заказчику совиной почтой вновь был свободен.

Едва успев вернуться к всё ещё бесплодным стараниям над бундимуном, Северус вновь оказался от них оторван. На этот раз заказ был от Малфоя. Но и любимый клиент этим летом не радовал: всё та же удручающая простота. Впрочем, аристократишка сумел выделиться — возжелал, чтобы юный изобретатель модифицировал ему несколько лечебных снадобий, чтобы те «не источали столь дурные ароматы и не были столь отвратны на вкус». Северус, ознакомившись с этими требованиями и прочтя в них явную насмешку над собственной персоной — а как иначе можно было воспринять столь унизительные задачи? — воспылал к своему доселе приоритетному заказчику отнюдь не тёплыми чувствами.

Впрочем, его эмоции и мнение об окружающих никого не интересовали, он и сам старался также не позволять себе уделять мыслям о них слишком много времени, а потому стиснул зубы и сделал, что велели. На это ушло время, несколько партий даже оказались безнадёжно испорчены. Хорошо, что Малфой всегда оплачивал все израсходованные ингредиенты, даже если они были потрачены без толку.

В итоге «Вечно прочные ресницы» теперь оставляли за использующим его лёгкий апельсиновый шлейф, по нанесении «Пасты для удаления ушибов» витал чуть навязчивый аромат туберозы, а «Бодроперцовому» Северус придал мятный запах и такой же вкус. Сделал он это, вспомнив, как в далёком детстве приходил к Лили домой с едва зарождающейся простудой, а та угощала его магловскими мятными конфетками, которое, на удивление, даже помогали. Конечно, было довольно глупо — выбирать компоненты для зелий, основываясь на приятных образах из прошлого, но мята просто слишком удачно и легко вписалась в рецепт. Да и кто бы его за это осудил: в голову же не влезешь?

Самым сложным в процессе модификации было сохранить основные свойства зелья, устранив при этом его неприятные эстетические качества. С этой задачей он справился, хоть и не без труда.

Заказ Северус отправлял Малфою с полной уверенностью, что сумел тому угодить. Зря надеялся. Черный как ночь филин, принёс ему откровенно гневное послание. В нём Малфой раскритиковал его модификацию зелья для ресниц, заявив, что цитрусовые ароматы неприемлемы. Аргументировать свои слова Люциус не стал, а Северус в своих раздумьях на эту тему остановился на предположении о возможной аллергии. Конечно, аналитические мысли не сразу посетили разгорячённую несправедливым осуждением голову, но главное, что впоследствии они прочно там обосновались.

Из того, что средство от ушибов оказалось никак не откомментировано, Северус сделал наиболее безопасный для собственной психики вывод, что о нём можно больше не беспокоиться. Малфой на похвалу был скуп, зато платил щедро.

Бодроперцовое совершенно не пришлось по нраву привередливому аристократу. Простой аромат не нашёл в искушённом в мирских прелестях сердце отклика. Также его более чем возмутило, что зельевар сам не дошёл до столь очевидной мысли, что «не пристало человеку достойному красоваться клубами пара, идущими прямо из ушей». Северус, посидев над этой строчкой и вдоволь нахохотавшись над возникшим в голове образом статного Малфоя, исходящего клубами пара не в пример Хогвартс-экспрессу, позже горестно повздыхал, посокрушавшись, что подобные мысли и вправду не посещали его голову ранее: какая жалость, что повод от души посмеяться выдался лишь сейчас!

Также Люциус к своему изначальному заказу добавил усовершенствованную версию «Волшебного искристого порошка» — средства для отбеливания зубов. Аптечный вариант, видимо, не отвечал его высоким требованиям.

На эту модификацию не ушло много времени, и был лишь один досадный постэффект: на собственном лице Северуса, по долгу экспериментатора всё пробующего на себе, белозубая и, что уж там, кривая улыбка смотрелась… несколько неуместно. Хорошо, что бо́льшую часть времени он держал рот закрытым и это было не так заметно.

Вдоволь настрадавшись с экспериментами и к их окончанию уже, казалось, полностью лишившись двух органов чувств, Северус наконец отправил Малфою усовершенствованные составы: косметическое зелье теперь отдавало ирисом, а лечебное, на вкус отдалённо напоминая шоколад, — розой.

По окончании сюрреалистичной переписки с аристократом Северус получил в награду за свои труды не только галлеоны, но и пару прелюбопытнейших книжек. В благодарность за них он отправил Люциусу «Зелье болтливости», не получив никаких эстетических нареканий. Очевидно, лечебные и косметические снадобья предназначались молодой миссис Малфой, оттого и встречались целым вагоном требований, а с действительно важными вещами Люциус мог бы и потерпеть некоторые неудобства. Северус находил только такое приемлемое объяснение — думать о том, что Малфою после свадьбы, сыгранной в марте этого года, полностью снесло крышу, не хотелось.

Книги, естественно, оказались для ознакомления с содержанием пролистаны, но их с сожалением решено было отложить: Северус не был намерен сдаваться на полпути и вернулся к бундимуну. Тот с аналогичным упорством оставался столь же бесполезным.

Единственное — чуть ли не с первого дня Северус собирал и обрабатывал его гной. Получалось, что раз в пару дней он вполне мог бы сдавать в аптеку по банке гноя — хорошо, что начальник согласился его скупать. В итоге получался пусть скудный, особенно если учитывать затрачиваемые усилия, но постоянный заработок.

Когда очередное письмо отвлекло Северуса от новых безнадёжных попыток, он даже почти не расстроился. А когда прочёл послание — возликовал.

Сложно было представить, что уменьшение расстояния между ним и какими-то другими людьми — кроме Лили, по которой Северус снова, дракл его подери, скучал, несмотря на то, что ему было чем заняться, а благодаря её исчезновению из его жизни ещё и появлялось время на эти занятия, — может вызвать в нём радость, но это была именно она. Эйдан возвращался из Египта. А с ним прибывали из теплой страны долгожданные ингредиенты!

Сокурсник предложил встретиться для их передачи лично: в этом плане совиной почте доверять не стоило. Северус свои флаконы для клиентских зелий зачаровывал всеми известными ему методами, а таковых было немало. Он даже во многом перестраховывался в своём стремлении, значительно изводя магический резерв, а потому — и только потому! — иногда прибегал к такому виду доставки.

Естественно, подобного рвения со стороны Эйвери ожидать было бы наивно, да и не факт, что знаний сокурснику хватило бы: на уроках этой теме уделяли, по убеждению Северуса, катастрофически мало внимания. К тому же ингредиенты были недешёвыми, и пусть случаи перехвата сов были редки, стоило поберечься. Потому Северус согласился практически без колебаний, предложив удобное ему время.

На следующий день в назначенный час он спешил в «Дырявый котёл», не вполне представляя, что сулит ему эта встреча. Эйдан в последнем письме указывал, что Мальсибер изъявил желание присутствовать на, как он выразился, «собрании сокурсников». Это накладывало определённые сложности.

Во-первых, Малкольм сам по себе был невыносим. Во-вторых, Северус в глубине души надеялся просто пересечься с Эйвери, получить товар и удалиться не задерживаясь, хотя особенно не надеялся. С учётом последних открывшихся обстоятельств предстоящей встречи такой вариант можно было и не рассматривать вовсе.

Как бы то ни было, за ингредиентами — тем более, за теми, за которые он уже заплатил, — Северус спустился бы и в преисподнюю. Что уж говорить о «Дырявом котле».

Прежде чем зайти в бар, Северус наколдовал «Темпус». Волшебные часы подтвердили его опасения: задержался. Впрочем, этот факт его не сильно волновал.

Сокурсники нашлись за столиком в удалённом углу — загоревшие, счастливые. Северус сдержанно кивнул на их возгласы приветствия и опустился на стул в самом углу, в душе радуясь, что козырное место — спина прикрыта, а также имеется отличный обзор на зал — оказалось свободно.

— Где товар? — без предисловий и расшаркиваний обратился он к Эйдану, решив хотя бы попробовать свести общение на нет.

— Не торопись, Северус, — осклабился Эйвери, явно понимая, но не принимая его игру. — Всё на месте, не беспокойся. Расскажи лучше, как проходит твоё лето.

Северус нисколько не удивился такому повороту событий и ничем не выказал недовольства.

— Всё как всегда, — не моргнув и глазом, соврал он, не собираясь вдаваться в подробности, тем более столь унизительные. Сокурсники определённо не стали бы возмущаться связью с Лютным переулком; быть может, даже оценили бы, да только очередных улюлюканий на тему «нищий безродный полукровка, вкалывающий как не в себя ради жалких грошей, которыми они могли бы устилать свой путь сутками и нисколько бы с того не обеднели» Северус бы просто не вынес. Убил бы придурков на месте. — Эссе, книги, зелья, — добавил он сухо, лишь бы вставить хоть что-то. — Если вспомнить твою последнюю ремарку касательно моего досуга, Эйдан, могу предположить, что, стоит мне продолжить, не пройдёт и пяти минут, как ты уснёшь.

— Да, твои каникулы и вправду утомительны… — протянул Эйдан, изображая зевок. — Не думал, может, погостишь недельку у меня?

Эйвери уже не первый раз предлагал ему подобное, зная, насколько Северус ненавидит жизнь в родном городе: любые, даже самые краткие рассказы Северуса на первых курсах, когда его социальная отстранённость была не столь явной и его с трудом, но удавалось расспросить, неизменно сопровождались такими гримасами, что не почувствовать это было бы просто невозможно. Тем не менее все подобные приглашения встречались одинаково — отказом.

Больше отца Северус презирал только унизительные подачки. Тем более он прекрасно понимал подноготную: Эйдан надеялся, что, оказавшись в его поместье, Северус станет помогать ему с летними эссе даром. Утруждаться самостоятельным выполнением заданий богатому наследнику, очевидно, не хотелось. Впрочем, не заданиями едиными виделся ему удачным план заполучения Снейпа к себе в гости — это же такой прекрасный шанс заодно показать наглому полукровке его жалкое грязное место!

И это всё ещё не вспоминая о работе, отказываться от которой ради сомнительных благ определённо не входило в планы Северуса.

— Благодарю, Эйдан, но нет.

— Северус, — встрял Мальсибер, — у меня возникли некоторые трудности с эссе по истории магии, ты не мог бы разъяснить…

Северус подавил желание скривиться. Малкольм, святая простота… По правде говоря, Северус даже не начинал это идиотское эссе, даже тему не просматривал — Лили вернётся, вместе сделают, — и тем не менее ответил обычным для себя:

— Пятнадцать кнатов — и никаких трудностей.

— Пятнадцать?! — возмутились оба. — Раньше было…

— Увы. — Северус развёл руками в нарочито невинном жесте. — Ничего не могу поделать.

С глухим рычанием Малкольм достал свой кошелёк и отсчитал несколько столбиков монет — серебряных в том числе. Получалась весьма достойная сумма. Малк подтолкнул их Северусу.

— Это за эссе по всем предметам, — прокомментировал он.

Северус пересчитал, убрал монеты к себе и удовлетворённо кивнул.

— Пришли свои наброски, если таковые имеются, я доведу их до ума… А вообще, ты сам всё прекрасно знаешь, Малкольм… До двадцатого августа жди сову.

Эйвери, чуть поколебавшись, присоединился. В каждом его жесте сквозила откровенная досада.

Когда с коммерческими делами было фактически покончено, Северус из искреннего интереса задал с самого начала маячивший в голове вопрос. Он знал, что ответ несомненно вызовет в нём очередной приступ жгучей зависти, но ничего не мог с собой поделать: любопытство мучило его сильнее.

— Как прошла ваша поездка?

Парни принялись наперебой рассказывать.

— О, Северус, это было нечто! — Малкольм стукнул кулаком по столу, как бы в закрепление своих слов. К их столику начали оборачиваться, и Северус невольно напрягся. — Представляешь, песок такой горячий, что даже через подошвы жжёт! А пирамиды… Они такие огромные! Мы забрались внутрь одной, наш гид, этот сморщенный старикашка, запретил брать с собой палочки. В итоге мы шли по тёмным-тёмным лабиринтам коридоров с факелами, как самые настоящие маглы! — От этой ассоциации Мальсибера аж перекосило.

— Почему без палочек? — уточнил Северус у Эйдана, зная, что в его объяснении будет всяко больше ясности, чем в экспрессивных репликах Мальсибера.

— Джедхор, наш гид, объяснил, что разные виды магии могут резонировать друг с другом и провоцировать неожиданные… последствия, — ответил Эйдан, немного отстранённым взглядом осматривая бар, словно мыслями пребывал далеко не здесь. — К слову, наш с тобой общий друг умудрился это проверить на себе.

Северус изумлённо повернулся к Мальсиберу. Тот как будто даже засмущался — необычное для Малкольма состояние.

— Ну, — начал он, и зазвучало это почти как оправдание, — мы забрели вглубь пирамиды, шли около часа, а может, и двух: время там идёт совершенно по-особенному. И тогда Джедхор что-то пробормотал на древнеегипетском наречии. Стены озарились таким голубоватым свечением…

— Руны, — уточнил Эйдан.

— Да, руны на стенах, — поправился Малкольм. — Так вот, и стало холодно, ледяной сквозняк пошёл по полу… И запахло странно: словно мертвечиной повеяло… А ещё такое давящее ощущение: почти как при аппарации, только словно стены сужаются и начинают давить своим тысячелетним грузом. К тому же факелы погасли. И в один момент руны — тоже.

— Да, кромешная темнота. — Эйдан, казалось, даже чуть побледнел: то воспоминание явно до сих пор трогало его. — В самом центре пирамид. И тогда оказалось, что Малкольм не понял значения слов «оставьте палочки снаружи, их использование может плохо кончиться».

— Ну, а я что, идиот — идти не пойми с кем, не пойми куда безоружным?! — возмутился Малкольм. Северус неожиданно для себя даже почувствовал, что в чём-то согласен с доводами Мальсибера. — Ну, я вытащил палочку, зажёг Люмос… И всё загрохотало.

Северус перевёл ещё более поражённый взгляд обратно на Эйдана. История его заинтриговала, тем более Малкольм обладал талантом красочно рассказывать.

— Да, этот сенсационный болван чуть нас обоих не угробил. И чуть не обрушил одно из семи чудес света. Благо Джедхор сумел всё остановить — одними рваными египетскими фразами и голыми руками.

— Да, а ещё он этими же самыми руками чуть палочку мне не сломал! — поделился наболевшим Малкольм.

— Поверь, дружище, я тогда тебя хотел собственными руками ещё и придушить.

Северус мысленно добавил к длиннющему списку своих жизненных кредо: «Никогда не брать с собой в опасные предприятия идиотов».

— А вообще, это была единственная такая ситуация, — закончил историю Эйдан. — Но и её одной хватило. Я чуть не поседел! — Он бережно потрогал свои угольно-чёрные вьющиеся пряди, которыми, как знали все, он очень гордился, будто проверяя, не побелели ли они, часом, с тех пор, как он в последний раз беспокоился об их состоянии. — В целом Египет очень увлекательная страна. Верблюды, базары… Мы поплавали на ладье по Нилу, посетили храм в Карнаке — не такое уж доступное удовольствие, должно сказать. Повезло, что у Джедхора были связи и он нас провёл. Там тоже кое-чего показал… Да только, прости, Северус, эта информация… не для общего пользования. — Эйдан явно наслаждался тем, что в кои-то веки знал больше своего заучки-сокурсника.

— Да, он прав, — согласно закивал Малкольм, всё поняв безошибочно. Игра «подразни мантикору» ему тоже нравилась, — это только для избранных. А ещё мы поучаствовали в гонках на летающих коврах над дюнами… Впрочем, ты, Северус, наверное, слетел бы в первую секунду. Это, конечно, даже проще, чем на метле, но ты же у нас «птичка невысокого полёта»…

Северус смотрел на Мальсибера и мысленно перечислял все известные ему пыточные заклинания и зелья в алфавитном порядке, размышляя, на каком бы остановиться. Возможно, Малкольм прочёл что-то такое в его глазах, потому как наконец прервал свои потуги на самоубийство.

— Ладно, это было не так увлекательно. Песок в глаза — сомнительное удовольствие. Что же ещё… А, конечно же! — Он звонко стукнул себя по лбу, а Северус мысленно взмолился Салазару, чтобы тот дал либо одному своему «сыну» мозгов, либо другому — терпения. — Море! И пляжи! Это было великолепно! Мордред бы побрал Англию с её дождями! Какое в Египте солнце… И, самое главное, есть на что посмотреть! — Он подмигнул Северусу и похабно загоготал, заметив, как тот скривился от отвращения.

Эйдан тоже засмеялся.

— О, а одна красотка даже… — начал было Мальсибер, вдохновленно смотря в потолок, будто вновь пребывая на юге, в объятиях неведомой прелестницы…

— Малк, хватит, — оборвал его Эйдан. — А то, не дай Мерлин, наш книжный червь сейчас со стыда сгорит. — Он нагло ухмыльнулся Северусу. — А вообще, взрослеть надо, Снейп. Вот ты вроде и старший в компании, а…

— Заткнись! — рыкнул на него Северус, устало проводя ладонью по лицу. — Просто заткнись. И ты тоже, Мальсибер. Меня не интересуют твои похождения.

— «Моя сфера интересов не распространяется дальше библиотеки и лаборатории, так что увиваться я могу разве что за мадам Пинс или деканом Слизнортом», — сыронизировал Эйдан.

Малкольм захохотал пуще прежнего. Северус продолжил прерванное было перечисление проклятий…

— У меня в горле пересохло, — прохрипел, отсмеявшись Мальсибер. Подняв ладонь в призывном жесте, он звонко щёлкнул. — Девушка, прошу вас!

— Это тебе не домовой эльф, чтобы по щелчку пальцев появляться, — шикнул на него Эйдан.

— Да какая разница! — отмахнулся Малкольм.

Различия и вправду оказались невелики. Официантка, подзываемая Мальсибером, оказалась рядом с их столиком чуть ли не по мановению руки, со свойственной какой-нибудь лани прытью, но при этом не потеряв ни капли той манящей грации, коей часто обладали молодые девушки её профессии.

Северус с удивлением отметил, что никогда раньше не замечал в «Дырявом котле» официанток. Конечно, они здесь были, но лично ему, если выдавалась возможность здесь обедать или ужинать, всегда было комфортнее подойти к стойке и сделать заказ самостоятельно. С его одноклассниками, разнеженными жизнью в поместьях в компании ушастых слуг, ситуация была, очевидно, обратной.

Не дожидаясь вопроса официантки, Малкольм сделал заказ. Вернее, попробовал сделать.

— Принеси нам по бокалу эльфийского, детка, — самоуверенно обратился он к девице.

Северус, уже смирившийся за годы с беспросветным идиотизмом Малкольма, почти не удивился. Лишь почувствовал знакомую мигрень, от которой уже почти успел отвыкнуть за время их благословенной разлуки, и потёр переносицу, надеясь этими незамысловатыми движениями облегчить свои страдания.

Эйдан, в этом плане более эмоциональный, несмотря на весь должный аристократизм, что безуспешно вбивали в него с пелёнок, просто упал на скрещенные на столе руки, трясясь в приступе беззвучного хохота. И неясно было, что так его развеселило: отчаянная самонадеянность друга или это наглое обращение — «детка».

Девушка, так неосмотрительно подошедшая к столику ещё, очевидно, не переросших пубертат подростков, пока сдерживалась, но уголки её губ так и подрагивали, наровя разойтись шире положенного и пропустить наружу недопустимый для служанки смех.

— Детки, — наконец нашлась она — ясное дело, намеренно использовав то же самое обращение, — сколько вам лет хоть? Вино в нашем заведении предоставляется лишь по достижении полного магического совершеннолетия. Как бы мне ни не хотелось вас расстраивать.

— О, за это не беспокойся, детка, — давил на своё Мальсибер, нисколько не смущаясь ни откровенно язвительных ответов, ни тона, в котором теперь даже глухой расслышал бы насмешку. — Сто лет уже совершеннолетние! Мы с моим другом, — он с силой стукнул по спине уже задыхающегося от смеха Эйдана, — вот уже как второй год трудимся в Министерстве во благо всей магической Британии! А мой приятель, — Малк указал на Северуса, которому в этот момент захотелось просто вырвать у Эйдана его сумку, вытащить оттуда все ингредиенты и свалить отсюда ко всем драклам, — сейчас… — Он чуть запнулся, явно с трудом решая, куда бы распределить безродного полукровку — вернее, куда бы того взяли, — …проходит стажировку в само́м святом Мунго!

Главная магическая больница у Малкольма, с рождения прибегавшего к услугам частного колдомедика, похоже, не пользовалась уважением. Иначе истолковать его выбор было нельзя. Северус никогда не обманывался почти приятельским отношением сидящих перед ним людей, наслышанный о принципах их семей, которые непременно были переданы и накрепко вложены в головы подрастающему поколению. А чуть ли не главным из них был постулат: «Люди с загрязнённой кровью или не способные её чистоту в должной мере оценить, никогда не будут ро́вней истинным».

Официантка тем временем не сдержалась. По-молодому звонкий, мелодичный смех разнёсся по помещению.

— Что ж, мальчики, истинность ваших слов не трудно проверить. — С этими словами она вытащила из кожаного пояса палочку, которую прежде они не замечали. — Узнаем, сколько же лет нашему «стажёру». — Она кивнула Северусу и, прежде чем он сумел среагировать, провела палочкой над его головой, произнеся: «Аэтатем Ревелио». Слава Салазару, ничего непоправимого не произошло. Просто над его головой загорелась изумрудная цифра пятнадцать. — Не тяжело ли вам совмещать учёбу в Хогвартсе с целительством, молодой человек? — улыбнулась официантка.

Северус, скрестив руки на груди, ничего не ответил. Он вообще в этом представлении не участвовал, да и с радостью не вёл бы с Малкольмом никаких дел… С чего эта змеюка в юбке, пусть он и не имеет ничего против символа любимого факультета, начала свою экзекуцию именно с него?

Министерские чиновники были скоропостижно сняты со своих, вероятно, высоких постов. Малкольм, насупившись, заказал две кружки сливочного пива — Северус отказался — и сырную нарезку. Официантка удалилась, довольная тем, что молодые люди не стали устраивать сцен и с достоинством приняли неудачу.

Северус сидел и отчаянно боролся с желанием попрактиковать новое заклинание. Безусловно, умение определять возраст любого человека не стало бы лишним. Инкантацию он запомнил безукоризненно, даже, кажется, уловил, где стоит расставлять акценты, но его смущал пасс палочкой… Да, он просмотрел движение трижды, но даже так уловить точно было тяжело, а потому он колебался, зная, к чему может привести даже малейшая ошибка. Мелькнула мысль уточнить у официантки, когда та вернётся, но всё же Северус решил обратиться в Хогвартсе к профессору Флитвику — тот явно знает, недаром же мастер чар, — да и позориться ещё больше не хотелось, не хватало ещё выставить себя…

— При всём моём почтении, Малк, — ворвался в его размышления голос Эйдана, — ты сегодня превзошёл самого себя. Вёл себя как шут при дворе. Давно я так не смеялся, честно! Даже в тот раз, во время наших заплывов, когда ты попытался под водой с помощью Акцио призвать к себе дельфина, дабы его, как ты выразился, «оседлать для скорости», было не так смешно. Помнишь, чем дело кончилось? Ты снял наложенное Джедхором заклинание головного пузыря и непременно захлебнулся бы, не восстанови он его.

— При всём моём уважении, — вклинился Северус, нисколько не удивлённый этой историей, — мне кажется, что Эйдан даже преувеличил твои способности, Малкольм. Придворные шуты обладали хоть задатками интеллекта.

— «При всем моём неуважении», — спародировал Эйвери нарочно пискляво и вновь зашёлся хохотом, теперь уже — в голос.

Малкольм, и так задетый некстати упомянутым Эйданом случаем, выставляющем его в дурном свете, рассвирепел.

— Да замолчите вы оба! — рявкнул он на них. Затем шумно выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, возвращая себе контроль над эмоциями. Это всегда нравилось Северусу в слизеринцах: все они поголовно, от мала до велика, умели удивительно быстро брать себя в руки в моменты вспышек гнева. Аристократическое воспитание обязывало. А полукровки, такие, как он сам, быстро подтягивались. — Снейп, у нас тут с ребятами завязался спор.

— На какую тему? — полюбопытствовал Северус, хотя и не был очень уж заинтересован.

— Гадаем, кого назначат старостой в следующем году из нас пятерых. Я положил двадцать галлеонов за Эйдана. Уилкис за Розье. Сам Эван вообще высказал предположение, что и тебя назначить могут, хотя ставит, естественно, на себя…

— Уилкис и Розье участвуют? — удивился Северус.

Мысли завертелись в голове безумным смерчем. Он уже почти не поражался тому, насколько легкомысленно Малкольм распоряжается целыми состояниями. Ему самому за двадцать галлеонов пришлось бы пахать у Краудена в лучшем случае недели две. А вот то, что Розье…

— Эван предположил, что могут назначить Снейпа? — вторил его мыслям Эйвери. — Он там совсем обезумел, в этих своих Нидерландах или где он там? И вообще, почему я об этом впервые слышу?!

— Розье рассматривает все варианты, начиная логичными, заканчивая безумными, — высказался Северус. — Дай ему волю, он посоветует не упускать из виду вариант, что старостой нашего факультета может стать его сестра.

Парни синхронно захохотали. Арабелла Розье, сестра-двойняшка их сокурсника, волей судьбы оказалась вторым Сириусом Блэком и в тот же год была отправлена не в Слизерин, как все ожидали, а в Пуффендуй. Даже сложно было определить, какой из двух родов оказался более опозорен в далёком семьдесят первом, но представители семьи Розье явно повели себя куда более достойным образом. Особенно острые фразочки из громовещателя Вальбурги Блэк, оглушившего второго сентября Хогвартс и, кажется, его окрестности заодно, до сих пор некоторые цитировали, а лично Северусу воспоминание о нём приятно грело злорадную душу.

— Но если серьёзно, Север… — Эйдан поймал предостерегающий взгляд полыхнувших огнём чёрных глаз, — …рус, на кого ты ставишь?

— Я предпочитаю не ввязываться в ваши развлечения, — фыркнул Северус.

— Ну да, ты лучше скупишь всю сушёную крапиву в «Слизне и Джиггере», забьёшь мешками с ней свою конуру и будешь жить так, — закатил глаза Эйдан. Заметив, что его шутка не вызвала ни приступа веселья, ни протеста, Эйвери поражённо спросил: — Нет, ну правда? Серьёзно?

— Это было бы куда разумнее, — пожал плечами Северус, спокойно выдержав последовавший за этой фразой смех.

— Ладно, Северус, за кого бы ты проголосовал, не будь это «нашим развлечением»? За Эйдана или себя?

— За Розье, — ответил искренне Северус, с тайным удовольствием наблюдая за реакцией Эйвери.

— Эй! — возмутился тот. — Я в разы более достоин!

— Не скажу, — не согласился Северус. — Давай начистоту, Эйдан. — Он поднял кулак на уровень своего лица. — Вы с Розье оба — охотники в нашей команде по квиддичу. Да, Малкольм, я знаю, что такое квиддич, и осведомлён о составе команды, — предупредил Северус привычный вагон шуток Мальсибера на тему поверхностности его знаний в сфере магического спорта. — Недаром же вы это чуть ли не ежедневно в прошлом году обсуждали. Так вот, как говорят люди, Эйдан, — их я тоже, к сожалению, иногда слушаю, — Розье показывает если не лучшие результаты, то по крайней мере равные с тобой. — Северус поднял две руки и вскинул на обеих указательный палец — счётчик аргументов запустился. — Оценки у Эвана выше, и это бесспорно. И репутация не вызывает сомнений.

— Все мы знаем, какая у него репутация, — прошипел Эйдан.

— Это не имеет значения, пока профессора пребывают в блаженном неведении, — отрезал Северус. — Один к трём, Эйвери. Так что я за Розье.

— Эйдан, мне кажется, Розье послал Уилла за оборотным к Снейпу, тот заодно выдал ему свой волос, и сейчас с нами рассиживает шпион Эвана, пытающийся заполучить мой голос. Comment va la jolie Eloise? Toujours aussi charmante?⁽¹⁾ — вопросил он на чистом французском почти с натуральным акцентом.

— Tel dans le berceau, tel dans le tombeau⁽²⁾, — выплюнул Северус, поднимаясь.

— Уилл, нехорошо так про собственную мать говорить! — нравоучительно пропел Эйдан, грозя ему пальцем.

— Хватит ломать комедию, Эйвери! — вспылил Северус. — Засиделся я с вами. Меня ждут.

Это была небольшая ложь, до встречи с матерью оставался ещё час, но проводить его в этой компании не хотелось.

Обмен ингредиентами — то, ради чего, собственно, и назначалась эта встреча, — не занял и пяти минут. Эйдан, очевидно, не пренебрёг его инструкциями и выбрал достойные экземпляры. Северус даже порадовался, что сокурсник не дал ему полюбоваться на всё это богатство в начале встречи — в таком случае он бы не просидел и лишней минуты в этом баре. Может быть, даже дождался бы матери и потратил по́том и кровью заработанные кнаты на билет на «Ночной рыцарь» — лишь бы скорее поэкспериментировать!

Сейчас оставался час, и пусть он обещал продлиться вечность, а может, и не одну вечность, Северус приказал себе дождаться и не тратить деньги попусту. Оставив сокурсников с кружками приторно-сладкого напитка за задушевной беседой, Северус покинул «Дырявый котёл», для разнообразия решив провести полчаса в магловском мире, надеясь, что хоть это поможет ему отвлечься от назойливых мыслей о всём том, к чему у него теперь был доступ.

Время пролетело на удивление незаметно. Вот Северус вышел на оживлённую магловскую улочку, вот толпа утянула его в свой поток, а минуты бегут одна за другой, торопятся… Северусу всегда казалось, что он неплохо ориентируется в немагической части Британии. В конце концов, он был полукровкой, как минимум несколько месяцев в год, а как максимум — всё своё детство — проводил в этом чуждом его сердцу мире. То есть глупых ошибок вроде пересечения проезжей части на красный свет от него ожидать было бы наивно.

И всё же простаки нашли чем его удивить. Если он мысленно называл Косой переулок переполненным, особенно перед началом учебного года, то для улиц магловского Лондона с трудом вообще сумел бы найти подходящие эпитеты. Море людей, так похожих друг на друга, спешили по своим делам, и в этом муравейнике Северус ощущал себя отвратительно. В какой-то момент даже мелькнула мысль, что на этом фоне и сокурсники не кажутся такой уж невыносимой компанией, но, стоило только ей сформироваться окончательно, он её начисто изгнал из своей головы. Ну уж нет: лучше тысячи чужих людей, чем пара знакомых.

 

Парную аппарацию Северус уже переносил неплохо, а в этот раз и вовсе оправился почти молниеносно. Может, его просто слишком гнала в его комнату исследовательская жажда, чтобы ещё хоть секунду задерживаться. Тут уже и собственное самочувствие становилось не таким значимым.

Оказавшись в своей обители, он разложил новые ингредиенты, размышляя, чем бы заняться в первую очередь. Впрочем, все чётко сформулированные конструкции быстро покинули его голову. Впервые за долгое время Северуса затапливал почти восторг. Поймав себя на мысли, что ещё чуть-чуть — и со стороны он будет выглядеть как Лили пару лет назад, после того как родители подарили ей какое-то особенно нравящееся ей платье: подруга тогда скакала на месте как безумная, прижимая к груди яркую тряпку, почти визжа от счастья. Воспоминание о ней приятно согрело, даже вызвало улыбку: нет, до такого уровня он, конечно, не опустится!

И всё равно: надо кончать валять дурака и трястись над этими сокровищами. Можно было бы начать «Дыханье Исиды» — сильное целительское зелье, впрочем не такое уж простое. И не только в изготовлении.

Неспроста этот состав получил своё имя. Безусловно, он был феноменален: с его помощью возможно было восстановить оторванную конечность — так сказать, сшить человека по частям; парой капель, принятыми перорально, замедлить даже самое серьёзное внутреннее кровотечение, а если дозу увеличить — и остановить его полностью. Но было одно большое «но»: шрамы, остающиеся после его использования, даже если скрыть их с помощью «Летейского эликсира доктора Летто» или других подобных составов, болели. Это начиналось не сразу — наоборот, зелье напоминало о себе лишь спустя годы, иногда десятилетия… И игнорировать эти напоминания было бы весьма проблематично. Если не сказать невозможно.

Везло тем, кто, однажды спасшись «дыханьем», так и не доживал до часа расплаты. Именно поэтому пользовались таким составом лишь в крайних случаях. Иметь его при себе всё равно стоило, благо храниться зелье могло около двух веков. И его клиент это понимал.

Таких составов не предоставлял даже Мунго. Возможно, там считали его слишком тёмным. А быть может, сходились на том, что устройство похорон или покупка протеза обойдутся дешевле.

Малфой обещал Северусу триста галлеонов, если ему удастся сварить «дыханье Исиды». Триста галлеонов! Это же целое состояние! Даже если учесть, что на ингредиенты ушло шестьдесят…

Браться сразу за столь капризный и опасный состав с незнакомыми ингредиентами, тем более по не самому достоверному рецепту — Северус так и не узнал, чьего авторства была книга, доставшаяся ему… он даже уже не помнил как, — не стоило, поэтому пришлось поумерить свой энтузиазм. К тому же Северус не вполне представлял, как собирается проверять его действенность… Не на себе же пробовать? Его любопытство в этом плане не перевешивало здоровую осторожность.

В итоге Северус решил просто отследить взаимодействие ингредиентов друг с другом. Да, это почти пустая трата сырья, но сейчас, что бы он ни сварил, спроса не будет, а потому: какая разница? Так хоть знания получит.

Но и этого сделать ему не дали. Едва Северус успел зажечь горелку под котлом, в котором пока плескалась лишь простая вода, в комнату вошла его мама.

Странно. Его комната всегда была его собственной берлогой, родители его здесь не трогали почти никогда. Как и сам Северус практически полностью их игнорировал в других частях дома. В общем, они практически не общались, за исключением того, что в этом году мать ежедневно аппарировала его на работу.

Северус ценил это уединение. Во многом потому, что только в своей комнате он ощущал себя хоть сколько-то комфортно. Стоило выйти за её порог — как захлёстывали самые неприятные воспоминания о тех временах, когда он был всего лишь жалким мальчишкой, боящимся до дрожи отца-пьяницу и не могущего ничего ему противопоставить. Даже на кухне он старался не задерживаться и ел в по большей части у себя. И по той же причине стремился сделать всё, чтобы в как можно более близком будущем покинуть убогое обиталище.

Подобное вторжение со стороны матери было удивительно. А ещё более непонятным являлось её поведение. Раньше она иногда стучала в дверь и, дожидаясь, пока он откроет, звала его ужинать. Может, и сегодня она пришла по той же причине, а Северус, задумавшись, не услышал, как она его звала?

Как бы то ни было, сейчас она просто стояла и с непривычно изумлённым выражением лица смотрела куда-то ему за плечо. Северус загасил горелку и обернулся.

Там стояла банка с бундимуном. И тут у него в голове щёлкнуло. Заигравшись в самостоятельность, Северус совсем забыл о такой мелочи, как «поделиться с мамой приятной новостью, что их прекрасное домашнее трио превратилось в квартет».

— Это что такое, Северус?

Северус очень редко попадал в ситуации, когда совершенно не знал, что сказать. И сейчас матери удалось подловить его именно в такой момент: слов просто не было. Вернее, были, но явно не те, в которых он так отчаянно нуждался.

Надо было думать. Быстро думать. А что, если поиграть в идиота? Вдруг мама ему поверит и просто посмеётся над его глупостью? Ну, Малк же ведёт себя как придурок, а всем весело. Он чем хуже?

— Ты о чём? — уточнил он, стараясь всеми жестами выражать исключительно полное непонимание.

— А сам как думаешь? — Удивление отступило, и сейчас она просто хмуро смотрела на него.

— А-а-а… — протянул Северус, делая вид, что лишь сейчас осознал, что́ они обсуждают уже с полминуты. — Ты об этом! — Он попытался улыбнуться и даже коротко хохотнул. Вышло нервно. Мать сверлила его глазами уже откровенно сурово. — Это я тренируюсь! Знаешь иллюзорные чары? Так это они самые! Вот, смотри!

С этими словами он невербально наложил маскирующие чары на банку, надеясь, наоборот, сделать вид, что развеивает ранее наложённые. Банка скрылась. Северус уже хотел было выдохнуть с облегчением, радуясь, что ложь удалась, вновь посмотрел на родительницу и понял, что зря обманывается.

— И долго ты ещё будешь строить из себя не пойми кого? — вскинула бровь мама, сделав шаг в комнату. Плавно его обогнув, она приблизилась к тому самому углу, где скрывалась под чарами банка, и нейтрализовала их.

Бундимун, вновь обретя видимость, беспокойно завозился, забегал по своему скромному жилищу.

Северус, окончательно осознав, что старания бесполезны, а его актёрские навыки безнадёжны, по крайней мере пока, подошёл к матери и заглянул ей в лицо, страшась прочесть в нём гнев.

Она не смотрела в ответ, наблюдая за хаотичными движениями обезумевшего создания.

— Северус, — начала она после долгого молчания, — я даже не буду спрашивать, осознаёшь ли ты, что это такое. Потому что заранее знаю ответ. Только вот есть вещь, которую я совершенно не понимаю: какого дракла ты, зная обо всём, притащил в наш дом бесполезную тварь, способную его разрушить?

— Мам, я не буду его выпускать!

— Северус, убери этот детский тон, мы говорим не о котёнке. Это опасный домашний вредитель, способный рушить здания. Я надеюсь, что ты не стал бы его отпускать. Мой сын не может оказаться настолько глуп. Но как бы ты оправдывался перед отцом, сбеги эта тварь на волю и оставь от нашего дома одни руины? Куда бы мы пошли в таком случае? — засыпала она его вопросами. — Объясни: на кой он тебе сдался?

Северус хотел бы сказать что-нибудь острое на тему того, насколько его волнует мнение отца, но, предвещая реакцию матери, сдержался.

— Он не сбежит! Я трачу вечность на укрепляющие и запирающие чары для этой банки. Скорее воры сюда проберутся, чем он из неё сбежит. Хотя… посочувствовал бы я тем, кто полезет в эту халупу за провизией, — выплюнул, кинув беглый взгляд на стену своей комнаты и скривившись, Северус. — Если уж они у нас что-то ценное находят, страшно представить, как им самим живётся…

— Не уходи от темы, Северус, — пресекла его размышления мать. — Зачем тебе нужен бундимун?

— Он может обладать интересными свойствами, надо просто изучить…

— Ты держишь его не первый день, верно? — перебила она его вновь. Северус, не понимая, к чему ведёт мать, кивнул. — Не говори мне, что за это время ты ничего не успел попробовать.

Северус молчал.

— Значит, пробовал?

— Пробовал, — согласился он нехотя.

— И каков результат?

Ему почему-то показалось, что ей заранее известен ответ.

— Пока никакого, — начал Северус уклончиво, — но это не значит, что пользы нет вообще! Невозможно делать открытия ежедневно! На это нужно время! А у меня его почти что и нет! Всё только из-за этого!

— Отнюдь нет, Северус, — не согласилась мама. — Просто пользы в этой твари нет. — Она сказала это с такой уверенностью, словно знала это на личном опыте. Северус, потративший на бундимуна не один час и так ничего и не добившийся, даже не решился спорить дальше. Впрочем, и от мысли о дальнейших экспериментах отказываться не собирался. — Либо уничтожь эту тварь, либо, если ты вдруг успел к ней привязаться, — она закатила глаза, открыто демонстрируя отношение к собственному предположению, — я аппарирую тебя подальше, и выпустим её там.

Северус давно так не злился на неё. Это что ещё за шутки? Он — и привязался к ингредиенту?

— Нет, — отрезал он. — Я не буду делать ни того ни другого.

— Правда? Тогда съедешь вместе с ним? — ухмыльнулась она. — Право, ради кого такие жертвы? Ради комка плесени на ножках?

Северус не поверил ей. Уж что-что, а выгонять его мама точно не будет. Хотя предложение заманчивое… Жаль, съезжать некуда. В памяти всплыло недавнее предложение Эйдана, но Северус, чуть тряхнув головой, выдворил оттуда абсурдную мысль.

— Мам, он приносит мне деньги! Я продаю гной!

Это оправдание, кажется, и правда смогло её удивить.

— Правда? — спросила она, но, казалось, обращаясь больше к самой себе, чем к нему. — Что ж… Раз так — оставляй.

Северус недоуменно вытаращился, поражённый столь скорой капитуляцией.

— Но… — подняла мама руку, — ещё раз притащишь в дом не пойми что без моего ведома — тебя самого выпорю, а это убью лично. Будь это хоть единорог, хоть эта твоя подружка — младшая Эванс.

С этими словами она развернулась на невысоких каблуках домашних туфель и покинула комнату. Северус так и стоял неподалёку от банки с бундимуном, который как будто притих, давая ему возможность хорошо подумать.

Последняя мамина реплика почему-то зацепила. Нет, конечно, он не боялся. Она часто угрожала ему поркой, но в основном дело ограничивалось словами. Лишь единожды ему повезло опробовать на своей и так изувеченной шкурке — отец не пренебрегал телесными наказаниями, и спину Северуса до сих пор украшали шрамы, оставленные железной пряжкой, — великие магические розги, так популярные, как он знал, у аристократов. В тот день он искренне возблагодарил небо за свою полукровность: выдерживать такие экзекуции было бы куда проблематичнее, чем даже получать почти ежедневно — а в его детстве дела обстояли именно таким образом — тумаки от захмелевшего батюшки.

А может, её слова впечатлили его по иной причине: не страшиться посмертного проклятия, падавшего на любого убийцу единорога, — это вам не шутки. Впрочем, разве само безрадостное существование изо дня в день в Паучьем тупике не страшнее неведомой кары?

Северус, конечно, понимал, что это всё гипертрофированные, красочные примеры. И всё же одна мысль не давала покоя: на кой чёрт бы ему «тащить в дом» Лили? Подтвердить все её опасения? Ещё раз ткнуть носом в собственную нищету — не приведи Салазар, вдруг она умудрилась о ней забыть?

Если бы подруга тут и оказалась, он бы и сам её… Нет, не убил, конечно. О, он бы поступил куда изощрённее!

Пусть она догадывается, каково ему живётся, пусть фантазирует, что ей угодно, но пока правда ей не известна — всё будет как прежде.

А если уж и случится такое, что она увидит его дом — условия, в которых ему приходится проживать жалкие, но такие невыносимые два месяца в году, — он всеми доступными ему методами лишит её любых воспоминаний об этом отвратном инциденте. Не касается её это! И не будет! Никогда! Ни за что!

Вопрос из головы не шёл, с жужжанием назойливой мухи носился по измученному сознанию: если бы он и водил Лили в гости — пусть поставить понятие «в гости» на одной ступени с Паучьим тупиком не смог бы и самый заядлый оптимист, — с чего бы ему делать это втайне от матери?!

Это ещё что такое?..

Ответ нашёлся. Но лучше бы этого не происходило. Всякие глупости, о которых он себе думать не позволял — не мог позволить, — заполнили голову, неясным способом умудрившись вытеснить оттуда любые мысли и о сокурсниках, и о работе, да даже об экспериментах! Прочь. Прочь. Прочь!

Будто бы надеясь, что мысли его не догонят, Северус зашагал по комнате кругами. Не помогало.

Мозг, устав от обилия «почему» и «зачем», внезапно стал подсовывать «как». Лили в его комнате? Страшно. Необъяснимо. Неуместно. Невозможно. Но…

С её присутствием, с возможностью говорить с ней, да и просто с её смехом — звонким, заливистым, в тысячи раз более заразительным, чем у сегодняшней официантки, — даже это унылое обиталище, в котором лучшее было — лабораторный стол и расположившиеся на нём принадлежности, — стало бы не таким убогим? Может, с её приходом и солнце заглянуло бы в его вечно тёмную комнату, поймало её волосы своими лучами и…

Северус, едва набрав сумасшедшую и явно не предназначенную для ходьбы в помещении скорость, резко замер. Что?! С ним?! Творится?!

Он схватился за голову, будто мог вырвать эти картинки из головы физически. Они ему мешали сосредоточиться. Учиться. Работать. Мыслить. А Северус методично избавлялся от всего, что в этой жизни ему мешало. Но эти образы, эта сентиментальная чушь лезла в голову не в первый раз. Они преследовали его лет с двенадцати, с каждым разом всё более яркие… Он уже умел их прогонять — более того, он так наловчился в этом умении, что иногда месяцами его не ловили подобные приступы.

А сегодня… Сегодня он просто переработал. Переутомился — в лаборатории с зельями, в баре с сокурсниками, дома с матерью… Переглядел на Мальсибера и его безмозглые потуги. Переобщался с ним. Да, всё определённо из-за Малкольма.

Он же не такой. Ему нужна магия, знания, деньги. Ему надо работать. А все эти глупости только отвлекают. Обманывают его. Он выше этого. Выше глупых животных инстинктов и подростковых гормонов. Это не его мысли — чужие. Спровоцированные обильной мыслительной деятельностью и дозой общения с идиотами.

Тело предавало. Сердце стучало в ушах, потеряв всякое понятие о скоростных ограничениях, равно как ноги с минуту назад. Щеки и уши просто горели. В голове было мутно.

А мысли всё носились одна за другой, играли в салки, водили хороводы, смеялись над ним. Предательское воображение рисовало отчего-то манящие картинки.

Лили. Сидящая на его кровати. Склонившаяся над книгой — его книгой! — в задумчивости прикусившая нижнюю губу…

Лили. Помешивающая что-то в котле — его котле! — на столе — его лабораторном столе! — серебряным половником — купленным им!..

Лили. С выбившейся прядкой, заслоняющей глаза, на которую она ставшим за годы общения до боли знакомым жестом отчаянно дует, но так и не может убрать из поля зрения, — слишком занята процессом…

Он сам. Решающий ей помочь, заправляющий шёлковые волосы за очаровательное маленькое ушко, наклоняющийся чуть ниже положенного и вдыхающий знакомый, сводящий с ума аромат — её аромат: мандарин, жасмин, лилия и что-то, чему названия нет…

Ноги ослабли. Мир пошёл кругом. Всё выходило из под контроля. Такого с ним точно ещё не творилось. Дыхательные практики отчего-то тоже не спасали.

Северус сместил пальцы с висков, куда уже с полминуты отчаянно давил. Запустил их в волосы. Дернул пару раз, надеясь с корнями вырвать из себя эти гнилые, глупые, отвратительные, невыносимые проростки чего-то недопустимого. Не вышло. Боль была знакомой — слишком знакомой, чтобы отвлекать. Отец частенько таскал его за волосы в детстве — так разве это хоть сколько-то должно его трогать?

Северус попытался зацепиться за воспоминания о своём безрадостном детстве, но взбунтовавшийся мозг благородно напомнил, что радость у него тогда одна была — зеленоглазая, рыжеволосая…

Безжалостные пальцы наткнулись на глаза. Нажали. У Северуса мелькнула было мысль вырвать и их, но такие жертвы во имя освобождения от мыслей о подруге — подруге! просто подруге! просто Лили, драклы её подери! — показались ему чрезмерными.

Стремясь найти спасение, Северус подошёл к своему рабочему столу и, схватив с него с десяток пустых флаконов, начал методично швырять их в стену, к сожалению лишь после первого звона стекла осознав, что на комнате нет заглушающих чар. Молниеносно возобновив заклинание, он продолжил своё занятие. Желанная эмоциональная разрядка пришла. Сознание прояснилось: теперь в его голове вновь плескались лишь злость, ненависть, презрение — к этой неясной собственной слабости в том числе; словом, правильные эмоции. Никакой слащавой дури.

Мать, слава Салазару, не привлёк звон разбитого стекла. Для завершения ритуала очищения Северус чуть ли не пулей отправился в душ. После ледяного омовения он неожиданно не почувствовал привычный прилив бодрости — наоборот, накатила слабость и ему просто захотелось поскорее закутаться во что-нибудь тёплое и уснуть.

Босыми ногами по холодному даже летом полу Северус заспешил к кровати. И в темноте наступил на оставленные им же осколки.

Эта боль была какой надо — яркой, ослепляющей, адской. Северус, едва сдерживая недостойный вой, принялся восстанавливать флаконы. Иным способом избавиться от осколков было нельзя: Эванеско лишило бы его флаконов, а ведь они достались далеко не даром.

Стекло извлекалось из кровоточащих ступней по чуть-чуть, будто нарочно растягивая его мучения. Северус, потихоньку привыкший к ощущениям — он, с его богатым опытом, вообще быстро смирялся с болью, — мысленно сделал себе пометку: в следующий раз, если звон стекла не поможет, хорошенько потоптаться по нему. Тогда-то уж точно ничьи волосы, ничьё общество, ничьи уши — мерзость, как ему вообще в голову такое пришло?! — не будут его волновать.

Наконец флаконы были восстановлены. Очищающее заклинание — и они вновь сверкают первозданным блеском. Левиоса — и они плотными рядами отправляются на стол, где им и место.

Теперь можно взяться и за себя. Северус сел на кровать, очистил ноги и пол — успел уже заляпать собственной кровью. Призвал из сумки ранозаживляющее. Шипя, нанёс. Чуть поколебавшись, решил, что грех не воспользоваться возможностью попрактиковаться в целительских чарах. Если избавление от синяков давалось ему тяжело, то стягивание ран — с ещё большим трудом. Тем не менее сегодня речь шла всего лишь о простых, пусть и глубоких, царапинах, так что осилил. Только голова после этого всё равно налилась привычным чугуном.

Северус буквально упал спиной на кровать, не чувствуя никакого желания подняться. Вернулись старые мысли, — слава Мерлину, рациональные: а как же долгожданные ингредиенты? Вдохновлённый вновь вскочившим было внутри исследователем, Северус попробовал последовать его примеру. Подняться. Даже не на ноги — на локтях. Но и с этим не справился.

Проанализировав последние дни и сегодняшний в частности, Северус решил, что, может, и стоит устроить себе хоть один свободный вечер. А завтра поэкспериментирует вдоволь.

Вполне вероятно, что именно с усталости его логические цепочки потеряли даже подобие здравого смысла и приводят его куда-то не туда? Сейчас он отдохнёт, и всё окончательно затихнет. Уйдёт. Исчезнет. Пройдёт навсегда… Пройдёт же?

---

1) «Как поживает милая Элоиза? Все так же очаровательна?» (франц.)

Вернуться к тексту

2) Выражение «Tel dans le berceau, tel dans le tombeau» переводится с французского как «Каков в колыбельку, таков и в могилку».

Русский аналог — «Горбатого могила исправит».

Вернуться к тексту

Тем летом Северус Снейп был далеко не единственным юношей, изводимым любовным томлением. Узнай Северус, с кем приходилось ему делить эти переживания, он наверняка возненавидел бы их ещё сильнее. Как и того человека, впрочем. Хотя… в последнем несложно было усомниться: вражде между этими двумя, казалось, разгораться уже было просто некуда.

Джеймс Поттер, в отличие от своего далёкого неприятеля, не отбрыкивался от своих чувств, не давил безжалостно распускающиеся в душе цветы. Наоборот, ему даже нравился растущий в грудной клетке комок тёпла. Единственное, что расстраивало парня, — объект симпатии не спешил отвечать на неё взаимностью.

Лили Эванс была удивительна. Яркая, смелая, она являла собой идеальную гриффиндорку. И так отличалась от чопорных аристократок, не нравившихся Джеймсу ещё с детства, с тех пор, когда родители устраивали званые ужины и туда иногда попадали его сверстницы. Чванливых девиц оказалось немало и в Хогвартсе, а то, что большинство из них училось на Слизерине, тем более не делало им чести.

Лили была иной — открытой, эмоциональной, веселой. Нешаблонной и вдумчивой. К сожалению, к её сообразительности в комплекте шло занудство — вспомнить только все эти бесконечные нотации, что читала она ему и его славным друзьям в гостиной, сразу тоска накатывает! — но Джеймс надеялся, что это всё напускное. В конце концов, иногда Лили смеялась над их шутками — по крайней мере, до той поры, пока не замечала, что делает это. Почему-то, стоило только ему в такие моменты встретиться с ней глазами — с её необыкновенными глазами… — она всегда смущённо замолкала, краснела и отворачивалась, горделиво вскидывая подбородок. Словно и не веселилась вовсе. Словно ей не было смешно.

Ремус, разумный, всё и всех понимающий Ремус, всегда говорил ему, что дело тут вовсе не в том, что Лили стесняется своего смеха — иногда Джеймс в их хогвартской спальне начинал пламенные монологи об этом — о том, что уж кому-кому, а Эванс нечего стыдиться, смех у неё — как музыка для ушей, звонкий, заливистый, чистый… В этом вопросе Джеймс считал, что его видящий людей насквозь друг был слеп. Ну с чего бы Эванс объявлять им бойкот и всячески демонстрировать, будто их шутки не веселы? В чувстве юмора, ни своём, ни тем более Сириуса — главного его товарища по проделкам, Джеймс не сомневался ничуть.

Кроме того, Эванс была невероятно красива. По-своему, совершенно не похоже ни на одну из прекрасных благородных дам, чьи портреты он имел удовольствие наблюдать, слушая бесконечные рассказы отца о предках. Нет! Лили была просто ослепительной! Он даже не понимал, как только не замечал этого раньше! Как мог быть настолько слеп на младших курсах?!

Несмотря на все несомненные прелести Лили Эванс, она обладала одним жирным минусом. Вернее, тощим. Носатым. Сальноволосым. Таскающимся за ней хвостиком.

Никто в Хогвартсе, а Джеймс тем более, не понимал этой дружбы. У него, если уж совсем прямо, вообще не укладывалось, как можно дружить с мерзким Нюниусом. Даже немного сочувствовал слизеринцам, вынужденным делить с ним комнату. Те, кстати, вроде бы не обременяли себя его компанией за пределами факультетского стола. Может, Снейпа и в Слизерине держали на расстоянии? Кто бы согласился спать с ним в одном помещении? Может, он там ночевал не в самой спальне, а на коврике перед дверью в неё? Мысль об унизительно скрючившемся на полу Снейпе заставила Джеймса довольно ухмыльнуться.

И всё же, почему Эванс позволяла Нюнчику общаться с ней? Почему его, Джеймса, блестящего игрока в квиддич, харизматичного весельчака и любителя приключений, она отталкивала, а с этим слизеринцем сидела на совместных занятиях и в библиотеке? Почему шутки Мародёров встречала нарочито-холодными взглядами, а на короткие реплики этого сальноволосого ублюдка частенько тихо хихикала? И сама шептала ему что-то во время занятий, на что Нюнчик, естественно, не смеялся, но не сдерживал короткой, уродливой, как и он весь, улыбки?

Что находила Эванс в нём? Этим вопросом, как он знал, задавались даже её ближайшие подружки — Маккиннон и Оакби.

Естественно, им задавался и он сам. Вслух, в факультетской спальне. И Ремус начинал отвечать на его, по сути, риторический вопрос. А он был именно таким: терпеливо раз за разом растолковывал ему, подбирал аргументы, даже каким-то невероятным образом находил в Нюнчике — Нюнчике! — сильные стороны, да так искусно, что Джеймс даже начинал на сотую долю понимать Эванс, а сам Джеймс с таким же упорством раз за разом всё забывал. И в итоге те разговоры так ни к чему и не приводили.

Впрочем, в ситуации с Нюниусом Снейпом всё было не так запущенно. Джеймс с радостью отмечал, что последние месяцы почти и не видел, чтобы эта колоритная парочка — слизеринец и гриффиндорка — проводили время вместе. И в поезде Нюнчик ехал один и с крайне кислой рожей. Хотя… иных за ним особо и не водилось.

В поезде… Джеймс самодовольно ухмыльнулся своим мыслям. То, что он сумел провести своего во многом отвратительно внимательного и предусмотрительного — что частенько срывало Мародёрам замыслы — врага, до сих пор вызывало в нём приступ необъяснимой… гордости? Да, наверное, именно её.

В день отправки Хогвартс-экспресса Джеймса посетила гениальная в своей простоте мысль. К сожалению, сделала она это слишком поздно. Стоило им, всей компанией заглянувшим в купе к девчонкам-сокурсницам, выйти оттуда и закрыть дверь, невероятный замысел зародился в его голове! Мысль, что он не увидит Эванс, предмет своих грёз и счастливых чаяний, целых два месяца, не просто удручала. Она буквально убивала. Но именно в то мгновение, когда, казалось, настал момент разлуки, Джеймс понял: им вовсе необязательно расставаться! Ничто не мешало ему приехать к ней на каникулах!

Вернее, кое-что всё-таки мешало. Джеймс совершенно не представлял, где искать Эванс. Она пару раз упоминала в гостиной название своего городишки, но тот был таким маленьким, и случалось подобное так давно, что ему никак не удавалось вспомнить. Естественно, был вариант спросить у её подружек, но те из чувства женской солидарности, причём ужасно извращенного в сравнении с мужским — вот не желают они ей счастья, не желают! — ничего бы ему не сказали. Оставался единственный шанс. И, несмотря ни на что, всё удалось!

В момент, пока Снейп язвительно выплёвывал что-то Сириусу и Ремусу, Джеймс воспользовался его отвлечённостью и наложил на него следилку. И Нюнчик не заметил! Ни сразу, ни после!

Вернувшись домой, Джеймс принялся наблюдать. Реализовав с помощью сложного наговора из старинного тома из семейной библиотеки проекцию карты Англии, он внимательно следил за перемещениями точки. Заклинание было сложным — оно серьёзно истощало, к тому же его собственная реализация, в силу неопытности, вышла немного кривой, но главная задача выполнялась: местоположение Снейпа определялось безупречно. Все, кому было до этого дело, знали, что Эванс и Нюнчик родом из одного города, именно этим он и воспользовался.

Снейп остановился в небольшом городишке — Коукворте. Джеймс решил не спешить убирать заклинание и понаблюдать: вдруг Нюнчик услужливо «приведёт» его прямиком к Эванс. Снейп удивил. В первый же день каникул этот тёмный маг-недоросток отправился не куда-нибудь, а в Лютный переулок. Джеймс даже пожалел, что магические колдокамеры не фиксируют магические же проекции. Такой упускался компромат!

Визит оказался не единственным. На следующий день, проснувшись, Джеймс отметил невообразимое: с самого утра Снейп уже был там же! Окончательно убедившись в своих соображениях о тёмных делишках Нюниуса, Джеймс продолжил наблюдения.

И был вознаграждён. Вечером того же дня враг отправился на прогулку по родным кварталам. А вот следующим, снова после целых суток в Лютном переулке — Джеймс уже не понимал, можно ли верить карте: чем Снейп может заниматься там так долго? — отправился в тот же район и остановился в одном доме. Нельзя было с уверенностью заявить, что это был именно дом Эванс — Нюнчик вполне мог пойти к другим знакомым или родственникам, если у него такие были, — но Джеймс охарактеризовал его именно так и поспешил зафиксировать адрес. И с чувством жгучей ненависти ревностно наблюдал, как Снейп сидел там аж до десяти вечера, не смея даже лечь спать, пока Нюнчик не оставит Эванс одну.

На четвертый день проекция погасла — Джеймсу просто не хватило сил её поддерживать. Да и мама начала беспокоиться из-за его бледности, не хотелось волновать её лишний раз.

Когда данные были получены, можно было приступать ко второй части плана. Джеймсу почему-то не хотелось ехать к Эванс одному. Он не мог объяснить себе этого страха, но ощущал его ужасно отчётливо. К тому же из этой поездки могло выйти замечательное приключение!

В общем, совершенно естественно, что он предложил своим друзьям составить ему компанию. Питер согласился с лёгкостью. Сириус на приглашение откликнулся с энтузиазмом. Джеймс знал, что друга не столько привлекала возможность свидеться с Эванс, сколько вероятность пересечься со Снейпом: естественно, не намеренно, а по стечению обстоятельств — вдруг повезёт? И всё равно он радовался поддержке Бродяги.

С Ремусом была беда. Вначале Джеймс деликатно дожидался, пока пройдёт полнолуние, чтобы не предлагать Лунатику зря. На это ушло ни много ни мало — полмесяца. А когда он всё же предложил — Ремус отказался. И во второй раз. И в третий тоже. Утверждал, что хочет провести время с семьёй. Что сильно занят учёбой. Потом искренне написал, что не хочет портить отношения с Эванс. Джеймс последнюю его отговорку не сильно понял. Чем бы Эванс быть недовольной?

Затем Ремус превзошёл самого себя: принялся убеждать Джеймса, что эта затея не ведёт ни к чему хорошему. Чуть не дошло до того, что тот и сам почти одумался. В итоге решено было оставить друга в покое, пока тот не сорвал все их планы, и ехать втроём. Тем более не за горами уже было следующее полнолуние.

Пока Лунатик тянул резину, Пит уехал на неделю к каким-то дальним родственникам. Да и Бродягу родители не спешили отпускать бродить по белу свету, заставляя безвылазно сидеть дома за изучением истории благороднейшего и древнейшего рода. Истории весьма длинной, если не сказать — бесконечной.

В итоге поездка откладывалась. Джеймс уже готов был просто сорваться в одиночку. Слишком тянула его неведомая сила к Эванс. И всё же он держался. Не дело это — сдаваться на полпути. Вернётся Хвост, вырвут они Бродягу из мерзких лап его мамаши — и отправятся все вместе! А пока оставалось лишь ждать, сгорая в предвкушении встречи.

 

Ещё одна неделя без Лили пролетела для Северуса практически незаметно. С матерью они больше не поднимали опасную тему, измывательства над бундимуном Северус, в конце концов отчаявшийся, забросил. Впрочем, это была не единственная причина его капитуляции.

Египетские ингредиенты, не в пример домашнему вредителю, оправдали все возлагаемые на них надежды и даже больше. Достаточно, как ему показалось, наловчившись с ними, Северус, на свой страх и риск, принялся за работу над «Дыханием Исиды». И пока всё шло довольно гладко, лишь единожды он отошёл от изначального рецепта: добавил свой излюбленный жест — зигзагообразное помешивание — после добавления лепестков олеандра и чешуи гюрзы, вовремя сообразив, что без этого зелье слишком сгустится.

Вообще методики египетских мастеров существенно отличались от приёмов их британских коллег. Людям Кемета размах был свойственен не только в архитектуре. В алхимии они предпочитали соединять ингредиенты в отдельных сосудах и в нужный момент добавлять в котёл именно смесь. Предполагалось, что в последней компоненты были перемешаны максимально равномерно. Для выполнения этой невозможной задачи Северус все перерывы между добавлением ингредиентов, которые тоже были несоизмеримо длинными, сперва с остервенением нарезал и толок, а потом доводил себя до изнеможения от волнения, постоянно помешивая полученную смесь в стремлении добиться наилучшего результата. Надо ли упоминать, что его состояние усугубляло то, что в процессе он совершенно забывал использовать чары для проветривания?

Очухивался юный исследователь, лишь когда срабатывал Темпус, сигнализирующий, что пора укладываться спать. Тогда, накладывая стазис и гася горелку под котлом, он осматривался и обнаруживал себя в затуманенной комнате. К слову, от обилия влаги вскоре на потолке стала концентрироваться плесень — немагический собрат его бундимуна, на сбор гноя которого, кстати, почти не хватало ни времени, ни желания, ни сил.

Работа странно дисциплинировала. Прошлым летом Северус спокойно позволял себе ложиться в три часа ночи и вставать к двенадцати. Сейчас же он буквально загонял себя — так не хотелось отрываться от своих собственных изысканий! — в постель не позднее полуночи. А вставал около шести — как раз хватало времени, чтобы собраться, протолкнуть в глотку жалкое подобие завтрака, аппарировать с матерью и дойти до аптеки.

Куда поразительнее его успехов с расписанием было то, что он этим летом ел не в пример лучше обычного. Нет, естественно, питался скудно, лишь тем, что подавали дома — а в Паучьем тупике ни завтраки, ни обеды, ни ужины не могли похвастаться своей изысканностью, даже если бы такие абстрактные понятия, как приёмы пищи, вообще могли разговаривать, — но с необычной для него регулярностью. Ужины иногда всё же пропускал, если отец возвращался домой раньше обычного, но тем не менее… Не свойственное ему поведение объяснялось тем, что Северус быстро осознал, что на голодный желудок долго не работается. Не работать он не мог, и, получается, не есть — тоже.

Крауден в некоторых вещах становился воплощением непрошибаемого идиотизма, завернутого в консерватизм. Пытаться что-то до него донести было всё равно что пробовать достучаться до горного тролля — одинаково бесполезно и чревато ударом чем-то тяжёлым по голове. К слову, в один из дней Северусу даже представилась возможность опробовать свою черепную коробку на прочность: пребывавший в особенно скверном расположении духа начальник, разгневавшись, запустил в него банку и, не пригнись Северус вовремя, непременно бы попал.

Единственное, где лелеявший традиции аптекарь позволил ему хоть сколько-то реализовывать реальные возможности своего разума — а Северусу казалось, что варил по рецепту он полностью механически, — Крауден натащил в лабораторию порченых ингредиентов, которых, к слову, оказалось не то чтобы мало, и велел спасать положение. В общем, шить шёлковый кошелёк из свиного уха⁽¹⁾.

Нет, конечно, Северус, в начале своего пути периодически обманываемый недобросовестными продавцами — своим нынешним начальником, к слову, в том числе, — или просто скупавший по дешёвке испорченные редкие ингредиенты, неплохо научился модифицировать самые разные зелья в подобных целях. Но всё же…

Уж с собой он мог быть честным: с тем противоядием он серьёзно рисковал! Несмотря на врождённое чутьё, Северус всегда предпочитал импровизации скрупулёзные алхимические расчёты: куда предпочтительнее было потратить лишний часок-другой, поломать голову над формулой, чем потом сокрушённо качать ей же над опустошённым Экскуро котлом, гадая, когда удастся добыть ингредиентов на следующую попытку…

Несмотря на все доводы разума, Северус продолжал рисковать. И делал это с завидной регулярностью, в том числе в собственной лаборатории, даже с самыми дорогими ингредиентами. Просто потому, что вся магия зельеварения заключалась не в цифрах, а в процессе. Фортуна пока ему благоволила, и оставалось лишь гадать, когда этой коварной вертихвостке взбредёт в голову от него отвернуться.

В «Фениксовых слезах» подобрать в процессе варки необходимую пропорцию и количество помешиваний удавалось с первой, максимум — второй попытки, и лишь пару раз Северус усаживался за расчеты прямо за лабораторным столом: всё-таки наобум готовить снадобье почти полностью из пересушенных, отсыревших или вовсе неверно законсервированных ингредиентов было бы опрометчиво. Тем более когда речь шла о лечебном составе.

Задерживался Северус в таких случаях значительно, но Краудену до того не было никакого дела. Он больше не заходил в лабораторию, что определённо радовало юного зельевара: работать под чужим наблюдением было некомфортно.

Увы, платил начальник за результат, а не за проведённые над котлом часы. Северус, впрочем, не сильно возмущался. Ему остро нужны были деньги, и он отлично понимал, что за милую душу — даже имейся у него таковая — никто их ему не даст. Так что парень добросовестно и в большинстве своём молча выполнял все поручения, даже когда к вечеру от усталости начинало мутнеть сознание.

Лили возвращалась в среду утром, но, по понятным причинам, Северус отправился туда лишь вечером того же дня. Раньше это всегда становилось для него событием: с самого раннего утра он садился на крыльце её дома и, игнорируя настороженные взгляды соседей, сидел, с нетерпением дожидаясь появления на горизонте знакомого «Остина». Потом помогал Эвансам разгружать машину, так же не обращая никакого внимания на недоверчивые взоры и язвительные фразы, коими одаривала его Петунья, а затем уводил Лили на долгую-долгую пешую прогулку, на которой они успевали обсудить всё, что произошло с ними за эти длинные для обоих недели. Что-то ему подсказывало, что в этом году всё будет иначе.

Северус несколько волновался о том, как встретит его Лили. Волновался даже больше необходимого, но предпочитал эту реакцию не анализировать. Если она в первый же день отметила, что пришёл он во второй половине дня, изменив своим привычкам, то что уж говорить сейчас, когда он нарушил уже их общую традицию? Что, если подруга начнёт его расспрашивать? Как отвечать? Как врать, как увиливать?

Северус всё ещё был свято убеждён, что Лили его работа совершенно не касается. Но как долго ещё он сумеет скрываться? И что будет, если в один момент не справится с этой задачей?

Несмотря на все эти страхи, нажимал на дверной звонок Северус с чувством радостного предвкушения. Нет, каким бы он ни был мизантропом, он чертовски соскучился по живому общению! С матерью они почти не разговаривали — не о чем было, а обмен репликами с Крауденом, в большинстве своём пренебрежительно-уничижительной на отстраненно вежливую, за него счесть просто было нельзя.

Встреча с Эйданом и Малкольмом была, конечно, более чем живой, но тот день он, как мог, старался не вспоминать вовсе. А особенно окончание того дня.

Открыла ему Лили. Вопреки всем опасениям, она широко ему улыбнулась:

— Привет, Сев! Рада тебя видеть!

Он невольно почувствовал, как его губы, совершенно неподвластные его воле, растягиваются в ответной улыбке.

— Привет! Я… тоже.

Он не мог сказать большего. Никогда не мог. Но Лили, кажется, это было и не нужно.

— Подожди минутку, я обуюсь, и пройдёмся, хорошо?

Северус кивнул. Лили, не закрывая дверь — вечер был тёплый, — опустилась на тумбочку в прихожей и стала шнуровать кроссовки. Северус прислонился к косяку и на секунду прикрыл глаза, думая о том, как же устал, и осознавая, что никогда в этом не признается. Никому.

Наконец Лили обулась, и они вышли на улицу. Северус мысленно возблагодарил небо за то, что за это время ни один из её родителей не вышел с ним поздороваться.

Лили заговорила, лишь когда они отошли от её дома ярдов на пятьдесят. Северус мысленно определил это расстояние как минимальное, на котором можно начинать общаться, не рискуя быть подслушанным Роуз-«в-каждой-бочке затычка»-Эванс. Именно поэтому у Лили в гостях он старался никогда не говорить о личном. Да и вообще ни о чём, кроме учёбы.

Начала подруга с того, чего следовало ожидать и чего Северус ждал с ужасом.

— Я думала, мы увидимся утром, — проронила она. — Как всегда.

— Я просто не рискнул ошиваться около твоего дома, пока там Петунья, — выдал он первую пришедшую в голову отговорку. — Она бы меня точно согнала с ваших ступенек.

— И ты бы не пережил такого унижения, — засмеялась Лили. — Сев, я охотнее поверю, что ты всё утро варил и не хотел отрываться от процесса, так как что-то придумал. Ну правда, чем ты занимался?

«Работал».

— Ты раскрыла меня. — Северус поднял ладони в жесте полной капитуляции. — Именно так всё и было.

Лили хихикнула.

— Ну ладно, допустим. Чем занимался тут без меня?

— Да ничем таким… Читал. Экспериментировал. С египетскими ингредиентами — помнишь, я рассказывал?

В другой ситуации Северус не стал бы напоминать ей о диалоге, случившемся у них в Хогвартс-экспрессе, но тайна, что он оберегал, сейчас была куда страшнее их давнишнего спора о его сомнительных интересах.

— О, помню. И как?

Всего минут десять ушло у Северуса на то, чтобы рассказать Лили о части своих изысканий, тщательно избегая любых упоминаний двух проектов — естественно, заказа Малфоя и духов, которые он хотел сварить уже сейчас и подарить ей на день рождения. Или на Рождество, если вдруг к январю придумает что-нибудь более стоящее.

— А что с тем дурацким порошком? — спросила в один момент Лили.

— В том-то и дело, что дурацкий он! — фыркнул Северус. — Я попробовал с его помощью повысить эффективность стандартного обезболивающего тоника — бесполезно. Попробовал то же проделать с настойкой растопырника — тоже. В успокоительном лишь…

— Как ты проверял тоник и настойку, Сев, позволь узнать?

Северус чуть помедлил, прежде чем осторожно, взвешивая каждое слово, начать:

— Ну, как ты знаешь, суть эксперимента часто заключается в методе проб и ошибок. А результат эксперимента проверяется с помощью…

— Сев, хватит! — остановила его подруга от дальнейших мудрёных фраз. — Что ты с собой делал?

— Да ничего такого! Палец порезал, и всё, это же почти как бумагой…

— Настойку растопырника ты тоже на порезанном пальце тестировал?

— А почему бы и нет?

— Может, потому, что ты — ты, Сев, и не кто иной! — объяснял мне, когда нам было лет по десять, что она помогает лишь от магически обусловленной боли? И, может, потому, что это знает любой второкурсник?

— Ты слишком высокого мнения о людях, они редко утруждают себя использованием мозга.

— А ты Сев, в свою очередь, совершенно игнорируешь чувство самосохранения! Ну это же опасно! Вдруг ты не сможешь помочь себе сам, что тогда?

— Тогда обо мне, вероятно, напишут в «Пророке».

— О да, — захихикала Лили, — «молодой зельевар, в самом расцвете сил, пал жертвой собственного безумия». Но, Сев, будь осторожен. — Лили мигом посерьёзнела. — Ты же не бессмертен.

— Это ненадолго, — ухмыльнулся Северус. — Поверь, по окончанию Хогвартса я либо спишусь с Фламелем, либо самолично посвящу себя всего алхимии, и тогда уж…

— Даже изобрети ты собственный философский камень, Сев, я сомневаюсь, что он бы тебе помог. Ты слишком неугомонный.

Северус улыбнулся, молча соглашаясь с её доводами. Действительно, целая вечность одиночества в лаборатории — это, конечно, мечта, но без доли риска ему быстро всё наскучило бы.

— Ладно, а как у тебя прошли эти недели? — спросил в свою очередь Северус. Даже удивительно, как это она сама до сих пор об этом не заговорила?

— Ну уж нет, Сев, так просто ты от меня не отделаешься! — Лили скрестила руки на груди, чтобы дополнительно продемонстрировать ему твёрдость своих намерений. — Пока ты не признаешься, как проверял настойку, я ничего тебе не расскажу!

Приставучая, неугомонная… И такая невозможно своя. Никому, кроме неё, по сути, не было никакого дела до его экспериментов. И не будет, пока он не станет хоть кем-то.

Всем было абсолютно плевать на его здоровье. Возможно, матери тоже. Её не заботило, чем Северус занимается, пока он жив и относительно цел. Именно поэтому настолько дорого ему было, казалось, искреннее волнение Лили.

И оттого ещё сложнее было нести на себе бремя тайны, постыдного секрета, который он не мог раскрыть даже ей. И которых с каждым днём, с каждой прочитанной им книгой, с каждым опробованным заклинанием становилось больше.

Эта конкретная тайна не была такой уж страшной и, как считал Северус, совершенно не важной, так что, раз уж Лили это настолько интересно, почему бы не рассказать? Но сперва…

— Что ж, раз уж ты благосклонно решила не мучить меня своими рассказами, грех этой возможностью не воспользоваться, — усмехнулся он. — Как раз хотел с тобой обсудить, у нас же в эссе для Кеттлберна поднимается вопрос…

— Я тебя сейчас просто убью.

Северус рассмеялся, впервые за эти недели. Мерлин, как же хорошо!..

— Прозвучало бы внушительнее, достань ты хотя бы палочку. Или будь ты совершенно другим человеком. Я прекрасно помню, как ты чуть ли не рыдала на первом курсе, когда нам Макгонагалл трансфигурировала кролика из свечи, а потом обратно превратила его в свечку. Тебе слишком свойственно сострадание, ты просто не способна…

Договорить ему не дали. Лили нагло начала тыкать его пальцами в живот, как в детстве, удивительно метко попадая в болевые точки, заставляя скручиваться. Потом перешла на кулаки. Уже не так шутливо: она явно вознамерилась доказать ему ошибочность его суждений.

Северуса ситуация забавляла, и он не мог сдержаться: хохотал. Подругу это лишь подзадоривало. И пусть ему было практически не больно — слишком её толчки были незначительны по сравнению с тем, что ему случалось терпеть, — вскоре пришлось утихомиривать подругу.

— Сев, ты просто… — Лили наконец отошла от него и начала вертеть руками, словно надеясь в воздухе поймать нужное слово.

— Ты правда считаешь уместным обвинять меня, после того как сама побила? — Северус постарался состроить максимально невинное выражение лица, хотя уголки губ так и норовили расползтись в ухмылку.

Лили буквально задохнулась возмущением. А потом в её глазах зажёгся такой неистовый огонь, что Северус понял: лучше кончать прикалываться. С сожалением пришлось прекратить: хотя дразнить подругу было до безумия приятно, Северус понимал, что риск перегнуть палку слишком велик.

— Да ладно, Лили! Я использовал Унда Арденс⁽²⁾.

Лили побелела.

— Ты совсем обезумел, Сев?! — ужаснулась она. — Это же… Это…

— Лили, ты не хуже меня понимаешь, насколько просто это лечится. Ну правда. А как ещё ты предлагаешь мне проверять обезболивающие средства? Ловить крысу, отрезать ей лапу, наносить настойку и анализировать, на сколько децибел тише она визжит после последнего этапа? И то тут вероятна погрешность: это существо вряд ли в полной мере будет осознавать всю важность достоверности её реакций и пищать просто от ужаса.

Перспектива подобных измываний над ни в чём не повинным грызуном напугала Лили ещё больше. Эта поразительная жалостливость странным образом нисколько не мешала ей на уроках зельеварения — те же крысиные хвосты она абсолютно равнодушно бросала в котёл, видимо и не задумываясь о созданиях, которые их потеряли.

Пару минут они шли молча. Северус ждал упрёков в излишней холодности, жёсткости. Новых слов о его бесшабашности. Но Лили молчала, хмурилась и напряжённо о чём-то размышляла. И Северус старался ей не мешать, дожидаясь, пока она заговорит.

Этого всё не происходило, и он сам не понял, как задремал. Прямо на ходу. Прямо с открытыми глазами. Это не было сном в полной мере — просто сознание заволокло густой пеленой, голова потяжелела, в уши словно засунули вату. Мир потускнел, затих. Шум немногочисленных автомобилей, голоса людей вокруг — всё казалось бесконечно далёким. Мысли не собирались в кучу. И шёл он уже на автомате, ноги передвигались сами собой.

Такие приступы сонливости настигали его в последние дни и дома, во время работы над котлом, но в такие моменты он неизменно одёргивал себя, а если не помогало — прибегал к помощи бодрящего. Потому что ему необходимо было доделать состав для Малфоя. Как можно скорее. Лето не вечное — в Хогвартсе не будет столько времени на все изыскания; кто знает, сколько будут задавать учителя в предверии экзаменов? Только почему-то выходило, что и на каникулах времени не хватало ни на что…

— Сев, ты в порядке? — Знакомый голос мягко вытянул его из пространства между мирами.

Северус тряхнул головой, прогоняя морок.

— В полном, Лили. Прости, ты что-то говорила? Я задумался…

— Пока не говорила, — Лили смотрела на него встревоженно.

— Может, тогда расскажешь о поездке?

— Я не могу поверить, что ты всерьёз об этом просишь, — фыркнула она. — Это же тебя «мучает»! Или ты подался в мазохисты?

— Если и так? — пожал плечами Северус. — Ну так что?

— Мне очень понравилось… — начала Лили, но голос её был не таким оживлённым, как обычно. — Бабушка — просто чудо. Мы с ней гуляли каждый день. Там так красиво… Я немного зарисовывала, если придёшь — покажу. Хотя, конечно, живопись этого не передаёт, либо я такая бездарность… Ну неважно. Удивительный город! Ты обязан когда-нибудь его увидеть! А ещё я набрала тебе ракушек — думаю, некоторые из них могут подойти для зелий. Ну, по крайней мере, я надеюсь.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Северус. Ему было приятно, что она думала о нём. Даже мелькнула мысль, не подарить ли ей духи прямо на следующей встрече, но он её отогнал. Это было бы слишком. Да и для этого пришлось бы полностью отложить «дыхание» и всё время посвятить такой глупости… Не в этот раз.

— Ну а вообще я прекрасно отдохнула. Вязала, читала, общалась с бабушкой… Знаешь, я вначале думала, что без Петуньи мне будет скучно, а в итоге оказалось, что так даже в какой-то степени лучше. Спокойнее. Но тут уж она не даст мне скучать — мы уже успели поссориться.

— Не удивлён, — прокомментировал Северус.

— Ну естественно! — улыбнулась Лили. — А, кстати: я написала то эссе!

С этими словами она вытащила из своей сумочки, которую часто брала на летние прогулки и вешала через плечо, свиток пергамента, перевязанный жёлтой лентой. Северус принял его без особого интереса — он успел уже забыть про тот глупый уговор.

— Жду твою критику! — ухмыльнулась Лили.

— Звучит так, что ты там специально наделала ошибок, — фыркнул Северус.

— Может, и так… — озорно хихикнула она, останавливаясь и запрокидывая голову.

Северус тоже поднял глаза к небу. Догорал закат, на бескрайнем полотне, имеющем сейчас малиновый цвет, загорались первые едва заметные звёзды.

— Красота… — протянула Лили справа от него.

Северус перевёл взгляд на неё. Она мечтательно улыбалась, не отрывая взгляда от небес. Черты лица казались ещё мягче обычного в вечернем свете, глаза оттенялись…

Он буквально заставил себя вновь посмотреть вверх, выше.

— Да, красота, — тихо согласился он, уже и сам не совсем понимая, что имеет в виду, и мысленно кляня себя за это непонимание.

Стемнело совсем скоро. Какое-то время ещё они походили по её кварталам. Лили разговорилась и теперь рассказывала ему о десятках знакомых её бабушки, которые ежедневно ту навещали и с которыми Лили довелось пообщаться. Тема была невозможно бесполезной, но подруга говорила с таким запалом, что Северус вникал и даже переспрашивал.

Прощаясь, они договорились встретиться завтра для учёбы. Северус проводил подругу до дома, нехотя поздоровался с вышедшей на шум миссис Эванс и весьма охотно распрощался. Перед сном закончил очередной этап снадобья, обработал и упаковал партию гноя бундимуна и лишь тогда позволил себе отдаться в объятия донимавшей его весь вечер усталости.

---

1) Английская пословица «you cannot make a silk purse out of a sow's ear» дословно переводится как «из свиного уха шёлковый кошелёк не сошьёшь».

Тут автор её перефразировал и использует в значении «делать невозможное».

Вернуться к тексту

2) Авторское дополнение к канону. Unda Ardens переводится с латыни как обжигающая волна. Автор представляет, что оно оставляет ожог, боль от которого накатывает волнами и с каждым разом усиливается.

Вернуться к тексту

Лето было замечательным, и с каждым днём Лили убеждалась в этом все больше. От бабушки она вернулась, многое для себя переосмыслив, по-настоящему отдохнув, проникнувшись той невероятной энергией, которой её всегда наполнял Корнуолл. Лили даже казалось, что в Корнуолле она заново научилась дышать — полной грудью, без того комка в горле, который оставляла каждая ссора с сестрой.

Невозможно было описать — даже будучи весьма начитанной, а Лили по праву себя считала такой, — насколько ей там нравилось! Как она могла только об этом забыть за прошедший год? Тихие улочки с невысокими домами, шум волн на берегу, мирный щебет птиц, разговоры полушёпотом за вязанием у камина… В районе, где жила бабушка, всё было так умиротворённо, живо, воистину волшебно! Да, точно! Это была чистая магия в самом прекрасном её проявлении!

Дома дела обстояли иначе, но и тут Лили очень нравилось. По утрам она устраивала себе пробежку в парке, а возвращаясь домой, либо общалась с мамой, либо читала. Иногда смотрела телевизор. Вечера же уходили на учёбу.

Больше всего Лили портили летние погожие деньки витавшие над ней с сестрой тучи. Напряжение между ними иногда проявлялось внешне, но уже не в грозовых разрядах, как в прошлом году. Просто изредка горячие потоки выливались за край переполнявшейся чаши её душевного спокойствия, но не омывали крыши Коукворта, как дожди за окном, а стекали сиротливыми горячими струйками по горящим щекам.

Лили понимала, что, возможно, слишком близко к сердцу принимает происходящее. Особенно если учитывать, что, в сути, ничего и не происходило. Петунья просто её избегала, отмахивалась. Словом, не делала ничего, за что её можно было бы упрекнуть. Родители не влезали. Если раньше они ругали дочек, когда те открыто друг другу пакостничали, то сейчас, когда раздор перешёл в тихую стадию, предпочитали не влезать. Не могли же они, в самом деле, заставить Петунью с ней общаться, как в детстве! Да и сестра бы их не послушала: она вообще с наступлением совершеннолетия стала себе на уме.

Лили пробовала себя убеждать, что Петунья не стоит стольких переживаний. Что сестра высокомерная, завистливая и вообще сама виновата в сложившейся ситуации! Ведь Лили никогда от неё не отворачивалась! Никогда! Наоборот, стремилась проводить всё возможное время вместе. Ну разве что после знакомства с Севом она по понятным причинам иногда была занята… Но тогда ей было просто необходимо узнать как можно больше о новооткрывшемся мире! Да и сестра была не лучше: у неё же тоже были подруги! А у Лили — всего один друг! И что такого, что они сперва чересчур друг другом увлеклись и общались буквально сутками? С кем не бывает?

Самоубеждение не помогало. Слишком ярки были в её голове тёплые воспоминания о совместных играх, о преподаваемых заботливой старшей сестрёнкой уроках кулинарии и вязания… Ведь самым основам, так плотно засевшим в голове, Лили была обязана именно Петунье! Ах, как же она скучала по тем моментам простой сестринской радости!

Горечь иногда буквально душила. Задыхаясь, Лили падала на кровать и тихонько выла в подушку. Потом проводила бессонные ночи, лёжа на спине и глядя в потолок, наблюдая на нём отражение всех её мечтаний и вновь переживая болезненные приступы: спустя годы безуспешных попыток вернуть прошлое она, хоть и пока боялась в этом признаваться даже самой себе, потеряла веру в счастливое воссоединение с сестрой. Для полного отступления оставалось лишь растерять последние силы в вечных пробах, от которых Лили себя остановить не могла.

Она вела эту ужасно выматывающую войну со страшными изменениями настоящего на два фронта. И если на первом всё было безнадёжно, борьба на втором давала свои плоды. Сев вёл себя иначе. Не так хорошо, как хотелось бы, но и не так невыносимо, как в Хогвартсе. Ну правда, возвращаясь в родной город, который он, как всегда говорил, ненавидел всей душой, Сев становился куда более открытым.

Смеялся и улыбался нечасто, но в эти редкие моменты так походил на дорогого её сердцу мальчика, видимо не безвозвратно запечатанного в оковах скрытности, чёрствости и бездушия. Сам рассказывал о своих экспериментах, на удивление немногочисленных в этом году, в то же время отмалчиваясь, когда речь заходила о прочитанных им книгах. Упорно предпочитал дискуссию о магии любому разговору о себе. Впрочем, последнее было свойственно ему ещё с детства.

Длительные паузы в разговорах, странно частые в этом году, Лили удавалось заделывать довольно просто. А в редкие моменты, когда обычная болтливость ей изменяла, она прибегала к лучшему методу — включала песни. Папины новые пластинки были просто отпад! Лили буквально не могла ими наслушаться!

Ни ей, ни Севу фоновая музыка не мешала: в Хогвартсе приходилось учиться и в более неприспособленной для того обстановке, так что они привыкли, но друг не разделял её энтузиазма. Он и раньше с некоторым пренебрежением относился к этой сфере искусства.

Его нелюбовь лишь усилилась, когда Лили принялась по-дружески подтрунивать над ним, в шутку с показной убеждённостью заявляя, что он острижен по последней моде музыкальных групп и наверняка является тайным их поклонником. Видимо, подозрения в таком тайном пристрастии являлись для него нешуточным оскорблением: он не только начинал фыркать с двойным усердием, но и усиленно закатывал глаза.

С эссе они разобрались довольно скоро. Багаж знаний у них обоих значительно вырос по сравнению с прошлым годом, а во многом они оба успели далеко перегнать школьную программу, так что школьные задания не заняли много времени.

И с того момента настала счастливая пора беззаботного времяпровождения: они гуляли, болтали ни о чём, устраивали пикники — кстати, Сев тоже, не в пример прошлому году, приносил на них всякие вкусности, естественно покупные, а не домашние, играли в настольные игры; словом, отдыхали как могли.

Разве что друг продолжал казаться каким-то замученным… Иногда ей казалось, что он спит не больше четырёх часов в сутки: тени под глазами становились глубже с каждым днём, взгляд — тяжелее. Лили беспокоилась за него, представляя, что этот безумец, по неудачному стечению обстоятельств оказавшийся ещё и беспризорником, мог с собой сотворить, и считала своим святым долгом стараться его облагоразумить.

Только вот её порывы не ценили по достоинству. Стоило ей только заикнуться на эту тему, Северус неизменно замыкался в себе. Словно ёжик в ответ на опасность сворачивался и предупредительно выставлял колючки. И Лили каждый раз отступала, боясь уколоться. Но… разве несли её заботливые назидания какой-то вред ему, чтобы от них следовало защищаться? Разве не мог он просто прислушаться?

Сев, очевидно, не мог. С этим неисправимым упрямцем всегда было сложно. В последнее время особенно, хотя Лили практически об этом в последнее время и не думала. Чем теплее становилось на улице, тем больше оттаивал её друг и тем реже посещали её голову подобные мысли.

Были у неё и другие друзья, с которыми просто было практически всегда. Подруги в письмах радовали приятными новостями, делились весёлыми летними историями и дивными впечатлениями, даримыми им путешествиями.

Послания Марлин были не только надушены — эту манеру подруга позаимствовала у своей матери, а её соседки, в свою очередь, почерпнули у неё и непременно пшикали на свои письма разок-другой, но и дышали восторгом. Она в красках описывала чемпионат по квиддичу, на котором ей посчастливилось побывать. Настолько красочно, что даже Лили, не слишком заинтересованная в магическом виде спорта, дала себе мысленное обещание когда-нибудь такое событие посетить: интересно же!

Ребекка же, в свою очередь, порадовала её ещё больше: милая подруга, пусть и практически сходила с ума от счастья во время своей долгожданной поездки в Париж, не забыла про своих школьных приятельниц и отправила им по подарку — ярко-красному берету.

Именно по причине получения последнего у Лили было особенно хорошее настроение сегодня. Приятно было повоображать из себя француженку, напыщенную модницу.

Цвет её совсем не красил — красный вообще никогда ей не шёл, Лили знала это. Именно поэтому ненавидела смущаться: алеющие щёки ужасно искажали её лицо. Ну, по крайней мере, она видела всё именно так. А подруги либо по слепоте, либо по невероятной своей душевной доброте и вежливости упорно убеждали её, как непростительно она заблуждается. Как бы то ни было, в этом вопросе Лили им не верила.

А потому битых полтора часа провозилась перед зеркалом, как какая-то пустоголовая красавица, которой больше заняться было нечем! Вот серьёзно, и незачем ей было наряжаться, да и не перед кем! И всё же работа оказалась проделана не малая.

Платье долго выбирать не пришлось: свободное чёрное, с небольшой красной оборкой — единственное подходящее по цвету и обычно ей не любимое, но в этот раз удивительно хорошо подошедшее.

Испытание ждало её на последнем этапе — волосы. Невозможно кудрявые и длинные, они всегда становились проблемой. После получаса измываний над ними, бесконечных заплетаний, расплетаний и так по кругу Лили совсем отчаялась и просто убрала их в свободный пучок, чтобы не мешали и не мозолили глаза. Но увиденное в зеркале поразительно ей понравилось. А после того как выпустила пару прядок — так и вовсе: то, что надо! Берет пришёлся идеально, и Лили, уже не такая счастливая, как пару часов назад, когда получила письмо и посылку от подруги и написала ответное восторженное благодарное послание, отправилась на прогулку с другим своим товарищем.

Гордо шагая по привычным улицам в необычном наряде, Лили мыслями перенеслась в далёкую Францию, и путь по дорогим сердцу, но унылым и однообразным улицам Коукворта, прекрасно дополненным игрой богатого воображения, не занял у неё много времени. Сева не пришлось искать. Они договорились встретиться в парке в полшестого, Лили немного опаздывала и оказалась рада его увидеть в обговорённом месте, когда пришла. Друг на её появление никак не среагировал — попросту не заметил.

Он сидел на траве на полянке у реки, присмотренной ими ещё в детстве, и читал, сгорбившись над книгой. И при виде его скрученной, такой безрадостной в своей мрачности фигуры в ней проснулось озорство. Желание разбавить эту его вечную серьёзность.

Она двинулась к нему на носочках, стараясь шагать по невысокой траве максимально безшумно. Подкралась сзади, накрыла глаза ладонями.

— Угадай кто? Ой! — Ей в живот ткнулась волшебная палочка. — Сев, ты чего?

Друг, обернувшийся и вскочивший на ноги так молниеносно, что она даже не успела этого заметить, проморгался и убрал палочку.

— Лили, что ты творишь? — возмутился он.

— Ничего особенного! — ответила Лили ему не менее рьяно.

И правда, ничего такого уж сверхъестественного она не сделала! Да, Северус был до невозможного нетактильным. Объятия были редкостью — Лили, привыкшей к теплу дома, приходилось себя от них останавливать. И всё же против этой игры друг обычно не возражал так категорично. Ворчал в ответ: «Моя главная головная боль» или что-то с тем же посылом, тряс головой, смахивая её ладони, но на этом — всё. Лили даже в глубине души считала, что ему это нравится, пусть никогда и не озвучивала этих предположений вслух: друг в жизни бы не признал.

Сегодня его реакция была резко отрицательной. И неприятной, физически в том числе. Ну что за параноик всё-таки Сев! Нет, она тоже держала палочку при себе, но не бросалась же с ней на всех на свете!

— Только не делай так никогда в Хогвартсе, — попросил Северус, садясь обратно.

— А здесь, значит, можно? — лукаво улыбнулась Лили.

Северус одарил её взглядом, в котором буквально читался большими буквами список диагнозов, какими он её мысленно одарил. Первым пунктом в нём явно значилось «безнадёжное гриффиндорское безрассудство».

Отвернувшись, он поднял с травы брошенный туда фолиант и бережно отряхнул с него мелкие листочки.

Лили, чуть помедлив, опустилась рядом на корточки.

— Что читаешь? — заглянула она ему через плечо, стремясь разглядеть название.

Оно было на французском. Лили знала некоторые слова из этого безумно красивого языка, но этих знаний для расшифровки явно узконаправленной терминологии, увы, не хватило. И кто вообще придумал называть книги «Молекулярная дезинтеграция ингредиентов в зельеварении» или «Принципы контролируемой дематериализации магических барьеров»? В чём-то Петунья определённо была права, заявляя, что «всё у волшебников не как у людей»!

— Ничего, — попытался не слишком искусно увильнуть Сев.

— Ну я же не слепая! — не сдавалась Лили.

— Ничего интересного, — поправил себя он.

— Настолько неинтересно, что ты так углубляешься в чтение, что буквально выпадаешь из мира?

— Настолько скучно. Я дремал за чтением, — ухмыльнулся он. — А вообще, это всё из-за твоего феноменального таланта к подкрадыванию. Поттеру с Блэком бы поучиться. — Он оскалился.

Лили не стала комментировать то, что зубы у него почему-то сверкают неестественной белизной. Только ухмыльнулась уголками губ мелькнувшей мысли о том, что, похоже, не она одна прихорашивалась. Не стала она комментировать и его последнюю реплику. Ей ужасно не хотелось возвращаться к этим школьным дрязгам. Она за этот год так от них устала! И чего только мальчишкам не живётся спокойно?

Да и Лили имела все основания предполагать, что Северус не захочет углубляться в обсуждение сокурсников.

— Как день прошёл? — поинтересовалась она, меняя тему.

— Неплохо.

— Что делал?

— Варил.

— Что именно? — Лили начинала напрягать рублёность диалога. Почему из него иногда надо всё щипцами вытягивать?

Северус принялся перечислять. Вот о чём, о чём, а о своих любимых зельях он может говорить вечность! Почти разболтался даже!

— А как твои эксперименты с успокоительным? Получается?

Вчера вечером друг с несвойственным ему благодушным настроем делился с ней своими успехами. Те самые ракушки, что она набрала для него в Корнуолле, удачно срезонировали с его порошком фвупера в умиротворяющем бальзаме. Северус, естественно, говорил об этом около полутора часов, но Лили слушала его даже с удовольствием: приятно осознавать, когда твой подарок пришёлся по душе, и не менее приятно наблюдать более обыкновенного хмурого в последнее время друга счастливым…

Энтузиазм в нём раззгорелся с новой силой. Вскоре Лили, даже поминутно задавая уточняющие вопросы, запуталась в его объяснениях. Она неплохо разбиралась в зельеварении, но ей всегда легче было прочувствовать на собственном опыте. В теоретических вопросах по этому предмету она тоже неплохо разбиралась, изучала дополнительную литературу — пусть и вполовину не так много, как Сев, но прочитать в учебнике и увидеть своими глазами — две совершенно разные вещи.

Присутствуй Лили при процессе варки снадобья, о котором так увлечённо рассказывал ей друг, она сделала бы в разы больше выводов для себя, даже без его бесконечных комментариев о распадающихся алкалоидах и прочих тонкостях.

Профессора в один голос восхищались её интуитивным пониманием магии. Лили не совсем осознавала, о чём они говорили, но с благодарностью принимала похвалу. Отмечала также, что такими же словами одаривали и Северуса. Может, в Хогвартсе так говорили всем, а она уже надумала себе о том, что какая-то особенная? Надо бы девчонок расспросить…

Северус завершил свой рассказ через ещё десяток минут.

— …на этом этапе я пока застопорился, да и надо было идти на… — он запнулся, — …к тебе. Вот. А ты чем занималась?

— Да ничем особенно… — протянула Лили. — С мамой испекли сегодня рулетики с маком — прости, она запретила мне взять с собой на перекус, опять завела свою любимую лекцию про микробов… — Посмотрев на друга и отметив, что тот вроде бы не опечален отсутствием съестного на прогулке, она продолжила: — А, ну конечно! Ребекка прислала письмо! Она вернулась из Франции! И отправила мне подарок! — Лили указала пальцем на берет: вдруг Сев ещё не заметил?

Северус бросил на головной убор безучастный взгляд, даже не пытаясь сыграть интерес. А впрочем, чего она ожидала? Комплиментов? От него? Это прозвучало смешно даже в её мыслях. К тому же, вероятно, Севу до одежды не было совершенно никакого дела, ему в детстве вряд ли кто прививал вкус…

А вообще, нельзя забывать, что Северус — не Ребекка и не Марлин. Во-первых, он мальчишка. Им интересно другое, вот её папа тоже совершенно ничего не замечает! А во-вторых — мозг Северуса работает по совершенно уникальным законам. И в них точно не отводится особого внимания льну, бархату или шёлку.

— Здорово, — наконец прокомментировал Северус, хотя тон его говорил об обратном.

Лили, чуть задетая такой реакцией, пусть и прекрасно понимающая, что её следовало ожидать, приказала себе не обижаться.

— Чем займёмся?

— Не знаю… — Северус нахмурился, судорожно размышляя. С минуту он молчал, затем неожиданно принялся тереть висок, словно тот у него заныл, и выдохнул: — Правда, не знаю.

Лили, успевшая уже себя извести предположениями о том, что же такое замечательное он предложит, не смогла сдержать разочарованного вздоха. Ну почему же он с ней так? Почему должна предлагать она? Словно им и впрямь нечем заняться! Ещё и строит из себя мученика! Нет, иногда Сев просто невозможен!

Порядком раздосадованная, Лили всё же смирилась с тем, что ждать инициативы не приходится, и предложила первое, что пришло в голову:

— Может, поиграем?

— Во что на этот раз? — ворчливо отозвался Сев, морщась и продолжая тереть висок, недвусмысленно показывая ей, как относится к её предложениям.

Они частенько развлекали друг друга самыми разными играми. В детстве в их число входили и прятки, и догонялки. С годами перечень становился всё короче, но всё же ещё было из чего выбирать.

— Правда или действие?

— Я не настолько безрассуден, — ещё больше скривился Северус, но наконец отнял руку от головы. — И в жизни больше не полезу на дерево по твоей прихоти.

Лили звонко рассмеялась счастливому воспоминанию. В прошлом году в результате той же игры ей действительно удалось заставить друга слазить на высокую-высокую ветку росшего в парке старого дуба. Выходило у Сева удивительно ловко. По крайней мере до того момента, как он, зацепившись за сломанный сучок, порвал одну штанину по шву почти до колена.

И всё же Лили почему-то мучило подозрение, что боится тот отнюдь не выполнения действий…

— Тогда что? — решила она не развивать свою мысль. — Словесная цепочка?

В ответ Северус по-настоящему живописно зевнул. Выглядело натурально, но Лили почему-то отчётливо показалось, что это демонстрация для неё. Издевка над тем, что она якобы предлагает скучные варианты. От царившего в ней ещё с секунду назад смешливого настроения не осталось и следа. Достаточно она натерпелась от него на сегодня!

— Всё, хватит, Северус, — выдохнула раздражённо Лили, поднимаясь. Сидеть рядом уже не хотелось. — Давай не будем. Хорошо! Но… я тебя не понимаю! Раз тебе кажутся такими скучными мои варианты — так предложи свои! Логично же, правда?

Она сделала небольшую паузу, но Северус смотрел на неё молча, явно не собираясь говорить вовсе. За него вещали глаза — их тяжёлый взгляд мог иметь тысячу значений. Но Лили, если честно, не хотелось расшифровывать эти значения. Тем более делать это у неё получалось в последнее время отвратительно.

— Это логично, Северус! — ответила она себе сама, поняв, что на него надеяться не приходится. — Но нет: ты будешь отмалчиваться, а когда стану предлагать я, начнёшь корчить гримасы! И это уже не смешно!

Лили понимала, что, возможно, зря заводится на ровном месте: к поведению Северуса за эти годы она могла бы уже и привыкнуть, но ничего не могла с собой поделать. Не каменная же она, в конце концов! И её резиновому терпению есть предел!

— Я не собираюсь тебя развлекать! Как-то не записывалась в скоморохи во дворе его королевского высочества Северуса Принца. — Шутливое обращение, которое она стала использовать, когда друг рассказал ей про семью своей матери, хорошо вписалось в её полемику. — Ну серьёзно! И самое отвратительное — ты никогда в жизни не скажешь, что не хочешь сегодня гулять! Нет, ты придёшь словно бы отбывать повинность, потом будешь зевать на любое моё предложение, строить из себя великую жертву и всячески показывать, насколько тебе претит общение и как ты хочешь вернуться домой к своим любимым зельям!

Выдохнув последнюю фразу, Лили прервалась. В голове кружились ещё какие-то обрывки мыслей, но они либо не складывались в слова, либо складывались в такие страшные, что она бы не рискнула произнести, боясь последствий. Северус тоже не спешил отвечать, спорить, оправдываться. На мгновение он открыл рот, но потом в его глазах блеснуло что-то нехорошее, и он поспешил их отвести. И сомкнуть губы, словно чтобы случайно не выдать каких-то своих секретов.

Наконец Северус изменил себе хоть в чём-то — поднялся на ноги. Отряхнулся.

— Я понял, — кивнул он. — Что ж, если тебе так хочется, сегодня я и вправду не хочу гулять. Не способен.

Последнее он добавил совсем тихо, будто больше для себя. И действительно будто собрался уходить! Ещё раз потёр длинным рукавом книгу, убрал её в сумку. Поднял на Лили глаза.

А Лили не понимала. Вообще. Эта молчаливая покорность… Сев так не мог. Просто не мог. Не мог же? Не стоило удивляться тому, что он даже не извинился — слова «прости» от него вообще было обычно не дождаться. Но всё же даже не попытаться оправдаться? А впрочем, как тут оправдываться вообще?..

— Завтра встретимся? — уточнил Северус просто.

Лили, ошарашенная его поведением, уже думала на автомате, по привычке, ответить, мол, «да, встретимся», но тут у неё в голове щёлкнуло. Как она только могла забыть?

У её мамы завтра день рождения… Она не забыла об этом полностью — ещё на прошлой неделе подготовила подарок, просто из головы совершенно вылетел один нюанс.

В этот день каждое лето родители устраивали праздник. Как ещё одно большое торжество, сверх Рождества, что они могли отметить все вместе. И весь этот день Лили всегда проводила дома, не встречаясь с другом. Может, Северус и сейчас вспомнил, поэтому уточняет? Ладно, это неважно.

— Нет. Давай послезавтра.

Ещё сегодня утром Лили, может, и расстроилась бы от перспективы день не общаться с Севом. Но сегодня он сумел её серьёзно задеть своим поведением. Невозможный придурок. Видеть его не хотелось вовсе!

Понять, что Сев думает на этот счёт, было решительно невозможно. Он чуть склонил голову набок, нахмурился, что-то для себя, очевидно, решил, бросил ей на прощание: «Как тебе угодно», развернулся и зашагал прочь. Картина маслом: «оскорблённая невинность»! Ну и пусть дуется, сколько ему заблагорассудится!

Оттого, что он так легко смирился с её условиями, даже не попытался поспорить, переубедить, Лили стало только обиднее.

Домой она шла в настроении, диаметрально противоположном тому, в котором оттуда выходила. Нет, ну умеет же, гад, всё испортить! Вот и берет уже не радует так, как утром, и невысокие каблучки туфель стучат по асфальту не так мелодично, и дурацкие прядки лезут в глаза!

Да, двухсуточный перерыв определённо пойдёт их общению на пользу. Но уже на полпути к дому Лили была в этом не так уверена.

Лили влетела в дом, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Скинула туфли — они отлетели в угол прихожей — и прошла на кухню, даже не замечая, куда идёт.

— Громко ты, — заметила Петунья, сидевшая с чашкой чая и журналом, не поднимая головы. — Весь дом содрогнулся.

— Не твоё дело, — буркнула Лили, проходя к холодильнику. Налить воды. Успокоиться. Хоть чуть охладиться, а то внутри всё кипит.

Петунья отложила журнал. Посмотрела на неё поверх очков — Лили терпеть не могла этот взгляд, оценивающий, как у продавщицы на рынке.

— А что же твой драгоценный друг? Неужели не проводил до дома?

Лили достала графин, плеснула воду в стакан, выпила залпом.

— Ему было… не до того.

— Не до того? — Петунья хмыкнула. — Или не до тебя?

— Не начинай, — взмолилась Лили. — Пожалуйста. У меня нет сил.

— Уставшая ты наша, — фыркнула Петунья. — Утомилась, пока наряжалась для своего вечно грязного дружка? Пример хотела ему подать, показать, как выглядят нормальные люди? Пустые надежды! До него не дойдёт…

— Да не для него же! — Лили почти выкрикнула это и тут же прикусила язык. Тише добавила: — Я просто хотела выглядеть хорошо. Для себя.

— Всё для него! — не слушала Петунья. — Даже если ты самой себе не хочешь в этом признаться.

— Думай, что хочешь! — вспылила Лили. — И вообще, прекрати говорить про Сева гадости!

— Я говорю правду, а не «гадости».

— Тогда просто замолчи, — попросила Лили, понимая, что сестру не переубедить.

Петунья засмеялась над её просьбой.

— Он ненормальный, Лили, — заявила сестра убеждённо, глядя прямо ей в глаза. — И ты это прекрасно знаешь. Просто привыкла не замечать.

Лили не выдержала. Слова, эти привычные слова, которые ей всегда удавалось игнорировать, сегодня, после ссоры с другом, тонкой иглой вонзились прямо в сердце. Со стуком она поставила стакан, что до того без цели вертела в руках, на стол. И, ничего не отвечая, бросилась в спальню. Заперлась там, сползла по двери, села, обнимая коленки, и лишь уткнувшись в них лицом, позволила себе заплакать. Она слишком устала. От них обоих. И не представляла, как вообще выдержит завтрашний день — с Петуньей дома, с беспокойными мыслями о друге.

На следующее утро Лили почти и не успевала думать про Сева и, соответственно, дуться на него. Как, впрочем, и переживать из-за сестры. По крайней мере, сильно. Она просто забегалась с подготовкой к празднику. Мама по случаю торжеств, даже семейных, обязательно устраивала генеральную уборку во всём доме. Не сказать, чтобы Лили так уж ненавидела уборку, но за месяцы жизни в Хогвартсе от неё отвыкала. Пока студенты сидели на уроках, а иногда по ночам, заботливые домовики прибирались в спальнях и гостиной факультета. А потому им самим занимать себя уборкой не было никакой необходимости. Тем не менее Лили с сокурсницами в спальне порядок старались поддерживать самостоятельно, но и для этого прибегали не к ручному труду, а к магии, по вполне понятным причинам сейчас Лили недоступной.

За прошедший с начала каникул месяц Лили уже приспособилась, и всё же разница между ней и той же Петуньей, в искусстве домоводства наловчившейся просто невероятно, была разительной.

Эти недели Лили старалась подмечать тонкости, прекрасно зная, что сестра очень ценит в людях аккуратность, но все её попытки применять хитрые приёмы на практике оканчивались одинаково — неудачей. Времени уходило больше обычного, а результат оказывался далёким от желанного.

Словно сама Вселенная противилась её попыткам хоть в чём-то спародировать сестру! Видимо, они действительно были слишком разными. И Лили уже просто не представляла, что с этим делать.

День проходил насыщенно. С утра она совершенствовала упаковку подарка для мамы — вязаной сумки, от которой та, казалось, пришла в самый настоящий восторг: хватила так долго, что Петунья, при этом присутствовавшая, рисковала задохнуться: настолько усиленно фыркнула. Позже Лили перемывала все гладкие поверхности в кухне, потом разбиралась в коридоре и у себя в комнате, а после ещё помогала маме с готовкой…Ей очень хотелось, чтобы всё в мамин день было идеально.

В свою спальню Лили вернулась только к вечеру, надеясь хоть полчаса вздремнуть — настолько умоталась в домашних заботах. Легла на кровать — и не смогла уснуть. Словно в голове кто-то включил противно жужжащий механизм и выключить его не представлялось никакой возможности. Оставалось только два пути: сломать повредившийся аппарат или смириться. Голова на плечах, даже такая дурная, пока ещё была нужна Лили, поэтому она выбрала терпеть.

В голове раз за разом прокручивались картинки прошлого вечера. Сперва Сев со всеми этими его выкрутасами. Потом Петунья. «Он ненормальный, Лили. И ты это прекрасно знаешь», — прозвучало в сознании как наяву. Лили точно такого не знала. И не верила так говорившим. Так почему же эта мысль так и засела, вцепилась когтями прямо в разум и не спешит его покидать?

— Лилечка. — Мама заглянула в комнату. Лили резко подняла голову с подушки. — Ты в порядке? Бледная какая-то…

Лили не была уверена. В груди что-то мучительно ныло. Впрочем, она ещё сможет как-нибудь поделиться своими чувствами с мамой. Обсудить Сева — вряд ли. А вот Петунью — вполне. Но точно не сейчас. Не сегодня. Лили не собиралась портить праздник родным.

— Да, вполне, — слабо улыбнулась она. — Просто хотела немного отдохнуть.

— Ну смотри! — не стала мама спорить. — Если что — я на кухне.

Лили кивнула, заранее зная, что проигнорирует намёк.

Мама ещё помялась на пороге, словно хотела что-то добавить. Так и не решившись, она ушла, прикрыв за собой дверь. Лили откинулась на спину и слушала, как удаляются шаги родительницы.

«Я говорю правду, а не "гадости"», — прошипела память голосом сестры. Лили зажмурилась, вынуждая себя думать о другом. О чудесном ужине, который дожидался своего часа на кухне. О том, как мама будет рада. О том, что она сама наденет…

Точно! Её прямо-таки осенило. Лили решила свободное время провести так же, как и вчера: наряжаясь. Вчера это показалось ей отличным способом отвлечься от тяжёлых мыслей.

К тому же мама непременно устроит им домашнюю семейную фотосессию, так почему бы не сделать её запоминающейся? Ведь, в конце концов, велик шанс, что Туни в следующем году переедет; сестра идёт к этой цели семимильными шагами: усердно учится в колледже, копит. Вдруг она укатит в другой город и какие-то обстоятельства задержат её там в следующем году? Да и если не здесь, дома, пробовать что-нибудь яркое, то где? В Хогвартсе куча чужих людей; Лили, конечно, смелая, но не настолько: постеснялась бы чего-то слишком броского, а тут — только родные, уже давно смирившиеся с её странностями… Ну разве что Петунья поворчит, но это как-нибудь да получится пережить.

Но что сестра от неё ожидает? Что она будет ходить в юбке по щиколотку и белой блузке сутками? Не просто как «нормальная» девушка, но ещё и как скучная?

Ну уж нет! На такое Лили не согласна. Тем более, что бы она ни надела, отношения с Туни это точно не изменит разительно.

Им, видимо, уже ничем не помочь… Не думать об этом, не думать об этом… Не думать!

И всё же, несмотря на все её старания, мысли словно магнитом притягивало. Их вызывало разное: искривлённые в презрении губы Петуньи, когда Лили случайно опрокинула ведро воды, моя пол в коридоре, недовольный взгляд сестры и её же сухой ответ, когда Лили подошла за советом… Настолько сухой, что, будь он материальным и имей форму, к примеру, печенья, с него бы крошки сыпались. А само печенье было бы солёным. Как и основа для торта, которую Лили поручили приготовить и которую потом, когда её ошибка оказалась обнаружена, пришлось переделывать. Мысли не отпускали ни в тишине, ни в одиночестве.

Лили понимала, что ведёт себя сегодня ужасно рассеянно и неуклюже — настолько, что совсем не походит на саму себя, чаще всего безукоризненно собранную. Но в голове почему-то гулял ветер, поднимая там вихри осенних листьев и унося их на одну до боли знакомую полянку в парке у дома. Полянку, на которой Лили не была уже года три.

Сходить туда было совсем не сложно, да и заняло бы это от силы минут двадцать, да только Лили это казалось непосильной задачей. С каждым шагом к дорогому сердцу месту захватывали воспоминания о прогулках с сестрой там, сейчас казавшимися ей не более чем сном.

Где тот смех, разделённый на двоих? Где разговоры по ночам, когда они собирались у друг дружки в комнатах и читали книжки, пока родители не обнаруживали нарушение режима и не разгоняли спать? Где глупые розыгрыши над мамой и папой, над которыми они потом смеялись всей семьёй?

Почему всё так вышло? Неужели и вправду всему виной магия? Почему чудесный мир, в который её приняли, встал между ними стеной?

Может, первый год Лили и верила вечно пессимистично глядящему на жизнь Севу в его высказываниях о том, что Петунья всего-навсего ей завидует, но сейчас уже такое объяснение — или, точнее сказать, обвинение — казалось ей абсурдным. Лили поверить не могла в то, что можно так долго носить в себе зависть. И тем более не верила, что на такое способна Туни. И что бы там Сев ни говорил — он с его привычкой подозревать всех и вся в этом вопросе не советчик.

Может, тогда их некогда такая крепкая сестринская дружба не выдержала испытания расстоянием? Но что Лили могла бы с этим поделать? Разве что писать чаще… Но куда там чаще — над ней и так уже подружки хихикали по этому поводу!

Если и был у неё когда-то шанс вовсе не ехать в Хогвартс, то она его безвозвратно профукала. А сейчас бы и сама на это не согласилась. Хогвартс стал её вторым домом. Там были подруги, там она сама была практически лучшей ученицей курса!

Но главное — там была магия! Магия, ставшая неотъемлемой частью не только окружения, но и самой Лили. Частью, которую её сестра отказывалась принимать.

Карты раскладывались перед ней страшным образом — словно на одной чаше весов оказывалась Петунья, а на другой всё: Хогвартс, подруги, магия, Сев… Лили не представляла, что в таком случае можно выбрать. И не хотела выбирать.

Куда проще было, вторя сестре, делать вид, что ничего между ними не происходит. И ломать голову не над жизненно важным вопросом, правильного ответа на который попросту не существовало, а над тем, какое же платье надеть на сегодняшний вечер. Это было чуть ли не единственным, что Лили ещё могла контролировать.

 

Дом на площади Гриммо, двенадцать, был скорее не домом, а саркофагом. Нет, конечно, у древнейшего и благороднейшего рода Блэк имелось для захоронения своих не менее благородных костей специально отведённое помещение, но, побывав там за свои неполные шестнадцать пару раз, Сириус уже не видел особых различий с обычным жилищем родителей. Наибольшее сходство являли собой труды бабули Элладоры и её послушных почитателей: головы старых эльфов с самого детства служили главными персонажами его кошмаров. Разве что в детстве ему в горячке могло показаться, будто те отклеиваются от стен и начинают вприпрыжку за ним носиться, щёлкая острыми гнилыми зубами, а иной раз взлетают, точно особенно уродливые летучие мыши, у которых вместо крыльев — непомерно большие уши. А в последние годы ему снилось, как эти самые головёшки наперебой осыпают его обвинениями, во многом списанными со слов дражайшей матушки.

Летом каждый день для Сириуса был пыткой. Каждый ужин — допросом. Каждый взгляд родителей — приговором. А Регулус… Регулус служил живым укором.

Идеальный сын. Тихий, почтительный, с глазами, в которых уже в четырнадцать лет читалось то самое фанатичное рвение, за которое Вальбурга Блэк обожала своего младшего отпрыска. Он не бунтовал. Он впитывал, как губка, все их безумные идеи о чистоте крови, о величии рода… Регулус добровольно надел на себя семейный ошейник и, казалось, даже радовался этому.

Единственным спасением были совы. Точнее, то, что они приносили: кривые, испещрённые каракулями весточки от Питера; размеренные, полные разумных и потому часто игнорируемых советов послания Ремуса, и — самое главное — взрывные, искрящиеся жизнью и безумными планами письма от Джеймса.

Эти письма были окнами в другой мир. Сириус читал их в своей комнате, дверь которой была заперта и заговорена всеми известными ему способами. Он представлял себе Поттеров: светлый дом, полный смеха, тихие разговоры за ужином, тёплые взгляды… Джеймс даже не понимал, какое это сокровище — его семья. Он принимал это как данность. И в этом не было вины друга, просто недостойная жгучая зависть просыпалась в нём самом.

Сириус не мог оставаться дома ещё месяц. Не мог слушать материнских упрёков. Не мог смотреть, как Регулус с важным видом изучает генеалогическое древо, выискивая себе достойную пару из того же прогнившего на корню розария. Не мог смотреть, как брат, намеренно игнорируя любые его увещевания, всё больше погружается в беспросветную тьму. Тьму, которая была самой сутью дома Блэков и частью которой Сириус ни в какую не соглашался становиться.

Он не мог жить в этом доме. Не мог, но мать и слышать не желала о его отъезде. И Сириус решил последовать её примеру — сделать вид, что оглох: плюнуть на запреты и на то, что будет его ждать по неизбежном возвращении. Написал друзьям, собрал небольшую котомку с самыми необходимыми вещами, помахал матери ручкой и шагнул в зелёное пламя, на прощание услышав первые визгливые ноты её протеста, прозвучавшие в его ушах самой сладкой музыкой.

Оказавшись в «Дырявом котле», Сириус уменьшил сумку с вещами и убрал её в карман. Затем поспешил к их с друзьями любимому столику в центре зала, который уже был занят. Занят ими.

Всегда такой эмоциональный Питер, заметив его, буквально подскочил на месте и через пару мгновений уже сжимал его в крепких братских объятьях. Сириус, смущённый таким тёплым приёмом, слабо похлопал Пита по спине, стараясь не показать, как это много для него значит. Посетители бара, чей столик друг неуклюже задел в своём импульсивном порыве, смотрели на них с неприязнью. Но Сириус их не видел.

Джеймс сидел за столиком и улыбался ему. И больше — ни объятий, ни даже рукопожатий — Сириусу было не нужно, потому что эти тёплые карие глаза и счастливая улыбка говорили ему больше, чем сотни слов. Он снова был по-настоящему дома.

Не хватало только Ремуса. В этом году другу совсем не везло. Ослабленный очередным полнолунием, он умудрился ещё и подхватить небулосис⁽¹⁾. Лихорадка и обмороки терзали Лунатика, а они даже не имели возможности его навестить: перед карантином были бессильны даже самые крепкие узы дружбы, которые, несомненно, связывали Мародёров.

Впрочем, отсутствовал Лунатик отнюдь не из одних соображений плохого самочувствия. Стоило Сириусу опуститься рядом с друзьями за столик и по обыкновению коротко и сухо ответить на расспросы о семье, как Сохатый принялся сокрушаться на тему отказа Ремуса и расписывать, какое прекрасное приключение друг пропустит.

Сириус слушал приятеля очень внимательно, пытаясь проанализировать его поведение. Он, конечно, поддерживал любое бунтарство, но это… Это он не совсем мог понять… А ещё больше не понимал поведения Джеймса.

Сохатый в этом году буквально помешался на Эванс. Сириус не мог не признать, что их сокурсница очень даже симпатична, но та зацикленность, что наблюдалась у Джеймса, напрягала. Что видел он в этой девчонке? Зубрила и зануда, вечно лезущая в их дела с непрошеными советами, разве стоила она всех усилий, которые Сириус имел удовольствие наблюдать в этом году в Хогвартсе и которые расписывал Джеймс в своих письмах этим летом?

Но лучше любая, даже самая глупая авантюра, чем её отсутствие. А если ещё и появлялась хоть малейшая возможность поразвлечься с Нюнчиком, выплеснуть на него накопившиеся дома и теперь разъедавшие душу эмоции, так вообще отлично!

Так как знакомых и родных, по крайней мере близких, в Мидлендсе ни у одного из них не водилось, решено было отправиться в путешествие электричкой. Как оказалось, их представление о магловском транспорте было чересчур оптимистичным.

Успешно преодолев первый рубеж — обмен в Гринготтсе магической валюты на магловскую, — они уже не сомневались что госпожа Фортуна будет сопутствовать им и в дальнейшем, но вынуждены были в скором времени усомниться в её благосклонности. Первая электричка, на которую они сели, как удалось им понять далеко не сразу, везла их в совершенно противоположном направлении. Это, конечно, дало им больше времени на общение, но Сохатый стал волноваться. Вообще он вёл себя сегодня странно: пару раз, витая в облаках, терял нить разговора, постоянно поправлял — или скорее ещё больше трепал — волосы.

А когда они, осознав свою ошибку в навигации, вышли на неизвестной станции и решили пройтись по городу, в который занесла их судьба, пулей понёсся к цветочному.

Когда друзья его нагнали, он упаковывал уже третий букет. Сириус мог стерпеть многое. Многое, но далеко не всё.

— Три-то зачем? — не сдержавшись, поинтересовался он.

— Эванс заслуживает лучшего, — мечтательно протянул Джеймс, оплачивая и забирая три веника, едва помещавшихся у него в руках. Сириус усмехнулся: как пал некогда независимый Сохатый! Его пальцы, которые обычно в мёртвой хватке душили квоффл, сегодня трепетно смыкались на хрупких веточках, причём с такой бережностью, словно те были выдуты из тончайшего стекла.

— И чем именно, позволь узнать? — вновь спросил Сириус уже на выходе из магазина.

— Всем, — убеждённо отозвался Джеймс, плечом толкая дверь.

Потерянный случай. Почему-то в роли беспросветно влюблённого легче было представить того же Питера, но никак не Джеймса. Ну что ж, если попал Сохатый в эти сети, его, Сириуса, задача — либо поддержать друга, либо помочь из них выбраться. Но в первую очередь понять, насколько эти самые сети безнадёжны. И сегодня он понаблюдает и сделает выводы.

Десять раз всё перепроверив, они всё-таки отправились в правильном направлении. Питер прихватил в эту поездку свой магический полароид, подаренный ему скучающей матерью на последнее Рождество, и с удовольствием запечатлевал меняющиеся за окном пейзажи. Ехали они, похоже, в самую настоящую дыру, маглов в вагоне не было, что позволяло говорить и действовать совершенно свободно.

— Слушайте, парни, а вы вообще когда-нибудь катались раньше на электричках? — полюбопытствовал в один момент Хвост, вертя в пальцах колдографию, изображающую летящих над полем птиц.

— Я — нет, — покачал головой Джеймс.

— Не-а, — нарочито равнодушно пожал плечами Сириус. — В детстве мы с родителями путешествовали только на драконе.

— На драконе? — Питер округлил глаза.

— Шучу, — усмехнулся Сириус. — На драконе помещался багаж. — Пит продолжал смотреть на него так, словно он не просто нёс чепуху о гигантской рептилии, а уже в неё превратился прямо в магловском поезде. — Да шучу я, Хвост, ты чего?

Питер тут же засмеялся — слишком громко, слишком наигранно. Электричка замерла на очередной станции, мелодичный женский голос объявил её название. Хвост встревоженно захлопал короткими ресницами.

— Ой, а куда мы вообще едем? Я название забыл! — Он беспокойно уставился в окно, словно мог на глаз определить, не проехали ли они нужный город. — Вы хоть следите?

— Мы едем навстречу судьбе, — беспечно и вместе с тем величественно откликнулся Джеймс. — Или в Коукворт. К Эванс. Это одно и то же.

— Судьба… — протянул Сириус. — Твоя судьба, чувствую, увидев все эти букеты, самым тяжёлым из них стукнет тебя по голове и хлопнет дверью.

— Да не станет она!..

— Джеймс, а ты хоть знаешь, какие цветы она любит? — спросил Питер.

— Красивые, — уверенно ответил тот. Сириус не выдержал и расхохотался — слишком забавно выглядел друг в своей убеждённости.

— Слушайте, а если Нюнчик будет там? У Эванс? — несколько встревоженно спросил Питер.

— Тогда цветы, очевидно, пригодятся, чтобы украсить его могильную плиту, — фыркнул Сириус. Парни дружно рассмеялись. — Сомневаюсь, что он откажется положить жизнь во имя защиты от завоевателя сердца своей драгоценной грязнокровки.

Сириус хотел было добавить что-то ещё, но осекся. Смех застрял в горле, потому что Джеймс смотрел на него не по-дружески, впервые за долгое время холодно. Светло-карие глаза друга потемнели, мрачно было и его лицо. Даже Питер, всегда подхихикивающий, сейчас втянул голову в плечи и отвернулся к окну, словно его резко чрезвычайно заинтересовали виды за стеклом. Осознав, что именно сказал, Сириус неловко прикусил внутреннюю сторону щеки. Драккловы предки. Он не поддерживал всего этого — видит Мерлин, он всё это даже осуждал! — но некоторые вещи цеплялись. Например, это слово.

— Не называй её так, — тихо сказал Джеймс. Сириус редко видел друга таким серьёзным.

— Да ладно, Сохатый, я же не всерьёз… — Он не хотел показывать своего стыда и потому от бравады отказываться был не готов.

— А мне всё равно. Не надо.

— Не буду, — буркнул Сириус и последовал примеру Хвоста — отвернулся к окну, за которым вновь мелькали картинки: электричка тронулась. Рядом были друзья, считаные мгновения назад звучал смех, а теперь он опять мыслями не здесь, а там — в проклятом доме, в котором он волей-неволей становится тем, кем быть не хочет. Неужели от судьбы не сбежишь? Неужели выбора не существует?

От столь мрачных мыслей, вызванных одним-единственным промахом, его вскоре отвлёк Джеймс, нисколько не желающий сегодня унывать. Разговор вновь потёк легко и непринуждённо, если не считать заминок постоянно отвлекавшегося и ёрзавшего в очевидном нетерпении Сохатого. Шутки, смех были неизменной частью их общения, и Сириус пользовался этим, хохоча в голос, без оглядки, словно окупая этим месяц давящей тишины. Впервые за лето он чувствовал себя на своём месте. Чувствовал себя живым.

 

Ему просто не могло везти вечность. Северус понимал это, старался не забывать непреложную истину, и всё же неудача застала его врасплох. Как же это было по-идиотски!

В бешеном ритме, в который он себя вогнал, Северус потерял всякий счёт времени, как и ощущение реальности. Всё чаще тонул в небытии наяву, двигался и работал не как человек, а словно безупречно отточенный бездушный механизм. Оставалось лишь ожидать, пока брошенная без присмотра машина выдаст сбой.

Вечера Северуса проходили последние недели по одному и тому же шаблону: вернуться с работы, хоть как-то отдохнуть, погуляв с Лили, хотя в последнее время и подруга стала наседать на него, требуя от него мыслительных свершений, на которые он, совершенно уставший, оказывался попросту не способен, и действительно перевести дух не удавалось, затем прийти домой, проклясть несправедливую жизнь совершенно бесполезными словами, потом для разрядки запустить в стену вместе с пассом палочки несколько более действенных фраз, и можно браться за дело: продолжать трудиться над «дыханием Исиды».

Капризное зелье не потерпело непростительной дерзости с его стороны. Подумать только: работать над таким важным, дорогим, сложным, интересным заказом — и в какой-то момент взять и полностью отключить голову? Слыхано ли такое?

Может, и нет, а Северус умудрился попасть в такую передрягу. Стоило только лишней капле раствора коснуться поверхности варева, как оно забурлило, вспенилось, пошло клубами едкого пара. Последний обжёг слизистую носа, мгновенно возвращая в реальность, но через секунду сознание вновь помутнело — токсичные капли взметнулись над поверхностью и упали прямо на его многострадальные руки. Даже огрубевшая в результате былых испытаний кожа не выдержала такого испытания. На несколько секунд боль для Северуса стала всем.

И всё же он собрал остатки душевных сил и взял себя в искалеченные руки. Затем ими же, преодолевая низкое желание сбежать из собственной, вдруг ставшей такой небезопасной комнаты куда подальше, схватился за половник. И принялся спасать положение. Он не мог позволить себе остановиться, окончательно всё испоганить. Потратить ингредиенты впустую, тем более когда самый дорогостоящий был уже внутри котла!

В ту ночь ему так и не удалось лечь. Он неплохо наловчился нейтрализовывать последствия своих ошибок в национальных рецептах, но привычные методы совершенно не помогали в иностранных. Лишь к утру удалось привести незаконченное зелье к какому-никакому пригодному виду, хотя объем его и уменьшился вполовину. Лишь тогда можно было отвлечься на то, чтобы очистить воздух и пространство. И только потом Северус наконец занялся разъеденными едва ли не до мяса руками.

Когда внешние повреждения в большей степени оказались нейтрализованы и только новые уродливые шрамы, испещрившие его кисти, напоминали о произошедшем, времени на то, чтобы лечить душевные раны, оставленные там вследствие последовавшего за неудачей привычного потока самобичевания, попросту не осталось: работу никто не отменял. Доза бодрящего, суровый взгляд матери и её же молчаливое осуждение — лишь за более обычного потемневшие синяки под глазами: руки он сумел от её цепкого взора скрыть, знакомое сдавливание аппарации, ставшее уже привычным треньканье колокольчиков — и «здравствуй вновь, дорогая лаборатория, в которой есть место лишь скучным, устаревшим рецептам»! К слову, в тот день Северус сумел даже последние оценить — ко всем их недостаткам прибавлялся очевидный плюс: они были совершенно безопасными! А с учётом свеженарощенной кожи, которая и от дуновения ветра побаливала, не говоря уже о том, как воспринимались надавливание ею же на тыльную сторону острия ножа во время подготовки ингредиентов и взаимодействие с водой, когда руки приходилось мыть, это становилось несомненным плюсом.

От подруги, в этом году взявшей в привычку допекать его на тему его неосмотрительности, эту неприятность удалось скрыть. Удлинение рукавов — простейшая задача, с которой и первокурсник справится.

Одного несчастного случая Северусу хватило с лихвой: выздоровление, даже с учётом его усовершенствованных составов и ежедневных сеансов самотерапии, проходило мучительно и не быстро. Раны явно были с магической подоплёкой. Это суждение доказывало также и то, что настойка растопырника облегчала боль, пусть и не избавляла от неё полностью.

Чтобы избежать новых проблем, Северус, прежде чем браться за зелье, для улучшения концентрации теперь принимал профилактическую дозу бодрящего. Помогло. С ясным умом намного легче было и варить, и модернизировать: после его ошибки изначальный рецепт требовал модификации.

И всё равно он старался не злоупотреблять. На работу ходил, пользуясь лишь естественными ресурсами организма, на прогулки с подругой тоже. И последнюю, видимо, перестала такая ситуация устраивать!

Северус злился. Знал, что не имеет на это права. Что Лили, если посмотреть на ситуацию с её стороны, возмущается справедливо. Понимал всё это, но продолжал негодовать.

А этот её последний жест! Мерлин! Отменить встречу из-за такого пустяка! Как он, по её мнению, должен себя вести?

Рациональная часть мозга услужливо подсовывала пару вариантов, но Северус её не слушал. В любом же случае — он не может так! Не после работы. Не со всем этим.

Бесконечная мигрень раздражала, но даже он не мог пока найти от неё лекарства. Пробовал, но вдруг оказывалось, что разные зелья не сочетаются. На то, чтобы разработать что-то новое, подходящее, нужно было время. Время, которого у него было в обрез — едва хватало на выполнение заказа.

Северус думал о том, что мог бы больше времени уделять экспериментам в ущерб общению с подругой. Тем более прогулки с ней потеряли всякий практический смысл, разве что она, обладая немного отличным от его собственного взглядом на магию, иногда подкидывала ему занятную пищу для размышлений. Думал, но ничего не менял. Кем бы он себя ни мнил, какие бы цели перед собой ни ставил, передышка была ему физически необходима. Северус пробовал обходиться без неё — пока подруга гостила у бабушки, он буквально себя изводил, так что едва находились силы вставать по утрам. Когда он это всё-таки признал, пришлось час-два после возвращения из Лютного устраивать себе сессии отдыха — читать, либо, если концентрации не хватало даже на это, просто лежать в тишине.

Сегодня ему вновь предстояло обойтись без отдыха. Зелье было на финальной стадии. Он планировал закончить его завтра, но раз так удачно образовалось свободное время, почему бы не закрыть эту задачу сегодня? Всяко больше пользы, чем от бесполезного прокручивания раз за разом вчерашней сцены. И так думал об этом во время смены непрерывно!

Впрочем, в лавке у Краудена его мысли хоть иногда уходили в продуктивное русло. Додумался же после работы заскочить в совятню и отправить письмо Малфою о том, что сегодня же зелье будет готово. На самом деле до этого момента Северус держал заказчика в полном неведении, всё же сомневаясь в успешности замысла и не желая выставлять себя несправившимся неудачником, но сейчас уже был полностью уверен в успехе.

Его ожидания полностью себя оправдали. Последняя щепотка перетёртых крылышек жуков-скарабеев — и вот зелье приобретает долгожданный идеально изумрудный оттенок и такую же безупречную консистенцию. Остаётся погасить горелку — Северус делает это незамедлительно, но мысли его уже далеко.

Смог. Справился. Ценой изуродованных ладоней, но это пустяк. Кому вообще есть до этого дело? Ему самому точно всё равно. Какая разница, сколько у тебя шрамов на руках, если руки эти способны на такое?

Всё ещё не в силах поверить в свой успех, Северус отошёл от котла и сел на кровать. Затем лёг. Дождался, пока в голове, переполненной бессмысленными восторженными фразами, всё уляжется, и только тогда вернулся к делам. С самым сложным было покончено, но это отнюдь не значило, что уже всё позади.

Разлив зелье по трём флаконам — на большее оставшегося после его промаха объёма не хватило, — он убрал два из них в свою специально отведённую под это тумбу. Один оставил на виду. Очистил котёл.

Вызванный Темпус показал без пятнадцати семь. Времени оставалось не так много. Малфой предпочитал серьёзные заказы получать «из рук в руки». Естественно, лично они встречались редко: аристократ не хотел тратить на него своего дорогостоящего времени. А вот домовиков посылал. Прямо в лабораторию юного зельевара.

Северус неизменно в таких случаях накладывал иллюзию на свою комнату. Хотя бы частично. Превращал свою убогую спальню в подобие рабочего кабинета, чем-то отдалённо напоминающего родную гостиную Слизерина: изумрудное покрывало вместо обычного серого, выглаженные, словно утюгом, без следа обычных трещин черные матовые стены, такой же стол. Даже школьный сундук, стоящий в углу, подвергался изменениям: приобретал вид кресла, вполне материального.

Магия такого рода не держалась долго, но хоть какой-то эффект от неё был: если и станут слуги, что весьма вероятно, докладывать своему господину о быте его поставщика, так пусть эти отчёты будут хотя бы нейтральными. Хотя Северус не понимал, кого этими махинациями больше обманывает: ушастых посыльных или самого себя.

Уже знакомый ему домовик появился на пять минут раньше ожидаемого, Северус едва успел наложить сложную вязь чар. И всё же мелочь, а приятно осознавать, что получивший письмо аристократишка заинтересовался, что в нетерпении даже послал гонца пораньше. Последний, к слову, отрапортовал, что, прежде чем оплачивать, хозяин желает воочию лицезреть товар. В ответ на колкий совет вышеупомянутому хозяину явиться самому и реализовать свои желания не через посредников наученное господином создание презрительно сморщило нос. Итогом долгих споров стала капитуляция: домовик, прочитав ему целую лекцию о том, что полукровки не смеют сомневаться в чести представителей рода Малфоев, получил своё: заграбастал флакон и аппарировал в менор.

Минуты в ожидании его возвращения растянулись для Северуса на часы. Сколько всего он успел себе надумать! Вот вроде и знал по опыту, что Малфой всё честно оплатит, а сомнения грызли. Что, если всё же нет? Не судиться же, в самом деле?

Во-первых, даже если и удастся доказать, что договор существовал, кто поверит ему, что он и впрямь сумел сварить это зелье? Оно же для «настоящих мастеров»! Нет, всё же когда-нибудь он обязательно покажет всему миру, чего стоит! И никто больше не посмеет в нём усомниться!

Во-вторых, если бы гипотетически этот суд и состоялся, можно было не сомневаться в его исходе. У Малфоя выиграть невозможно: не с его властью и ресурсами.

Ну а даже если бы и удалось одолеть аристократа у судебной трибуны, радости на этом бы кончились: за изготовление спорного по составу зелья никто бы по головке его не погладил.

Пока Северус предавался этим невесёлым мыслям, домовик успел вернуться. И не с пустыми руками! Мерлин и Моргана… Мерлин и Моргана…

Оставив человека с толстым кошельком в руках и глупой улыбкой на тонких губах, эльф поспешил удалиться. А Северус снова стоял, не осознавая реальность. Триста галлеонов… Салазар, как же это всё-таки много! Сколько бы он смог купить!

«Нет, — осёк себя Северус резко, зная на опыте, к чему ведут подобные мысли. — Нельзя. Учёба — сейчас, эксперименты — потом».

Вспыхнувший энтузиазм пришлось скоро гасить, иначе он рисковал разрастись и сжечь его принципы бесследно. Нет, нужно себя ограничивать. И всё же!.. Смог! Смог! Смог!

Смертельная усталость глушила звучащие в ушах восторженные вопли, что было, возможно, и к счастью. Сняв чары иллюзии, Северус решил тут же лечь и наконец отоспаться: главная его задача была выполнена, никуда идти не нужно, так почему бы не отдохнуть?

Попробовал уснуть — не вышло. Успех буквально окрылил. Нет, он сейчас просто не способен спать — слишком давят ненавистные стены. Ему — человеку, что выше всего этого, сильнее, умнее, лучше — душно здесь.

Сняв фартук и больше ничего не меняя в своём облике, вовсе не заботясь о том, как выглядит после пары часов работы в лаборатории, Северус вышел на улицу и зашагал куда глаза глядят. Не было ему до маршрута никакого дела, лишь бы как-то преобразовать бурлившую в крови энергию, а потом вернуться и наконец… наконец…

Внезапно в окружающую действительность, ещё мгновение назад заполненную ощущением заслуженного триумфа, ворвались голоса. Голоса, которых быть не могло. Просто не могло.

Но они были. И даже не являлись плодом его больного воображения. Глазам-то хоть он мог верить или на фоне недосыпа у него ещё и галлюцинации начались?

Северус сам не понимал, как ноги привели его к вокзалу. Но если этот факт вызывал в нём лёгкое недоумение, то для определения испытываемых им эмоций на фоне наблюдения печально знакомых ему людей в месте, где ожидать их увидеть можно было меньше всего, слов просто не существовало.

Поттер. Блэк. Петтигрю.

Петтигрю. Блэк. Поттер.

Легче было поверить, что они ему и вправду чудятся. Но слишком многое указывало на обратное. На правду.

— …Пит, не думаю, что это удачная идея… Ты же помнишь, как ты в прошлом году пробовал стащить у Прингла из кладовки конфискованные товары из Зонко, а в итоге споткнулся о собственные шнурки?

Оглушающую тишину, наступившую в сознании Северуса, разорвал, разрезал скальпелем знакомый лающий смех.

— Сириус! — раздался возмущённый писк. — Ты же обещал никогда об этом не напоминать!

— Клятвы, даваемые под угрозой рассказать всему потоку страшнейшую тайну нашего, оказывается, большого любителя сказок Сири⁽²⁾, не считаются!

Последний голос Северус узнал бы из тысячи. Поттер… Но… как?

Мозг категорически отказывался воспринимать информацию. Враги застали его врасплох. Или же он, идиот, вконец раслабившийся на каникулах, потерял всякую снаровку и дал себя раскрыть…

Как бы то ни было, итог один: стоят три козла, смотрят на него с равным недоумением и злорадством во взгляде…

— О, Нюнчик! — расплылся в ухмылке Блэк.

Не сомневаясь ни секунду, действуя больше на рефлексе, чем осознанно, Северус выхватил палочку и принял стандартную дуэльную стойку. Враги поспешили последовать его примеру, но не преминули поулюлюкать:

— Колдуем на каникулах, а, Нюниус? — осклабился Поттер.

Укол попал в самую точку, но, естественно, Северус этого признавать не собирался. К тому же, несомненно, стоящие напротив люди, подобно ему, также не пренебрегали магией летом.

И всё же, ослеплённый внезапной вспышкой ненависти, Северус и вправду успел напрочь забыть о законе, запрещающем несовершеннолетним использовать магию вне Хогвартса. Как и об окружающих их маглах. Готов был тут же начать дуэль. Только вот на результат в этот раз совсем не мог положиться: возникшая в нём с завершением заказа энергия исчезла так же безвозвратно, как и звучавший в ушах триумфальный гул.

— Что вы здесь делаете?! — процедил он сквозь зубы.

— Наши дела тебя, Нюниус, совершенно не касаются. С чего это вдруг мы должны перед тобой отчитываться? — оскалился Сириус. — Наша встреча — всего лишь приятная неожиданность.

— Именно, — согласился Поттер, и его обычная нахальная ухмылка перетекла в мечтательную улыбку. — Нас ожидает совсем другой приём.

Палочка дрогнула в мгновенно ослабевших пальцах, но Северус заставил себя сжать древко ещё крепче. С такой силой, что дерево рисковало вот-вот затрещать.

Нет. Нет. Не может быть.

Враги, заметив явно и совершенно непроизвольно произошедшую перемену в его лице, зашлись хохотом. Желание уничтожить всех троих усилилось как минимум вдвое. И Северус начинал уже сомневаться в своей выдержке — на фоне ужасного осознания в груди стал скатываться страшный по своей силе клубок гнева.

Стремясь сохранить хоть видимость достоинства, Северус опустил палочку, но сделал это настолько плавно и непринуждённо, насколько был способен. Мародёры осыпали его новыми колкостями, но Северус заставил себя не реагировать на них и принять максимально нейтральное выражение лица.

На удивление, внешняя холодная отстранённость подействовала относительно неплохо.

— Что, Нюнчик, язык проглотил? — «участливо» поинтересовался Поттер.

— Иногда имеет смысл промолчать, — глубокомысленно изрёк Северус. — Жаль, что не все это понимают. — Сделав небольшую паузу, он многозначительно добавил: — Зато тугодумов можно предать тишине принудительно.

— О, он угрожает! — захихикал Петтигрю. — Слышал, Джеймс?

Северус перевёл ледяной взгляд на него.

— Тебя не спрашивали, Петтигрю. И не спросят.

— Не трожь Питера! — встрял Блэк.

— Я не собираюсь тратить на такие ничтожества свои силы, — выплюнул Северус. — И время.

Резко развернувшись, он зашагал прочь. Да, оставляя врагов за спиной, но не беспокоясь на их счёт: сейчас они все были равно беспомощны.

И хотя ему казалось, что он вышел из ситуации лучшим образом, стоило Северусу отвернуться и сделать с двадцать шагов, его соперники зашлись в новом приступе злорадного смеха.

До своей каморки в Паучьем тупике Северус не дошёл — долетел. И только там позволил себе дать волю сдавливающим до боли грудную клетку эмоциям. Первым под раздачу попал его многострадальный стул, который по мановению волшебной палочки разлетелся в щепки. Этого не хватило.

Предала. Променяла. На них. Сотни, а может, и тысячи грязных, порочных слов пятнали в его сознании всегда такой чистый и дорогой образ, а иногда ещё и закреплялись, слетая с искусанных губ.

Шесть лет. Шесть лет доверия, такой непозволительной для него роскоши! Глупец! Безмозглый наивный идиот! Жизнь всё возвращает на свои места! И с чего он только решил надеяться на то, что ему вообще суждено кому-то верить?! Весь с детства же знал, что делать этого нельзя ни в коем случае!

Флакон за флаконом полетели в стену. И в первую очередь те, в которых плескались его экспериментальные версии успокоительного с, Мордред их подери, её ракушками. Позже и сами ракушки не избежали кары — банка с ними, вытащенная из его шкафа с ингредиентами, сама разлетелась в руках. Особо крупные осколки исполосовали ладони, но Северусу до этого не было никакого дела — физическая боль не достигала сознания.

И все эти разрушительные порывы нисколько не усмиряли полыхавшего в груди адского пламени. Наоборот, словно его глупые надежды были в форме не песочного замка, а деревянного вигвама, который они однажды с Лили и строили, в итоге эти руины не гасили огонь, а подпитывали его, как на совесть собранный хворост.

И Северус решил прибегнуть к другому, куда более действенному способу выплеснуть эмоции.

Ненависть — лучшая подпитка для тёмной магии — была его неотъемлемой частью с самого рождения. Презрение к отцу не угасало в нём ни на день, даже когда тот в совсем ещё юные годы Северуса выступал с проникновенными речами о том, что вот-вот бросит пить, найдёт нормальную работу, и уж тогда-то все они заживут по-новому. Только вот время шло, а перемены к лучшему так и не происходили. А по мере того как сын рос, монологи Тобиаса всё чаще освещали недостатки не последнего, а первого. А с начала первого курса Северус так больше их ни разу и не услышал: отец, видимо, полностью смирился с тем, что этот мир неисправим.

В Хогвартсе ненависть, его подруга — как показал сегодняшний опыт, единственная верная, — обрела новый вектор. Мародёры. Уроды, регулярно портящие ему жизнь. И с чего только он вдруг решил, что эти два месяца пройдут спокойно и без их участия?

Оба этих ожидания не оправдались. Работа у Краудена делала его жизнь какой угодно, но точно не умиротворённой. Но к этому он хотя бы был готов: прекрасно понимал, что работа — это изматывающе, пусть и не осознавал в полной мере, насколько. А вот мог ли Северус ожидать вторжения школьных врагов… Он вообще думать о них забыл…

Забылся триумфом. Где же его заслуженная радость теперь? Выстраданные галлеоны лежат в кошельке на столе, да только ему почему-то от этого ни тепло ни холодно.

Одно за другим заклинания отправляются в ни в чём не повинную стену — позже ему придётся долго её восстанавливать, не простые же заклинания, а в душе всё так же бушует шторм, не собираясь утихать. И в его эпицентре — далеко не ярость и ненависть, а боль.

Боль, не оставляющая шрамов. Боль, приходящая обычно из-за стенки звуком жарких споров, гневных тирад и рваных всхлипов, а сегодня явившаяся из тихой гавани, в которой он наивно смел иногда бросать якорь и которая сегодня выплюнула его лодку на острые скалы.

Боль, от которой не избавишься, выпей хоть целый галлон обезболивающего, вылечи хоть все раны. Боль, от которой единственное спасение — забытье. Смерть.

Но он не умрёт. Не позволит себя сломать. Сделает выводы. Приобретёт опыт. Покрепче сожмёт челюсти. И продолжит работать.

Буря всё же постепенно утихала. Непогода не могла длиться вечно. А у Северуса внутри — там, на пепелище былых надежд — возводился фундамент убеждённости, что верить нельзя абсолютно никому. И нет в этом уравнении исключений. Ни-ка-ких.

---

1) Авторское дополнение к канону. Магическая болезнь. Название образовано от nebula — «туман».

Вернуться к тексту

2) Автор не придумал лучшей угрозы. Вполне вероятно, что Сириус мог курсе на первом-втором почитать какие-нибудь сказки из интереса — вряд ли ему кто в детстве их рассказывал.

Вернуться к тексту

— Вы видели его лицо?! — Джеймс давился смехом, согнувшись пополам и схватившись за живот. Снейп только что скрылся за углом, но его перекошенная от злости физиономия всё ещё стояла перед глазами.

— Естественно! Урод уродом! — подвизгивал Питер, едва не подпрыгивая на месте от восторга. — А когда ты ему лишь намекнул на Эванс, он вообще весь… ну…

— Сжался, Хвост, — подсказал Сириус, постукивая палочкой по ладони. — Жалкое зрелище.

— Именно! — обрадовался Питер. — Сжался!

— А его волосы! Они, кажется, живут своей жизнью — унылой и безнадёжной. Мерлин, он хоть слышал о чистящих чарах?

— Сохатый, да не в волосах же дело! — Сириус, естественно, не отставал от общего веселья. — В чём он был одет! Эта кофта… Мордред, если бы он за палочку не схватился, я бы подумал, что он себе руки зельями удлинил!

— Что ты, Бродяга, это же новый пик слизеринской моды! Нюниус просто следует тенденциям! Сейчас удлинил рукава, а в Хогвартс приедет в платье!

Эта особо удачная шутка была встречена новым взрывом смеха. Немногочисленные прохожие провожали их шумную компанию взглядами, но, впрочем, недолго: нарушающие общественный покой подростки не были редкостью даже в таких небольших городах.

Сириус расхохотался, но смех вышел слишком громким, почти надрывным, словно он пытался заглушить что-то внутри себя. — Я душу готов отдать, чтобы увидеть братишку в юбке!

Джеймс покосился на друга, но ничего не сказал. Он знал: за всеми шутками про Регулуса пряталась боль, и не хотел, чтобы Сириус на ней зацикливался.

— Ладно рукава, — не отпускала самого Джеймса тема Снейпа, — но вы видели все эти пятна? Я-то думал, он в Хогвартсе весь год ведёт себя как величайший неряха, а оказывается, летом это у него ещё и обостряется!

— И кто его только в общество пускает, такого ненормального? — задался логичным вопросом Сириус. — Мне кажется, нужно на него авроров натравить. Наличие палочки у такого больного на голову психа точно до добра не доведёт.

— Именно, Сири! — с готовностью поддакнул Питер. Джеймс только пожал плечами, как бы говоря: а идея-то неплохая.

— Ну… — протянул Бродяга, оборачиваясь в сторону вокзала, от которого они только отошли. — Раз Нюнчика мы навестили, причём так удачно, можно и отправляться обратно, верно?

Довольная ухмылка явно свидетельствовала о том, что Сириус прекрасно знает заранее, как Джеймс отреагирует на это его ужасное предложение. И тот поспешил оправдать его ожидания:

— Ни за что в жизни! А как же Эванс?

В глазах Сириуса мелькнуло сомнение.

— Слушай, Сохатый, может, действительно хватит на сегодня? Мы уже выполнили боевую задачу — Нюнчик, кажется, готов был нас убить взглядом. А Эванс… Эванс в любом случае нас не пустит, уже поздно.

— Поздно? — Джеймс вскинул брови. — Только начало девятого! Самое время для визита.

— Кто наносит визиты в девять вечера без приглашения? — не унимался Сириус.

— Мы, — просто ответил Джеймс.

Сириус вздохнул, но спорить не стал. Этого оказалось достаточно. Не дожидаясь новых возражений, Джеймс развернулся и зашагал в нужном, как ему казалось, направлении, предвкушая очередной оглушительный успех.

По нужному адресу располагался двухэтажный коттедж с жёлтым фасадом и тепло, уютно светящимися окнами на первом этаже, подобно маяку горящими в сгущающихся сумерках, который, как никакой другой в этом районе, подходил Эванс, и, двигаясь к нему, Джеймс уже ни капли не сомневался, кого встретит по ту сторону резной двери.

Приятные мысли о недавнем унижении Нюниуса ужасно быстро улетучились из головы — триумф победы сменился сладостным предвкушением. Дверной звонок тренькнул, как показалось Джеймсу, одобрительно. Мгновения потянулись мучительно медленно. Одно, второе, третье… Ему уже казалось, будто минула целая вечность, когда дверь отворилась, являя его преданному взору неземное создание.

Джеймс поначалу её практически не узнал. Невозможно было распознать в этой фее обычную Эванс. Волосы её не привычно бесконтрольно кудрявились, а были закручены в объёмные локоны. Платье с крупным цветочным рисунком и венок — настоящий, сплетённый явно совсем недавно и ещё не потерявший своей свежести — лишь дополняли образ лесной дриады. А яркие глаза цвета свежей зелени… В них можно было утонуть. И Джеймс тут же угодил в эту ловушку.

— Привет, Цветочек, — хохотнул Бродяга за его спиной, нарушая возникшую паузу.

Джеймс отмер. И Эванс, прекрасная, чарующая, сводящая с ума Эванс, до того в изумлении хлопающая на них густыми ресницами и не способная произнести ни слова, тоже.

— Вы… вы… — зашептала она слабо, едва слышно.

— Лили, кто там? — донёсся из глубины дома женский голос. — Северус пришёл?

Ненавистное имя почти полностью вернуло Джеймса в реальность. Значит, Нюниус был здесь нередким гостем? И сегодня шёл именно сюда? А Джеймс так радовался, что этот мерзкий слизеринец отвадился от Эванс — зря, зря!

— Вы что тут делаете? — обрела наконец дар речи Эванс.

— Конечно же, тебя навещаем, Цветочек! — встрял Бродяга, пока Джеймс жутко тормозил.

Эванс не успела ничего ответить: из двери за её спиной показалась женщина со светлыми волосами — обладательница того самого голоса. Тоже, к слову, одетая нарядно. Это что, у них дома дресс-код такой?

— Лилечка, всё в поря… — Она осеклась, очевидно заметив компанию. — Молодые люди, у вас какие-то проблемы? Что вам нужно?

— Мам, — неожиданно вступилась за них Эванс. — Это мои… знакомые. Из школы.

Женщина осмотрела их с куда бо́льшим интересом и приветливо улыбнулась — не чета её первоначальному настороженному взгляду. Затем перевела глаза на дочь:

— Лили, ты не рассказывала о таких знакомых… Да и… Я же просила тебя…

— Мам, я прекрасно помню про правило «Не звать никого в день твоего рождения»! — возмутилась Лили. — Но дело в том, что…

Покрывательский настрой Эванс явно иссяк.

— В том, — вклинился Джеймс, быстро проанализировав сложившуюся ситуацию и найдя элегантное решение, чтобы из неё выкрутиться, — что мы просто не могли пропустить это знаменательное событие. — С этими словами он выхватил букет, прежде отданный Бродяге, шагнул в дом мимо Лили и с лёгким почтительным поклоном протянул его её матери. — Это вам от нас всех. Искренне желаю, чтобы каждый ваш день был таким же прекрасным, как вы. Меня, кстати, зовут Джеймс, — воспользовался он возможностью представиться. — Эванс, — повернулся он к девушке, раскрасневшейся то ли от смущения, то ли от злости, и протянул ей самый пышный букет. — А это тебе.

Она едва успела подхватить огромный букет.

— Пит, — обратился Джеймс к другу, — а твой дар я считаю должным передать ещё одной прекрасной даме этого дома. — С этими словами он взял последний букет у озадаченного Хвоста и торжественно вручил его ещё одной девушке, появившейся в коридоре, в которой он признал видимую им пару раз на Кингс-Кросс старшую сестру Эванс.

Девушки и особенно их мать разом подобрели, смягчённые подарками. Хотя Эванс пронять было сложно: лицо её быстро потеряло краску смущения — Джеймс теперь не сомневался в её причине, — и она принялась кидать на них обычные предостерегающие взгляды, хотя при семье, видимо, боялась их расспросить. Но зато он с удовольствием прочёл в глазах своей мечты любопытство — её явно изумило и заинтриговало их появление.

— Мальчики, — начала женщина, — конечно, мы собирались тихо отпраздновать в кругу семьи, но, раз уж вы заглянули и наверняка потратили на дорогу немало времени, да и Лили, вероятно, успела по вам соскучиться… — Лицо Эванс в момент, когда её мать произнесла это, просто нужно было видеть! — …думаю, вы вполне могли бы посидеть у нас. Если вас, конечно, не смутит скромный ужин…

Сохатый, Бродяга и Хвост в один голос поспешили убедить, что их нисколько не смутит, и проследовали за милой женщиной в гостиную, где был накрыт большой круглый стол явно не на четырёх человек и уж точно не «скромно».

Обменявшись именами со всеми присутствующими, пожав руку главе семейства, облобызав ладошку именинницы и вдоволь наслушавшись её восторженных реплик о том, какие же они всё-таки джентльмены, не в пример некоторым — в ответ на эти комментарии Лили неизменно возмущённо пыхтела, но рот держала на замке, — они наконец уселись за стол.

Зазвякали вилки, а потом над столом полилась полноводной рекой звонкая, весёлая человеческая речь. Разговор потёк непринуждённо: Джеймс и Сириус легко становились душой любой компании. Мистер и миссис Эванс с неожиданным энтузиазмом поддерживали диалог. Хвост изредка вставлял короткие реплики. И лишь сёстры Эванс, удивительно единые сейчас в своём решении, сохраняли молчание. Младшая сверлила всех насторожёнными взглядами, гордо отодвинувшись на стуле подальше от бесцеремонно плюхнувшегося рядом с ней Джеймса, и всячески намекала родителям, что нисколько не способствовала появлению в их доме посторонних.

Джеймс даже не мог в полной мере сообразить, что стало причиной её поведения в этот раз: подспудный страх неведомой кары от родителей или вновь разыгравшаяся вредность? Первая причина для переживаний явно не имела под собой никакой почвы: родители Лили с явным удовольствием разговаривали с ними! Только вот с большим ли удовольствием болтали сами подростки, изначально наносившие визит именно сокурснице, а не её предкам?

Старшая сестра, как её представили — Петунья, сохраняла величавое молчание с маской исключительного презрения на лице, в чём невозможно напоминала аристократок из Хогвартса. Только вот маска эта постепенно смывалась с неё маскарадным гримом: задорные истории и весёлые шутки не могли не расположить к себе даже таких ледяных королев. В этом не было ничего удивительного. И тем не менее, стоило её сестре впервые рассмеяться, изумившаяся Эванс едва не захлебнулась водой, которую в тот момент, оказывается, всё-таки пила, а не просто прятала за стаканом улыбку, как полагал Джеймс.

— Чем вы занимаетесь во внеклассное время? — поинтересовалась в один момент у него миссис Эванс.

— Портят другим жизнь, — процедила сквозь зубы Лили, но мать, сидящая за столом напротив неё, этого не услышала. Зато эту фразу прекрасно распознал Джеймс и едва сдержал смех.

— Я играю в квиддич, — ответил он с улыбкой.

— А, это ваша волшебная игра на мётлах… — кивнул мистер Эванс. — Лили как-то пыталась нам объяснить правила… Честно говоря, я не совсем понял.

Это фраза стала спусковым крючком: Джеймс просто обожал говорить про квиддич. Сириус с Питером любили это делать не меньше. Перебивая друг друга, они всё же уложили свои объяснения в полчаса, удовлетворившись лишь тогда, когда мистер Эванс убедил их, что теперь понял всё абсолютно.

— А Северус, насколько я понял, этим не увлекается, да, Лили? — обратился мистер Эванс к дочери, перебивая их на середине пересказа финального матча этого года, в котором они, естественно, одолели мерзких слизеринцев.

На секунду за столом воцарилась тишина. Мародёры многозначительно переглянулись и постарались скрыть свои ухмылки. Их внутреннюю борьбу не заметили — все внимание было обращено к Лили.

— Да, — тихо отозвалась Эванс. — Севу это не особо интересно.

Это невинное прозвище пребольно кольнуло Джеймса. Как она может так называть Нюниуса? Так ведь даже её мать прекрасно видит, какой Нюнчик отвратительный невежа на самом деле, так почему же Лили так слепа?

— Да, Нюн… Сн… Северус, — нехотя выдавил из себя Джеймс ненавистное имя, желая выставить себя перед родителями Эванс в лучшем свете, — больше интересуется зельеварением. И в этом по-настоящему безумен. — Он сделал паузу, припоминая какой-нибудь особенно говорящий случай. — На втором курсе наша декан нашла у него два флакона с одним очень опасным ядом.

Его уловка сработала. Миссис Эванс испуганно ахнула.

— Правда?

— Чистая, — подтвердил Сириус. — А ещё…

— Мам! Это ровным счётом ничего не значит! — неожиданно выпалила Эванс, глядя на свою маму, только что с очень серьёзным и решительным выражением лица зашептавшуюся с мужем. — Ты же, например, травишь крыс!..

— Лилечка, — с нажимом начала миссис Эванс, — не перебивай. И кушай, милая, — её голос вновь стал мягким и шёлковым. — Ты у нас такая худенькая, — на этой фразе женщина почему-то стрельнула глазами на Джеймса. Затем перевела взгляд на Сириуса: — Продолжай, дорогой.

— Ну, в общем и целом вы всё правильно понимаете, миссис Эванс, — польстил Бродяга. — Нюн… Северус очень специфичен и во многом… не вписывается.

— Получается, вы с ним не дружите? Честно говоря, Лили почти не упоминала о вас в своих письмах. Вот я и подумал, что…

Питер, услышав столь абсурдный вопрос, не выдержал и засмеялся.

— К сожалению, не дружим, — сыронизировал он, всё ещё хихикая.

Его сарказм восприняли всерьёз. Миссис Эванс перевела выжидательный взгляд на Сириуса.

— Мы пытались с ним сдружиться, но Северус… Он с первого дня показал, что не нуждается в общении, — пробормотал Джеймс, сам не понимая, что несёт. — И, как показывает практика, ни с кем.

В голове миссис Эванс, похоже, крепко закреплялся образ Нюнчика как ненормального с больными наклонностями. И как же Джеймс торжествовал по этому поводу!

— Не припомню что-то, когда это вы с ним «пытались сдружиться», — вновь прошипела Лили, на этот раз достаточно громко.

— Питер, милый, передай, пожалуйста, Лили салатницу, — попросила миссис Эванс, явно стремясь заткнуть младшую дочь, смеющую — о Мерлин! — спорить с гостями. — Она так любит коронационного цыплёнка⁽¹⁾!

— Конечно, мэм! — с готовностью откликнулся Питер, но только протянул руку за нужным блюдом, как опрокинул свой стакан с водой. — Ой! — Он поднял его достаточно быстро, но на белоснежной скатерти уже образовалась крошечная лужица.

Пока он накрывал дело рук своих салфетками, стремясь остановить небольшой потоп, Лили успела отбрыкаться от настойчиво предлагаемого ей салата. Разговор плавно ушёл от скользкой темы Нюниуса и, слава Годрику, больше к ней не возвращался.

Вечер, как бы того ни не хотелось признавать, подходил к своему логическому завершению. Джеймс, конечно, любил свой дом и родителей, но сейчас так не хотел возвращаться туда, к ним! Ему казалось, что он вечность готов сидеть так, смеяться и шутить, а главное, любоваться такой необыкновенной сегодня Эванс…

Объяснение феномену подобной наряженности прекрасной половины этой семьи нашлось неожиданно. Миссис Эванс поднялась из-за стола, и Джеймс уже готов был слушать, как их вежливо выпроводят, но его ожиданий не оправдали.

— У нас есть одна традиция, — начала Роуз. — Мы каждый год в этот день делаем памятную фотографию. Раз уж мы собрались здесь такой большой компанией, думаю, есть смысл в том, чтобы запечатлеть её всю… Если вы, ребята, конечно, не против. Только вот обработка фотографий займёт некоторое время… Но, думаю, Лили вполне сможет позже вам их отправить…

— Нет нужды, мэм! — встрял Джеймс. — По счастливой случайности у Питера есть с собой полароид. Давайте мы вас сфотографируем на оба устройства, а лично наше памятное фото выполним на полароид? Как раз сразу у каждого будет по копии, и не надо ждать… Только фотографии там, естественно, магические, но не думаю, что вам это не придётся по вкусу.

— О, — глаза женщины загорелись настоящим азартом, — это просто чудесно! Мальчики, поднимайтесь и располагайтесь вот тут, у дивана… Милый, не стоит, мы всё уберём, — предупредила она Питера, уже намеревавшегося отнести тарелку в раковину. — Вот так…

Миссис Эванс с дочерьми устроились на диване — Роуз в центре, по бокам Лили и Петунья, словно две фрейлины при королеве. Глава семейства встал за женой, положив руку ей на плечо, и на его обычно усталом лице заиграла счастливая улыбка. Джеймс, не долго думая, юркнул на освободившееся место за спиной у Лили, но тронуть её не решился.

Мистер Эванс быстро объяснил Питеру, как пользоваться магловским аппаратом, и тот , вызвавшийся в качестве добровольца, сделал фотографию. Затем выполнил её повторно на полароид в четырёх копиях — для каждого члена семьи Эванс.

Когда с общей фотосессией было покончено, Петунья покинула их, заранее попрощавшись с гостями. Её родители забрали у Питера устройства, вознамерившись запечатлеть молодёжь всей компанией.

Лили, оставшаяся на диване в одиночестве, поспешила его покинуть — вероятно, торопясь, пока никто из Мародёров не успеет занять соседних мест. Миссис Эванс поставила в другой локации — у узорного деревянного шкафа с аккуратными книгами и разнообразными статуэтками на полках. Пока Роуз поправляла Питера, словно генерал указывая тому, как встать, Джеймс наконец сделал то, что хотел весь этот ужасно долгий ужин — заговорил с Эванс почти тет-а-тет, насколько это вообще было возможно в их ситуации.

Лили стояла, замерев, как приказала ей мать, а потому была в несколько уязвимом состоянии — миссис Эванс, как заметил Джеймс, к фотографиям относилась очень ответственно и, замечая любое неповиновение в момент съёмки, буквально свирепела. Сам Джеймс, не обременённый пока бесценными указаниями, поспешил этим воспользоваться.

— Ты сегодня невероятно красивая, — наклонился он к плечу Эванс, так что огненные пряди почти коснулись губ, и прошептал ей в самое ухо — искренне, без всякой бравады. — Но ты и сама это знаешь, правда?

Та не ответила, только ещё сильнее напряглась.

— Ладно-ладно, — усмехнулся Джеймс, чувствуя её напряжение. — Знаешь, что забавно? — Лили дёрнулась, словно хотела отстраниться, но мать смотрела так, что не пошевелишься. Джеймс продолжил: — Мы сейчас ради твоей мамы делаем вид, что стоять как истуканы и делать магическую фотографию — это нормально.

Пришлось остановиться — миссис Эванс принялась приглядываться через объектив полароида. Джеймс выпрямился и в последний момент прошептал — так тихо, что услышала только Лили:

— А я думаю только о том, будет ли на фото видно, как ты колеблешься между желанием фыркнуть и дать мне подзатыльник.

И Эванс… засмеялась. Искренне, звонко, заливисто. Как он слышал от неё очень и очень редко. Как она никогда не смеялась над его шутками.

Джеймса распирала гордость. И когда он услышал щелчок полароида, он был уверен — пусть на этой фотографии Эванс изменила выбранной её матерью позе и не будет улыбаться своей идеально отточенной улыбкой, зато на ней она будет живой, будет вечность смеяться над его шуткой. А его собственные губы на этом же кадре расползлись как никогда широко.

Эванс, к сожалению, быстро взяла себя в руки и ни в какую не поддавалась следующим попыткам её рассмешить. Когда все заслуженные «охи-ахи» миссис Эванс по поводу величия магического искусства фотографии отзвучали, как и слова прощания, Мародёры всей своей неполной компанией вышли на улицу. Неожиданно к ним выбежала Лили — прямо в своём лёгком платье, не боясь холодного вечера, крикнув внутрь дома, что скоро вернётся.

— Рассказывайте быстро. Откуда вы взялись и для чего на самом деле приезжали.

Прозвучало как приказ, только выполнять его никто не собирался.

— Ну естественно, Эванс, мы явились сюда, чтобы навестить самую талантливую ведьму своего поколения, — решил искренне польстить Джеймс. — А откуда мы приехали, тебе, думаю, не так важно.

— Знаешь, что мне важно, Поттер? — взвилась Эванс. — Откуда у вас мой адрес?

— Кто ищет, тот всегда найдёт⁽²⁾, — улыбнулся Джеймс. — Особенно тот, кто умеет слушать своё сердце. Оно иногда само подсказывает путь.

— Очень смешно, — хмыкнула Лили, явно не восприняв его слова всерьёз. Ну и пусть, скоро она всё поймёт. — Адрес. Откуда вы узнали? Вам рассказали?

— Макдональд обещала мне свою душу и уши на втором курсе, тогда я этот бесценный шанс профукал, — хохотнул Бродяга. — Повторных предложений не поступало, Цветочек.

— Сириус! — возмутилась Эванс, но засмеялась. Джеймса неприятно кольнуло осознание: «Даже Сири она зовёт по имени…» Впрочем, ядовитая мысль не задержалась надолго. Только его она называет по фамилии, не значит ли, что он для неё… особенный?

— Эванс, — решил он взять ситуацию в свои руки. — Если бы мы пришли к тебе с плохими намерениями, разве принесли бы мы с собой цветы? Разве стали бы поздравлять твою маму? Сидели бы мирно за столом, обсуждая всё это?..

Он сделал паузу, глядя прямо ей в глаза.

— Мы узнали. Потому что хотели узнать. Хотели, чтобы ты развеялась. И я вижу, что нам это удалось, как бы ты ни скрывала. А уж как мы нашли тебя — это профессиональная тайна. Секрет, скреплённый честью Мародёра, — он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой, на какую только был способен. — Да и разве это так важно, когда итог — такой чудесный вечер?

Эванс молчала, хмурилась, но постепенно её лицо смягчилось. Прежде чем она успела как-либо ответить, Джеймс сказал то, что хотел уже с минуту:

— Эванс, тебе холодно. Беги домой. — Это его серьёзно волновало, потому что она выглядела ужасно хрупко, так, словно любой поток ветра мог её сдуть. — И… спасибо, — Джеймс кинул взгляд на светящиеся окна её дома. — За вашу семью. Было… здорово.

Его забота, казалось, проняла её. Она непривычно грустно, горько усмехнулась какой-то своей мысли, чуть тряхнула головой, так что венок качнулся. Затем улыбнулась уже мягко.

— Ладно. Я… Спасибо за цветы, в общем. Красивые. Но… Если эта какая-то гадкая шутка и завтра мы все от их пыльцы покроемся волдырями или позеленеем, я вас найду и просто…

— Никаких шуток, — поднял Джеймс руки в жесте капитуляции. — До встречи в Хогвартсе, Эванс. — Он повернулся к друзьям. — Пойдёмте, парни.

— Спокойной ночи, Цветочек! — помахал рукой Сириус. — Не простудись!

— Не простужусь, — фыркнула Лили. — И не зови меня Цветочком, Сириус.

— Тут уж как пойдёт.

— Спокойной ночи! — пожелала им Эванс и шагнула в свой спокойный, тёплый, уютный дом.

А им всем предстояла ещё обратная дорога. И несколько недель лета, которые они проведут своей компанией, вспоминая главное приключение.

Джеймс шёл к магловским поездам, сжимая живую картинку, любуясь завораживающе смеющейся девушкой и думая о том, что непременно добьётся того, чтобы она дарила ему в будущем этот смех каждый день. И так целую жизнь.

Вздохнув полной грудью тёплый воздух, напоённый цветочными ароматами, Джеймс улыбнулся. Он знал, что Эванс не из тех, кто легко сдаётся. Упрямая, как горная река, своенравная, как ветер. Иногда он почти ненавидел её за это. Но, без сомнений, именно за это и любил. Не кукла, не пустышка, а живая, настоящая девчонка, которая не боится сказать в лицо всё, что думает.

И единственное огорчение принесла эта поездка — Джеймс немного жалел о том, что нельзя было так же, как смеющуюся Эванс, запечатлеть на фото сломленного и сражённого без единого заклинания — одними словами на родном английском — Нюниуса. Сириус, рассматривая свою колдографию, вероятно, грустил о том же. А Питер… Питер, едва выйдя из гостеприимного дома, спрятал картинку в нагрудном кармане рубашки. И затянул не первый уже рассказ о своём далеко не столь же тёплом приёме у родственников.

---

1) Коронационный цыплёнок — английский салат или бутербродная паста из холодного куриного мяса, карри и специй, а также соуса на основе майонеза. Блюдо было создано в 1953 году специально к церемонии коронации Елизаветы II. К 1980-м годам салат «коронационный цыплёнок» стал повсеместным в Британии.

Но наши Эвансы — почти элита, так что автор посчитал, что ничего страшного в том, что они насладятся этим блюдом уже летом 1975, не будет.

Вернуться к тексту

2) Автор понятия не имеет, почему Джеймс Поттер щеголяет крылатой фразой из «Хоббита» Толкиена, и надеется, что читателей это не смутит :)

Вернуться к тексту

Лили не знала, что и думать. С одной стороны, нежданные гости сорвали тщательно подготавливаемый ужин. Видели её в этом дурацком, дурацком образе! И чего она только так разоделась? Лили перед сном тем вечером посмотрела в зеркало — и невольно жар разлился по щекам и шее. И она так сидела целый вечер? С этим ужасным венком на голове? Нет, вообще венок был отличным, она сама его старательно сплела, когда остановилась на одной поляне во время пробежки за день до праздника, но носить его дома… Она наверное выставила себя ненормальной… И вправду Цветочек.

И нужно было им только взяться! Вопрос про наличие её адреса у Джеймса Поттера уже пугал её не так сильно, так как она легко отыскала на него ответ. Она, не скрываясь, рассказывала в Хогвартсе, откуда родом, так что мешало ему это запомнить? А уж дальше и того проще — приедь в Коукворт, и тебе любой за милую душу расскажет, кто где живёт. Такой уж у них город.

И несмотря на пылавшее внутри возмущение, Лили чувствовала себя удивительно обновлённой. Да, мальчишки перевернули в её размеренной жизни всё с ног на голову. И всё же что-то в этом было совершенно замечательное. А ещё цветы… Лили нехотя любовалась ими каждое утро, пока они, конечно, не завяли. Тот букет, что Джеймс — нет, Поттер — ей подарил, был удивительно красивым. Это было ужасно очевидно, но ей искренне нравились лилии. Их яркий запах, то, как они выглядели: такие нежные и в то же время в какой-то степени острые… Красота…

И всё же Лили не могла расслабиться. Всё было слишком идеально. Слишком… мило? В Хогвартсе она с Мародёрами общалась мало, к тому же, разговоры эти были часто в далеко не дружеском ключе. Так с чего бы им её навещать летом, преодолевая полстраны? На этот вопрос Лили не знала точного ответа. Конечно, не верила поттеровскому «мы хотели, чтобы ты развеялась». И улыбалась своим глупым мыслям о том, что это Мародёры так, предполагая, что именно Лили назначат старостой, решили её задобрить.

К слову, о её планах на становление старостой. Письма в этом году ужасно запаздывали. Начиналась уже вторая неделя августа, а из Хогвартса было ни слуху ни духу. Это напрягало, но пока ещё рано было переживать. И тем не менее Лили уже рвать на себе волосы была готова от пожирающего её волнения.

Что касается остального, с отъездом Мародёров в её жизни практически ничего не изменилось. Разве что мама стала заводить какие-то ужасные разговоры про Сева и то, что Лили стоит пересмотреть всё на его счёт ещё раз — словно она за шесть лет дружбы не нагляделась. А ещё странно часто вспоминала «милых мальчиков». Особенно Поттера.

Видимо, её мама решила вступить в клуб поклонников Джеймса Поттера. Сама Лили ни о каком клубе, конечно, и не слышала, но, наслушавшись постоянных ремарок Сева на этот счёт, уже совершенно не сомневалась в его существовании.

Сам же Сев, очевидно, решил на неё дуться. Такое с ним иногда случалось, но Лили совершенно не ожидала такого поведения в этот раз. Ну серьёзно, ведёт себя как маленький! Разве не по делу она всё ему сказала в тот раз?

А если он злится на то, что она отменила встречу, так что в этом такого? Может, она себя плохо чувствует или просто хочет немного позаниматься своими делами, так разве это смертельно? Да, конечно, неловко вышло с тем, что она сделала это сразу после выговора, но так уж вышло, ничего не изменишь! Так смысл впустую сокрушаться? Да и должен же он помнить, что второго августа она всегда отменяет встречи из-за маминого дня рождения?

Лили знала, что Сев помнит, и ни мгновения в этом не сомневалась. Уж с его-то феноменальной памятью такое невозможно забыть! Это многолетняя традиция — у него при одном взгляде на календарь должно это в сознании всплывать.

И всё же Северус не приходил уже неделю. И всю эту неделю Лили представляла себе эту встречу и изводила себя одним единственным вопросом: говорить ли ему о случившемся? Обсудить приезд Мародёров, нежданно-негаданно обрушившихся ей на голову, с кем-то искренне хотелось, но Лили боялась его реакции. Как бы Сев это воспринял? При попытке представить это в голове Лили раз за разом проносились самые разные образы, так и не складываясь в цельную картинку, которая могла бы показаться хоть сколько-то реальной.

Скрывать она не только не желала, но, наверное, и не смогла бы. С Поттера станется напоминать об их летней встрече при всяком удобном случае в Хогвартсе, а если Сев узнает об этом сам… Такого Лили даже представлять не хотела.

В какой-то момент её всё достало. Достало так, как только могло. Сидя в один их вечеров уже с двадцатой, наверное, книгой за эту ужасно длинную неделю, Лили приняла одно необычайно бесшабашное для себя решение. Если Магомед не идёт к горе, то гора идёт к Магомеду, так она решила. И, не давая себе передумать, собралась и отправилась прямиком в Паучий тупик.

Вечер был прохладным. Даже больше — холодным. Или это просто ей так казалось: по коже толпами носились мурашки. Лили боялась того, что делает, но продолжала идти. В конце концов, что может ждать её там? Да, родители и сестра отзывались про эти районы резко отрицательно, но разве может там происходить что-то действительно ужасное? Сев, например, там вообще всю жизнь живёт.

И всё-таки сердце колотилось где-то в горле, ноги сами несли её вперёд, а в голове вертелись тревожные вопросы: «Правильно ли я делаю? Не слишком ли поздно? А вдруг он не захочет меня видеть?» Но Лили не давала себе сдаться и пойти домой. Ведь она не могла больше ждать. Не могла сидеть сложа руки, пока её лучший друг страдает неизвестно из-за чего.

Чем ближе Лили приближалась к нужному дому по узким улицам, тем мрачнее они становились. Вероятно, это просто сгущались сумерки — единственно правильное объяснение пришло к ней довольно поздно, но эффект создавался поразительный. Невысокие дома словно нависали прямо над ней, давили своим весом, заставляли съёжиться. «Наверное, так всегда ощущаешь себя в незнакомых местах поздно вечером», — убеждала себя Лили, но понимала, что врёт самой себе. Всего пару недель назад, гостя у бабушки, она была в незнакомой для неё части Корнуолла. Но там атмосфера была совершенно другой. Там прохожие не провожали тебя взглядом, который Лили для себя называла оценивающим, но старалась не думать, что так смотрят, наверное, только продавцы с черных рынков. Мысленно уже расчленяя тебя на органы или надевая на шею рабский ошейник.

Ловя себя на такой ассоциации, Лили почему-то не разворачивалась и не бежала опрометью домой, а напускала на себя ещё большую браваду и шагала дальше, всё глубже заходя в мрачный лабиринт, центром которого был дом Северуса. Который, как она надеялась, будет обижен не настолько, чтобы не проводить её домой. А то иначе она не представляла, как вернётся. И уже сомневалась, вернётся ли.

Увидев нужную табличку, Лили не поверила своим глазам. Она знала, что живёт семья Северуса не очень хорошо, но, честно, не представляла, что всё настолько плохо. Дом выглядел древним и запущенным. Таким, словно его заселили совсем недавно и ещё просто не успели отреставрировать. Или так, словно там никто и не жил вовсе. Эта ассоциация вызвала в Лили мелкую дрожь: что делать, если она не найдёт Сева здесь?

В этих окнах, как и в некоторых других на этой улице, всё же горел свет. Но не жёлтый — тёплый, как в её доме, а белый, холодный.

С минуту Лили не осмеливалась постучать, затем всё же нашла в себе силы, поднялась по скрипучим ступенькам и сделала это. Её сердце стало отсчитывать… не мгновения, нет, миллисекунды. Застучало с непостижимой скоростью. Наконец дверь отворилась, но с таким жалобным скрипом несмазанных петель, что у Лили внутри всё покрылось ледяной коркой.

На неё с подозрением глядели знакомые глаза. Вернее, Лили сперва так показалось. Такие же непроглядные омуты, похожая форма лица, чёрные волосы, в некоторых местах слегка подёрнутые сединой, знакомый, пусть и менее выраженный нос. Сев был настоящей копией своей матери.

— Здравствуйте, миссис Снейп, — поздоровалась Лили с небольшим запозданием, немного смущённая открытой враждебностью, с которой на неё смотрела — а это, без сомнений, была именно она — Эйлин Принц. — Я…

— Я знаю, кто вы. Но не понимаю, что вы забыли в моём доме.

— Я дружу с Северусом…

— Правда?

Лили подавилась следующими словами.

— Он вам никогда обо мне не рассказывал? — не поверила она.

— Как же, рассказывал. Когда-то. — Женщина отвела взгляд и грустно улыбнулась своим мыслям. Лили невольно задумалась. Что именно Северус говорил о ней матери? Хорошее? Плохое? Или просто упоминал вскользь? Она вдруг остро почувствовала, как мало знает о его жизни здесь, в этом мрачном доме. Как мало он ей рассказывал… Через несколько мгновений миссис Снейп вновь посмотрела на Лили и словно бы удивилась тому, что та всё ещё здесь. — Вам что-то нужно?

— Я бы хотела с ним поговорить. Если можно.

— Можно-то можно, — улыбнулась миссис Снейп почти как радушная хозяйка, — да только захочет ли он с вами разговаривать?

Лили не понимала, что происходит. Не понимала совсем. Северус бы точно не стал обсуждать её с матерью. Не в его характере — жаловаться. Совсем не в его. Но тогда что? Его мать злится, что с ней, Лили, он общается больше? Серьёзно?

А может, Сев совсем расстроился из-за её слов и стал грубить матери? А миссис Снейп видит, что он не ходит на прогулки, и во всём винит её, Лили?

Она не могла представить, чтобы Сев так расстроился из-за пустяка. Ей вообще казалось, что Северус бывает либо зол, либо в хорошем настроении. Но чтобы он грустил? За шесть лет дружбы любые поводы для грусти — ссоры дома, иногда плохие оценки, неудачи в лаборатории — он сносил с недовольной гримасой, злился и… начинал действовать. Это даже восхищало.

— Я думаю, — наконец осторожно сказала Лили, — что он захочет.

— Ваша воля, — тихо отозвалась миссис Снейп, раскрывая дверь и наконец впуская Лили внутрь. — Второй этаж, самая дальняя дверь слева.

В глазах миссис Снейп, как, видимо, у всех жителей Паучьего тупика, читалась оценка. Только эта страшная женщина, видимо, прикидывала, где Лили можно будет похоронить после разговора с её сыном. Лили мысленно взмолилась, чтобы Сев, когда они поговорят, не сказал ей что-то вроде «Я сейчас оденусь, подожди меня пока на первом этаже. Можешь с моей мамой чай попить». Потому что Лили сомневалась, что переживёт это гипотетическое чаепитие. Может, когда они с Северусом помирятся, а сделают это они обязательно, миссис Снейп станет относиться к ней, Лили, получше?

— Спасибо, миссис Снейп, — через силу улыбнулась Лили. Замерла в ожидании ответной вежливой улыбки. Но, конечно, не тут-то было. Похоже, если у Сева улыбки были на вес золота, его мама оценивала собственные как минимум бриллиантами и делиться с первыми встречными ими не собиралась. А с Лили — тем более.

Лили поднималась по скрипучей лестнице с осторожностью, будто та могла рухнуть даже под её небольшим, как она надеялась — не зря же следит за питанием и регулярно делает упражнения? — весом. Вообще всё вокруг казалось ужасно ветхим. А оттого, что свет был приглушён, атмосфера казалась ужасающе мрачной, словно двигалась она не по жилому дому, а по старинному склепу.

Впрочем, дом казался ей мёртвым не только поэтому. На стенах не висело ни одной картины. Ни одной семейной фотографии. Она понимала, что иного от семьи Снейпов и не стоило ожидать, но всё равно мысль о том, что у Сева не было ни только опоры в лице родителей, но и такой малости, ей стало горько.

Ком подкатил к горлу, но Лили усилием воли его проглотила — не время плакать! Да, Сев в детстве иногда ужасно трогательно утешал её после конфликтов с Петуньей, но это случилось в последний раз так давно, что Лили сомневалась: вдруг Сев, всегда ненавидевший любые проявления жалости к нему, теперь ещё и не испытывал её к другим?

Как он поведёт себя, если вдруг увидит на её лице слёзы? Может, скривится. А если узнает их причину? Убьёт её. Потому что она не должна жалеть его. Не при нём самом точно.

Наконец лестница осталась позади. На площадке второго этажа Лили почувствовала себя устойчивее. Половицы здесь скрипели и вполовину не так обречённо.

Лили вспомнила указания миссис Снейп — дальняя комната слева. Впрочем, и без этого она преспокойно отыскала бы спальню друга: все прочие комнаты были в разной степени открыты, какие-то нараспашку, какие-то лишь едва. И только Сев, что было такой же его неотъемлемой частью, как сарказм и язвительность, запирался наглухо. В прямом смысле: на втором этаже стояла гробовая тишина, которую нарушали только слабое журчание воды и тихий перезвон посуды, доносящиеся с кухни внизу. Словно тут и не было никого. Но не ей же не знать, какой Сев бесшумный? С чего бы ей ожидать, что он у себя… разговаривает сам с собой в голос? Напевает что-то себе под нос? Включает рок-пластинки на полную громкость? Впрочем, вряд ли у родителей Сева есть патефон…

Выкинув пустые мысли из головы, Лили настроилась на серьёзный разговор. Она была уже почти уверена, что всё дело в том, что она отменила встречу. Но это же не дело — сразу обижаться?

Коротко постучав, Лили стала дожидаться ответа. В воздухе неожиданно резко возник тихий звук шагов. У неё в голове сложилась логическая цепочка: заглушающие чары, ну конечно же!

— Мам, я не голоден, — прорезал тишину знакомый ворчливый голос за дверью. — Я же сказал.

Лили невольно прыснула.

— Я очень этому рада, Сев, — не сдержалась она.

На секунду гробовая тишина восстановила власть над пространством. Потом дверь распахнулась так резко, что Лили чуть не ослепла от света: под потолком висела крошечная сфера — «Люмос Орбис», и ей, уже привыкшей к полумраку, это ударило по глазам. Опомниться Лили не дали.

Чья-то рука резко дёрнула её за запястье, втаскивая внутрь. Северус захлопнул дверь, буквально выплюнул запирающее заклинание и прижал её к уже закрытой двери за запястье над головой.

— Сев?.. — недоумённо шепнула она, тщетно стараясь проморгаться, чтобы наконец увидеть его лицо.

— Ты что тут делаешь?! — зашипело ей чёрно-белое пятно, в котором она смутно распознала друга.

 

Северус не верил собственным глазам. С каким-то остервенением сдавливал пальцами худое запястье, и всё равно не признавал, что происходящее реально. Она? Здесь?!

«Зачем? — пробрался ядовитый вопрос в голову. — Пришла поиграть с ним? Сперва приглашает его злейших врагов, а потом… потом врывается в его едва устаканившуюся реальность с этим своим невинным "Я очень рада этому, Сев", словно ничего и не произошло? Да как она только смеет?!»

Северус не хотел признавать этого, но ему тяжело было пережить её предательство. Первые дни он только за счёт бескрайнего упрямства держался на работе, находя силы на нарезание ингредиентов, варку и прочее лишь в ярости. Стоило хорошенько разозлиться — и лезвие буквально послушно плясало в пальцах, а руки крепко сжимались на половнике, как в его мечтах — на шее Джеймса Поттера…

После оставалось лишь убеждать себя в том, что он рад освобождению от её общества. Вспоминать раз за разом, как же он презирает её двуличие…

И выходило это отвратительно. Все равно возвращались неразумные эмоции и чувства: тоска по былому, желание увидеть, поговорить…

Сейчас он просто смотрел в её лицо и хотел стереть с него это невинное, чистое, чуть испуганное выражение. Как могла эта дьяволица быть столь безжалостной? Предавать, обманывать, а потом приходить и так очаровательно хлопать на него пушистыми ресницами, будто всё ровно так, как прежде?!

Жгучая волна злости всколыхнулась в душе и выплеснулась оттуда недержимым потоком желчи.

— Как прошёл семейный ужин, Лилечка? — начал он обманчиво тихо. — Смею полагать, превосходно? Достаточно наладила родственные связи? Не подскажешь, откуда у маглорожденной волшебницы чистокровные родственники?! — Северус уже почти кричал, но не отдавал себе в этом отчёта. Ярость смела всё — все страхи, барьеры, запреты. — Кем тебе приходится Поттер?! Кузеном?! Племянником?! Любимым дядюшкой?! О, а может, ты сейчас ещё и начнёшь меня убеждать, будто вы с ним двойняшки, просто вас разделили в младенчестве?! А может, больше — близнецы? Мне даже интересно было бы это послушать: прости, к сожалению, я не такой слепой болван, каким тебе кажусь, и вижу, что вы, Мордред, совершенно разные!

Впрочем, в чём-то Лили с Поттером были похожи — оба поганили ему жизнь. Недоумение в глазах подруги — хотя мог ли он так называть её теперь даже мысленно? — сменилось чистым ужасом. Мелькнула ужасающая догадка. Эта бестия считала его ещё бо́льшим слепым болваном, чем он предполагал! Думала, будто он всё ещё оставался в неведении! Шла сюда с расчётом вести себя как ни в чём не бывало!

Шла сюда… Мерлин и Моргана, сюда. Лили. У него. Дома.

Знакомый стыд, отторжение собственной бедности, нежелание раскрываться перед ней с этой своей ещё более отвратной, чем все прочие, стороны вспрянули было в груди, но не смогли пересилить струящегося по жилам возмущения.

— Твоя мать, наверное, в восторге, — продолжал он выплёвывать слова ей в лицо, и с каждым произнесённым адский огонь внутри только распалялся. — Наконец-то её Лилечка завела себе нормальных друзей!

Северус дышал рвано, захлёбывался эмоциями, иногда просто задыхался… Он и не думал, что один только её вид сможет вывести его из колеи.

— «Ах, давай послезавтра, Северус!» — Он скривился, словно только что прожевал целый лимон. — Конечно, ведь ты уже придумала себе развлечение получше на вечер! Зачем тебе я, когда… когда… Я думал, ты другая. Что тебе… — Северус приказал себе заткнуться. Незачем ей знать, что он смел ей доверять. Больше, чем кому-либо другому. — Дурак… Ты такая же, как все они! Терпеть не могу эту фальшь! Твой факультет, твои новые друзья… Ты вся в этом! О, поведай мне, они были остроумны? Вы, наверное, все вместе посмеялись над твоей очаровательной постановкой? Надо мной?!

— Что ты несёшь?.. — слабо прошептала Лили, наконец обретя дар речи. Во время его гневного монолога она стояла, замерев каменным изваянием, лишь открывая и закрывая рот, как выброшенная на сушу рыба, словно желающая возразить, но не находящая слов. — Какой постановкой?.. Я не смеялась над тобой никогда…

— Замолчи! — прорычал Северус. — Не делай вид, что не понимаешь! Не строй из себя святую!

— Сев! — Голос Лили окреп. — Я не знаю, что ты себе надумал! Если ты про тот случай — ума не приложу, как ты узнал, но всё же, — то это было просто отвратительно!

— О, ну конечно, ты так скажешь, — елейно протянул он, губы сами собой растянулись в безумной усмешке. — А Поттеру ты наверняка плакалась о том, как «отвратительно» заниматься со мной? Делилась радостью, что отменила встречу?

— Сев, замолчи лучше. — Лили нахмурила брови, и в её глазах зажёгся недобрый огонёк. — Я и обидеться могу.

— Не смей мне приказывать! — взвизгнул Северус, голос сорвался.

— А ты не смей на меня орать! — отрезала Лили. Она рвано вздохнула и быстро затараторила, пока он не успел продолжить свою тираду: — Я перенесла прогулку из-за маминого дня рождения! Как и в прошлом году. И в позапрошлом. Что в этом такого? Ты же знаешь, что мы всегда празднуем! А они… Я не поняла как, но Поттер достал мой адрес и… Я не приглашала их! Поверь! Да, они отужинали с нами! Но так захотела мама, не я! И вообще, в этом ничего такого нету, с чего я должна перед тобой оправдываться? Они придурки, и вы не ладите, но я-то что сделала? Ну Сев…

Смысл её слов не сразу достиг разгорячённого сознания Северуса. Но когда это всё же произошло, его, как отрезвляющим ледяным душем, окатило жгучей волной стыда. Неудивительно, что он забыл про день рождения миссис Эванс. Честно говоря, ему было просто побоку на эту дату. К тому же с работой он совсем потерял счёт времени и даже, возможно, не сразу сообразил бы, что уже начался август. Что уж говорить про числа? Он и сейчас день недели с ходу назвать не сможет… Среда? Пятница? Понедельник?..

На смену стыду пришёл гнев. На Поттера. На Блэка. Да даже на Петтигрю. Злиться Северус вообще мог хоть на весь мир сразу. Козлы… Из-за них он эту неделю ходил сам не свой. Даже с экспериментами ничего не выходило — не тот настрой, никакого понятия о концентрации… В итоге только и делал, что читал. Работал и читал. Спал урывками. Даже не ел… Салазар, когда он вообще в последний раз ел?.. Весь его хвалёный режим полетел ко всем чертям. Но это неважно.

Самое главное — он сейчас не пойми что нёс Лили. Северус попробовал вспомнить хоть фразу, но тут его память, которой он так всегда гордился, подвела. Он мог лишь подозревать, что наговорил, ослеплённый собственным негодованием и… болью.

Эти идиоты умудрились испортить ему даже каникулы! Сволочи! Впрочем… Раз уж у богатеньких сынков обнаружилась такая страсть к путешествиям, кто он такой, чтобы осуждать? О, пусть они продолжают! Пусть даже возвращаются! На этот раз он бы подготовил им теплый приём… Он бы их просто…

— Ай-ай-ай-ай-ай, — жалобно запищала Лили, прерывая его мысли. Северус недоуменно на неё посмотрел, и осознание пронзило его ледяной иглой.

С самого её появления он, оказывается, так и держал её за запястье, не вполне отдавая отчёт в этом даже самому себе. Сейчас же, погрузившись в блаженные фантазии о мести, он сам и не заметил, как сжал пальцы в кулаки…

Северус резко убрал руку. Риск оставить синяк у Лили не на шутку его испугал. Это было бы не просто недопустимо — это ещё и сделало бы его похожим на отца… На мгновение перед мысленным взором встало лицо матери с разбитой губой и темнеющим синяком на скуле… Вдруг картинка дрогнула, и по бледным щёкам неожиданно рассыпались веснушки, волосы из смоляных стали цвета спелых абрикосов, и глаза загорелись завораживающей зеленью… Его страшнейший кошмар и прекраснейший сон смешались в единую пугающую картину: синева и кровь никуда не делись. Вздрогнув и вместе с тем возвратившись в реальность, Северус тут же вернул пальцы на кисть подруги, но уже значительно мягче, притянул её к себе, уже готовый достать палочку, шептать наговор и отдавать любые силы на лечение… Но никаких ужасных следов не было.

— Прости, — прошептал Северус не своим голосом. — И за это, и за… за… — Он не смог закончить предложение. Не знал, как назвать ту недостойную истерику, что он устроил ей, оказывается, на пустом месте.

Лили мягко потянула руку на себя, та выскользнула у него из пальцев, и она принялась растирать покрасневшую кожу.

— Я прощаю, — сказала она через полминуты. Затем робко добавила: — Ты мне веришь? Я про… про… — Лили, подобно ему, так и не договорила.

Но он в этом и не нуждался.

— Верю. Я… забыл. Про праздник твоей мамы. Вылетело из головы. И… Просто… это всё так странно вышло…

— Идиотское совпадение…

— По воле идиотов, — прорычал Северус.

— И ты из них — главный. — Лили шутливо толкнула его в плечо. Она удивительно быстро переключалась.

Северус не мог таким похвастать. Он чувствовал себя чертовски злым и уставшим после рабочего дня и этой сцены. Обессиленный, он отвернулся от неё, сделал пару шагов и буквально рухнул у изножья своей кровати, опершись на матрас локтями и уткнувшись лицом в одеяло. Волосы упали на лицо, создав в его мире приятную полутень. Его не сильно заботило то, что Лили видит его таким. Он и так показал ей сегодня всего себя. Куда уж хуже?

Он чувствовал себя идиотом. Как он мог? Не только так истерично наорать на Лили — просто поддаться на провокацию… И кого только? Мародёров? Поттера?!

Легкие шаги застучали по полу. Матрас рядом прогнулся с едва слышным скрипом.

Северус поднял усталые глаза. Лили не смотрела на него — она разглядывала обстановку. И он с удивлением не отмечал брезгливости ни в одной черте её лица, только лёгкое любопытство.

То ли она мастерски скрывала своё отвращение, то ли вовсе его не испытывала. Невозможно.

Весь его дом был полной противоположностью её собственному. Старые вещи. Выцветшие оттенки серого. Кислый, тошнотворный запах алкоголя. Хотя… в его комнате ему места не было. Здесь витал слабый аромат сушёных трав, к нему постоянно примешивались самые разные ноты — в зависимости от того, что он варил. Последние два дня — ничего. Вернее, не здесь: кто бы его на работе без зелий оставил?

— У тебя тут… — начала Лили и замолчала, подбирая эпитет. Северус ждал вежливую характеристику «мило», «уютно» или что-нибудь ещё более лживое. Ждал слов, которые так обожала её мать. — Не так, как я представляла, — не оправдала его ожиданий подруга.

— Хуже? — фыркнул Северус.

— Лучше, — не согласилась она. Заметив его скептический взгляд, добавила: — Честно. Я думала… Ну, знаешь, что у тебя тут клетки для подопытных крыс, слой пыли толщиной сантиметров в десять, портрет Слизерина, ритуальный алтарь…

— Чего?! — Северус даже на мгновение забыл о пожирающем его стыде.

— Сев, я столько себе напридумала за шесть лет! — захихикала Лили. — И, прости, считала тебя грязнулей. У тебя вечно пальцы в чернилах, но тебя это совершенно не волнует, если зельеварение, руны, нумерологию или уход ставят первым уроком, я имею удовольствие наблюдать тебя встрёпанным явно со сна… Да и твой почерк оставляет желать лучшего, — заключила Лили со свойственной ей прямолинейностью. — Но я ошибалась. Мне кажется, твоя комната даже поопрятней моей будет… По сравнению с моим э-э-э... творческим беспорядком и рядом не стоит.

Она вновь засмеялась, и Северус поймал себя на том, что улыбается тоже. Недавняя ссора начала казаться невероятно далёкой: Лили, с её удивительной лёгкостью характера, могла помочь отвлечься даже ему.

Она внезапно перестала смеяться. Приложив ладошку ко рту в жесте изумления, Лили смотрела в пустоту перед собой с каким-то неясным предвкушением. Прежде чем Северус успел даже предположить, что послужило причиной столь резкой смены настроения подруги, она сунула руку в сумочку и вытащила оттуда палочку. Быстро обежав глазами его комнату, Лили звонким, звенящим от радости голосом скомандовала:

— Акцио страшная-престрашная книжка Сева.

Повинуясь этому шутливому приказу, с его книжной полки слетело пособие по некромантии.

Северус, успевший уже напрячься, даже выдохнул от облегчения. Книга называлась многообещающе, блистала красочным описанием на форзаце, но на деле была пустышкой — сборником страшилок для непослушных детей. Полезной информации — лишь чуть. Даже странно, что прилетела именно она: там явно было что похуже. Значительно хуже… Всё же хорошо, что при использовании Акцио стоит отдавать предпочтение более конкретным запросам!

Лили озорно сверкнула на него глазами, явно довольная сотворённой шалостью. Резким движением ног скинула свои туфельки, оставшись в носках. Уселась по-турецки.

— Сейчас узнаем, что за ужастики ты читаешь перед сном вместо детективов и триллеров, что я тебе обычно предлагаю. Кстати, ты оценил, что этим летом я почти не докучаю тебе с книгами?

Этот вопрос был слишком наивен, тон — слишком искренен, а она сама — чересчур прекрасна в своём очаровании. Северус просто наклонился и тихо-тихо засмеялся, не сдержавшись. Да, сейчас ему предстояло, вероятно, оправдываться перед ней за содержание книги, но он примерно представлял, что скажет, так что практически не переживал.

Лили зашуршала страницами, одной за другой. Она явно не сильно вчитывалась, бегло пробегая строчки глазами.

— Ну и гадость, Сев, — вынесла вердикт Лили наконец. Северус вновь поднял голову. — Как ты это читаешь, я не понимаю? И ради чего только? — Она вновь склонилась над книгой, читая, вероятно, какое-то особенно закрученное предложение; Северус до сих пор не без возмущения вспоминал, каким отвратительным языком был написан этот фолиант. Нахмурилась. Прикусила губу. У Северуса в голове что-то щёлкнуло. Лили перелистнула ещё страницу. Скривилась. — Ну и иллюстрации! — Она захлопнула книгу и положила себе на колени. — Понятно всё с тобой. Сказки надо читать, Сев, а не всякое такое, может, тогда…

Северус её уже не слушал. Его мозг — предательский мозг — зацепился за знакомый образ. Но не образ-воспоминание. А образ… фантазию? Сейчас воплощённую в реальность и увлечённо лепечущую ему что-то про благотворное влияние лёгкого чтения магловской художественной литературы.

Лили. В его комнате. На его кровати. С его книгой. Салазар… опять?

Он почти уже успел забыть. Уйти в эксперименты, в работу. А после Поттера… Он вообще не мог думать о том кошмаре. А сейчас… Сейчас он возвращался.

Ещё более грязное ругательство сорвалось у Северуса с губ. Слава Салазару, Лили его, похоже, не услышала — он вновь уткнулся лицом в одеяло, и слова оказались приглушены. К тому же она закончила свою проникновенную речь, вернулась к палочке и теперь слишком пребывала в упоении от возможности вновь пользоваться магией, чтобы отвлекаться на окружающих её людей…

Ему бы у неё поучиться. Не думать о том, что Лили всего в каких-то жалких десятках сантиметров. Не анализировать, чем от неё пахнет: вновь мандарины, жасмин, лилия… Не делать этого, больной ты кретин!

Дракклы его подери, у него совсем крыша едет? Он же эту неделю её практически ненавидел, а сейчас снова?.. Нет… нет… нет!

Эх, как же наивно он думал, что страдал эти дни! Глупец! Нет, величайшая пытка в мире — ощущать это треклятое тепло в груди, слушать, как безумно колотится собственное сердце, осознавать жар чужой кожи совсем рядом — жар, который очевиден даже сквозь одежду; испытывать идиотскую, необъяснимую жажду прикоснуться к ней и не иметь такой возможности…

Северус, ещё минуту назад ощущавший себя совершенно вымотанным, неожиданно обнаружил внутри силы и резво вскочил на ноги. Отошёл от кровати — лишь бы отдалиться, уйти; может, тогда станет легче?

Не помогло. Мука усилилась. Что-то живое внутри, совершенно чужеродное и ему — черствому, угрюмому, язвительному, уродливому — не подходящее отчаянно рвалось обратно — к ней. К Лили… К этому ангелу, который с детства помогал ему переживать трудности и которого он так скоро, будто только и ждал случая, обвинил во всех смертных грехах… Запачкал своими грязными мыслями… И сейчас продолжает это делать.

«И с каких это пор ты, Северус, задаёшься вопросами: "интересно, сколько у неё всего веснушек?", "любопытно, такая же мягкая у неё кожа на щеке, как на руках?" — измывался над собой Северус. — Бери шире, идиот: "какие на вкус её губы?"»

Северус от последней мысли непроизвольно вздрогнул. Что. С ним. Снова.

Северус пожалел, что Лили всё ещё была в его комнате. Он бы мог сейчас облегчить свои страдания. Изгнать эти глупости из головы единственным взмахом палочки. Одно Секо — и проблем как не бывало. Отрезать себе, например, руку — чего уж мелочиться?! Глупец, он надеялся: потоптался на осколках — и всё, жизнь прекрасна?!

А так… Да, идеальный план… У него как раз осталось «Дыхание Исиды»… Поболело бы после того, как отрезал… Поболело бы, пока возвращал руку на законное место… А потом болело бы всю жизнь! Пусть не сейчас, а чуть позже, но уж пару лет он как-нибудь протянет… Мечта…

Северус подошёл к окну, поглядел на тёмное небо, на котором уже начали загораться первые звёзды… Обернулся к Лили, которая всё ещё сидела на его кровати с книгой на коленях и с упоением колдовала. Палочка танцевала в изящных, будто высеченных искусным скульптором пальцах, высекала сноп радужных искр; то на её кончике загорался огонёк «Люмоса», то из острия вылетали крошечные иллюзорные дракончики, водили хороводы, разделялись на пары и начинали кружиться друг вокруг друга в подобии танца… Лили смотрела на дело магии своей, и всепоглощающий восторг смешивался в её глазах с детским озорством…

Да, она откровенно дурачилась, играла волшебством. Вот на смену крылатым ящерам пришла группа гномов — их, ясное дело, не просто так было семь, — и вот они заскакали, принялись выполнять акробатические трюки, словом, делать всё, чтобы впечатлить свою Белоснежку. А принцесса смотрела на них и улыбалась счастливо, так счастливо, что тепло у Северуса в груди разрослось настолько, что перестало там помещаться, поползло наружу, распространяясь по всему его телу, ядом растекаясь по жилам…

Идиллию нарушать не хотелось, но Северус чувствовал, что ещё чуть-чуть — и он либо пустит «Аваду» себе в висок (всё что угодно, лишь бы не жить и не чувствовать этого отвратительно-приятного жара), либо сойдёт с ума, либо сотворит какую-то глупость: подойдёт к ней и…

Мысль, слава Салазару, осталась незавершённой. Северус резко сдёрнул со стула куртку и закутался в неё, пусть ему и было невозможно душно.

— Вставай, Лили, — попросил он подругу, но прозвучало резко, почти как приказ. — Экскурсия окончена.

Лили оторвалась от своего занятия, гномы, лишившись внимания, растворились в воздухе. Перевела на него глаза. И он с ужасом прочёл в них не только удивление, но и боль.

— А? — непонимающе спросила она.

— Поздно уже, — буркнул Северус. — Тебе, наверное, пора.

— Но нет, Сев, нет! — неожиданно взмолилась Лили, ещё глубже садясь в его кровати и вцепляясь в одеяло. Так, словно он мог бы насильно стащить её оттуда, а она бы цеплялась, сопротивлялась, желая остаться… Мысль оказалась встречена каким-то тёмным азартом. Мордред! — Ну пожалуйста, Сев, — продолжала она его упрашивать. — Я не могу, я целую вечность не колдовала! Ты не знаешь, каково это! Дай хоть десять минут!

Он не знал, каково это. Представлял. С ужасом. Но сдался далеко не поэтому: просто не смог отказать. Не когда на него смотрят с такой мольбой. Не когда она смотрит так.

— Ладно, — рыкнул он, отворачиваясь к столу и начиная приводить его в порядок, лишь бы заняться хоть чем-то. Лишь бы отвлечься.

И вправду, какое кому дело до бури у него внутри? Какое дело до того, что он практически молит о смерти? Верно — никому до этого дела нет! Это его проблема. Только его болезнь. И ему от неё лечиться. И он вылечится.

Северус успел разобрать стол, очистить флаконы, убрать книги на полки — ту, что читал до её прихода сам, и ту, что сняла оттуда Лили. Наколдовал прямо из воздуха кривой стакан, наполнил его до краёв, выпил залпом, но жар не утих.

Лили, наигравшись с чарами, попросила у него каких-нибудь материалов для трансфигурации — её любимого предмета. Северус услужливо подсунул ей сломанные перья, карандаши, клочки пергамента, вилки, ложки, нож — последний отдать оказалось сложнее всего: слишком манящей казалась идея зарезаться. Столовые приборы он хранил прямо в комнате, так как всё ещё ел — если ел вообще — именно здесь.

Вскоре по его спальне уже носились разноцветные мыши, порхали крошечные птички, а у Лили на шее появилась миниатюрная подвеска в форме дивного тропического цветка — этингеры; такой рос в гостевой комнате у её бабушки в Корнуолле, как она пояснила. Она сделала её из пера и долго вертела в пальцах, любуясь. Потом попросила у него нитку. Северус, конечно, нашёл: разве мог он отказать ей в прихоти?

Тем более шторм внутри потихоньку затихал…

Наконец прошло пятнадцать минут — о, Северус был непозволительно щедр! — и он вновь напомнил о договоре. К старым причинам добавилась новая: отец с минуты на минуту обещал вернуться домой. Из бара. Пьяный в хлам.

Этого ещё не хватало: уже опозорился, осталось только для полного счастья перепугать Лили… А думать о том, во что превратится после возможного инцидента с его папашей их дальнейшее общение, и вовсе не хотелось.

Лили сжалилась над ним и не стала продолжать упрашивать. Кивнула, с сожалением убрала палочку и поднялась с кровати, на которой до сих пор сидела. У него как от сердца отлегло. Температура в комнате будто разом упала на пятьдесят градусов, и Северус был чрезмерно благодарен этому.

На улице он чуть ли не с благоговением вдохнул прохладу, пусть та и пахла вечным смрадом нищих районов. Шли молча. И это тоже было замечательно.

Только на пороге своего дома Лили обернулась к нему.

— Спасибо, Сев, — выдохнула она. — Правда. Ты не представляешь, как мне это было нужно. И… — Лили смущённо отвела глаза. — Если ты ещё раз что-то себе надумаешь, пожалуйста, не запирайся, а приходи. Обсудим. Я бы не хотела ссориться из-за глупостей и недомолвок. Ладно?

«Недомолвок, — фыркнул мысленно Северус. — Как будто их можно избежать. Хочешь послушать о моей работе? А о всей этой чуши? Не говори мне об откровенности, не жди её, глупая!..»

— Ладно, — отогнав мысли, соврал Северус. — Прости ещё раз. Я не должен был…

— Всё в порядке, Сев, — перебила его Лили, улыбаясь. Мягко, но далеко не так счастливо и беззаботно, как там. — Правда, — добавила она, словно он вообще мог сомневаться в её искренности.

Северус кивнул и думал уже было уходить, как Лили вновь его позвала.

— Сев, а мы не могли бы… — начала она неуверенно, сбиваясь. — Ну… Знаешь… Заниматься у тебя? Иногда? Чтобы мы могли практиковать вместе…

— Нет! — практически вскричал Северус. Он и не понял, почему эта мысль вызвала в нём столь бурное отторжение. Хотелось думать, что из-за Тобиаса. И в то же время Северус понимал, что вновь обманывает себя.

— Почему? — непонимающе вскинула брови Лили. — Сегодня же всё прошло… нормально. Твоя мама… Мне показалось, она не так плохо отнеслась к моему приходу… Ну или ты мог бы её попросить…

— Лили, ты же знаешь почему, — отрезал Северус. «Ты знаешь только часть, Лилечка, но какая разница?» — продолжал он самобичевание. — Не заставляй меня озвучивать, — попросил он тихо.

Лили сникла.

— Прости, Сев, — пискнула она, краснея. — Я… знаю, да. Просто… было здорово. После. Спасибо ещё раз. До завтра.

Она резко заскочила в дом и захлопнула дверь. Северус остался один на крыльце, разок качнулся с пятки на носок и обратно. Развернулся и зашагал в ночь.

Неприятное открытие. Лили считает, будто его жутко трогает алкоголизм отца. Да, он намеренно сыграл на этом, но, честно говоря, даже не надеялся, что она поверит. Что ж, цель достигнута. А какими средствами — не имеет значения.

Вернулся Северус в комнату с ясной, проветрившейся головой. Убрал все следы сегодняшнего пребывания Лили. Лёг в кровать. Неприятно отметил, что в воздухе едва заметно витает аромат её духов. Но этот факт, слава Салазару, совсем не взволновал и не взбудоражил.

Тому было несколько возможных объяснений: либо он, наконец, исцелился, либо просто за сегодня достаточно настрадался, и несправедливая вселенная всё же сжалилась над ним. И почему-то второй вариант казался правдоподобнее.

В день примирения с Севом… или же ссоры — Лили так и не поняла, как озаглавить его у себя в голове, — ей казалось, что появившаяся возможность поколдовать — лучшее, что случалось с ней за лето. Внутри всё пело восторженно, в груди, в самом сердце, трепетали бабочки, за спиной словно выросли крылья — только так Лили могла описать своё состояние тогда.

Надо ли говорить, что, один раз ощутив эйфорию, она стала по ней скучать ещё больше, когда та всё же схлынула? Ещё нестерпимее стала тоска по волшебству, пальцы словно сами по себе тянулись к древку палочки, в голове мгновенно всплывали нужные слова… Но приходилось останавливать себя, и с каждым днём делать это было всё труднее.

Больше всего её задел момент, когда этингера, которую она так удачно трансфигурировала с помощью модифицированной на лету инкантации, вернулась к своему первоначальному состоянию. Ничто в заляпанном чернилами пёрышке больше не напоминало о чудесном цветке и, косвенно, — о бабушке, её доме и море. О свободе. Лили смотрела на него и чувствовала, как внутри непрошенно закипает глухое раздражение — не на кого-то конкретно, а просто на всё сразу. На глупые запреты. На Сева. И всё же пёрышко она сохранила — как напоминание, что магия есть, даже когда недоступна.

Не злиться на друга у неё просто не выходило. Лили знала, что эмоции эти неправильны, что не пускает он её в гости в том числе ради её же безопасности. Да и дорога до Паучьего тупика вымотала бы её знатно: вспомнить только, какие безумные, а оттого ещё более страшные кошмары снились ей после того единственного похода!

Но злость никуда не уходила. Она копилась где-то под рёбрами. Как запертая магия, и Лили боялась, что однажды просто не сможет её сдержать.

Самыми разными способами отвлекала себя Лили от этих гнетущих мыслей. Читала, вязала не в тишине, а под монотонное бормотание телевизора, к которому, быть честной, не сильно прислушивалась, но которое хотя бы не давало мыслям замкнуться в порочном круге. Не позволяло сознанию вновь запустить одну и ту же отвратительную, заезженную, зациклившуюся пластинку.

К слову, музыка тоже отлично помогала. Рисуя, моя посуду или просто отлёживая бока в непреодолимом — или просто в условиях каникул не нуждающемся в преодолении — приступе лени, Лили слушала, мурлыкала себе под нос или пела в голос уже выученные наизусть песни. И именно в такие моменты чувствовала себя почти счастливой. «Почти» — потому что, стоило счастью утвердиться, его нарушала своими язвительными и откровенно грубыми просьбами заткнуться сестра. А стоило последнему аккорду отзвучать — возвращалась тоска по магии. И безнадёжная погоня за абсолютным душевным спокойствием начиналась вновь.

А ещё Лили нравилось писать письма. Длинные и короткие, написанные под влиянием эмоций или отточенные до последнего слова, они то и дело уносились её любимой совушкой Игнис. Подруги писали о своих весёлых каникулах и приключениях, о том, как они скучают. Лили отвечала тем же — бодрыми, лёгкими, беззаботными, не совсем искренними посланиями. Она всегда старалась не портить людям настроение собственными переживаниями, предпочитая оставаться для окружающих таким человеком, к которому всегда можно прийти со своими проблемами и получить поддержку, но который никогда не будет жаловаться сам. Да, возможно, такая модель поведения была не самой честной и правильной по отношению к подругам, а ещё ужасно выматывала, но Лили уже долгие годы предпочитала её другим. И не собиралась терять сложившуюся репутацию, сколь ни хотелось иногда опереться на чьё-нибудь твёрдое надёжное плечо и хорошенько проплакаться — не в подушку, завернувшись в одеяло, а кому-нибудь в рубашку или блузку, чувствуя на себе успокаивающие поглаживания тёплых рук.

Периодически Лили ловила себя на мысли, что боится. Боится, что если она признается подругам в том, как ей на самом деле иногда бывает плохо, они перестанут видеть в ней ту самую сильную, смелую, несгибаемую Лили Эванс. И эта мысль пугала её больше, чем любые кошмары. И ещё сильнее злилась она на Петунью, потому что каждая ссора с ней словно ломала пополам внутренний стержень, с поразительной лёгкостью вышибала почву из-под ног.

Даже маме Лили не могла высказать своих проблем. Не хотела добавлять ей лишних причин для беспокойства. И так мама за неё переживала всякий раз, отпуская в Хогвартс, так зачем её грузить лишний раз? Лили упрямо твердила себе, что трудностей, которые невозможно преодолеть, не существует. Что это просто она не может подобрать ключ к сестре. Что излишне загоняется из-за мелочей. А тут надо не себя жалеть, а думать! Думать и действовать!

После того, как оказалось, что Сев узнал о Мародёрах сам, да ещё и — спасибо его паранойе! — интерпретировал их приезд как не пойми что, Лили боялась, пусть они и довольно легко помирились, как бы его первые эмоции не оставили отпечаток на дружбе. Но, кажется, обошлось. По крайней мере, Лили так казалось.

Даже напротив: Сев с того момента даже словно стал более открытым. Не сразу, конечно. Но его характер, ещё более невыносимый в этом году, стал проявлять себя реже. По крайней мере, показательно зевать он бросил, хотя всё ещё непрерывно строил из себя мученика. Этих положительных изменений Лили хватило — не будь их, её резиновое терпение, наверное, давно лопнуло бы.

Дополнительную сложность — похоже, теперь в её жизни больше вообще не будет простых вещей — в отношении Сева добавляла, как ни странно, её мама, буквально помешавшаяся на Мародёрах и возвёдшая её друга в статус великого преступника. Лили была готова со стыда сгореть каждый раз, когда родительница изрекала двусмысленные фразы, которые Сев, без сомнений, прекрасно понимал. Оставаясь с другом наедине, она извинялась за маму, чувствуя себя ужасно неловко. Сев отмахивался, язвил, усмехался и безразлично заявлял, что его совершенно не заботят ничьи слова, что он привык к подобному отношению. Лили верила ему — не потому, что была уверена в его искренности, а просто потому, что хотела верить.

Но больше всего последнюю неделю Лили переживала не из-за людей, которые, кажется, все с ума посходили вокруг неё. Ужасное волнение вызывала в ней задержка писем из Хогвартса, которых всё не было. Сев на все её жалобы по этому поводу фыркал, но заметив, что она не может к этому вопросу относиться в той же степени легкомысленно, принялся убеждать, что зря Лили переживает: письма обязательно придут. Говорил так же убедительно, как перед самым их первым курсом. Может, поэтому она принимала все его слова за чистую монету? Оттого, что в прошлый раз он её не подвёл?

Как и в этот, впрочем. В тот вечер Сев пришёл довольно рано, ещё более недовольный, чем обычно. В ответ на её расспросы проворчал что-то про неудавшийся эксперимент. И Лили решила не давить ему на больную мозоль, зная, насколько болезненно он воспринимает любые поражения. А ещё он выглядел особенно измученным. Сонливым. Ни в какую не слышал её просьб наконец выспаться нормально.

Хотя в последние дни они предпочитали гулять на улице — в основном из нежелания Лили сталкивать друг с другом маму и друга, сегодня такой вариант даже не рассматривался. За окном бушевал безжалостный ливень. Сев, несмотря на то что шёл с зонтом, всё равно явился к ней вымокший и наверняка продрогший, хотя никогда бы этого и не признал. Лили усадила друга в кресло, приставленное прямо к батарее в гостиной, стремясь тем самым его отогреть.

В настоящий момент они играли в шахматы. Дело шло к ничье, хотя чаще всего их партии заканчивались победой Сева. Не то чтобы он сильно налегал на шахматы — сфера его интересов лежала немного в другом направлении — или Лили играла так уж плохо; на самом деле в этом умении они были приблизительно на равных. Просто ей всегда легче было элегантно — так, чтобы соперник не заметил подвоха, — поддаться, чем потом переигрывать или пару часов лицезреть друга надувшимся.

Разные неудачи преследовали Сева с рождения, но он до сих пор очень остро реагировал на каждую новую. А особенно если дело касалось чего-то маленького и незначительного. Вот такой её друг был ворчун, и как бы эта его черта характера иногда ни раздражала, факт её наличия был неизменен.

— Ты думаешь вечность, — пожаловалась Лили, когда друг снова завис над доской.

— Думаю, — буркнул он, не поднимая глаз. — В отличие от некоторых.

— Это ты о ком? — прищурилась она.

— О тебе. — Сев махнул рукой не глядя. — Ты вечно торопишься. Слоном ходишь, даже не просчитывая.

— А зачем просчитывать, если я и так выиграю? — она улыбнулась.

— Ты сегодня слишком самоуверенная, — он наконец поднял глаза, ухмыльнулся.

— А ты сегодня слишком медленный. Давай уже делай ход.

Когда Сев наконец поддался её подначкам — подвинул фигуру с таким важным видом, будто от этого зависела его жизнь, Лили едва сдержала смех: монотонный шум дождя за окном внезапно разрезал стук. Лили вздрогнула, подняла глаза к окну, откуда шёл звук. И невольно подпрыгнула в кресле.

— Письма! — вскрикнула она и понеслась впускать двух сов, восседавших на отливе и выглядевших одинаково гордыми выполнением нелёгкой задачи и несчастными: мокрые, лишённые обычной своей пушистости. Немного жалкие.

Впустив бедных птиц в комнату и усадив их на подоконник, Лили отвязала с их лап письма, те были защищены от промокания специальными чарами, которые, слава Мерлину, снимались не магией, — что в таком случае было бы делать таким, как она сама, маглорождённым? — а простым прикосновением получателя к нужному месту.

Не помня себя от волнения, Лили запустила в Сева, поднявшегося из кресла и наблюдавшего за ней с насмешливой ухмылкой, его письмом, как бумерангом, а сама судорожно дрожащими пальцами стала распаковывать свой конверт. Тяжёлый конверт!

Конечно, он был там. Зря сомневалась! Позабыв теперь уже от счастья себя, а также то, что в комнате не одна, Лили вытащила заветный значок и запрыгала на месте, сжимая его в кулаке. Она! Теперь! Староста!

Лили не знала, как долго ещё исполняла бы аксели⁽¹⁾ на гостиничном ковре, но вскоре она всё же прекратила это делать. Осознав, что друг всё это время за ней наблюдал, и отметив, какое нескрываемое веселье это занятие в нём вызывало, Лили почувствовала, как жар прилил к щекам. Радовало, что она сорвалась именно при Севе — с ним хоть не так стыдно: с ним она какой только не была.

Привлечённые её восторженными визгами, в гостиную вбежали мама с Петуньей.

— Меня выбрали, мамочка! — бросилась Лили родительнице на шею. — Выбрали! Выбрали! Выбрали!

— Умничка, Лили, — похвалила её мама с тёплой улыбкой. — Мы в тебе и не сомневались.

Всё ещё пребывающая в состоянии эйфории Лили подняла взгляд на сестру. Петунья, встретившись с ней глазами и словно только сейчас осознав, что младшая сестра повисла как пиявка на стоящей рядом с ней матери, брезгливо скривилась и отшатнулась. И счастье мгновенно покинуло душу Лили, рухнуло, словно подбитая, едва затрепетавшая в груди птица. Замерло ещё не разбитое, но уже близкое к тому молодое сердце, словно боясь, что, стоит ему стукнуть ещё раз, давление на его стенки станет непреодолимым, и они рассыпятся тысячей осколков.

На мгновение закаменев и тут же бессильно обмякнув, Лили отстранилась от матери и сделала пару шагов назад. Затем повернулась к другу. Сев чуть прищурился, легко заметив резкую перемену в ней, затем стрельнул глазами на Петунью. Сердито нахмурился и, кажется, попытался убить ту взглядом. У Лили чуть потеплело на душе: приятно осознавать, что кому-то до твоих чувств есть дело.

Желая отвлечься от злых мыслей о сестре и стремясь не расклеиться окончательно, Лили решила перевести всеобщее внимание на друга.

— А тебя назначили, Сев?

— Нет, конечно, — фыркнул Сев. — Но я и не стремился.

Она знала об этом. Лили понимающе улыбнулась ему и попробовала завести разговор на двоих, как минимум чтобы тем самым наскучить маме и сестре, всё ещё стоящими у двери и наблюдающими за ними с неясной целью.

— Что по учебникам?

— Ничего нового. — Он пробежал глазами список. — Всё удручающе устаревшее. Ещё моя мать по этим книгам училась… А н-нет, по ЗоТИ что-то интересное. Вернее, необычное. Насчёт интересного я определённо поспешил.

Лили быстро нашла нужную строчку. В ней значилось «Пособие по искусству магической дуэли» авторства Стэна Волла.

— А дуэльный клуб — разве не факультатив? — уточнила Лили.

— Именно, Лили, что факультатив, — кивнул Сев.

— А мы будем заниматься этим на обычных уроках?

— Похоже на то.

— И что в этом плохого? Как раз интересно! — Лили потихоньку освобождалась от накатившей от неё грусти. И даже если родные всё ещё сверлили глазами именно её, сама она прекрасно отвлеклась на диалог с другом.

— Плохо то, что учебник выбрали самый посредственный. Волл, серьёзно? Это скорее «Пособие по защите во время магической дуэли»! — Сев, казалось, искренне негодовал.

— А с этим что не так? — не поняла Лили. — Защита чуть ли не важнее, чем нападение, разве нет?

Последний её вопрос он явно намеренно проигнорировал: его мнение на этот счёт явно не порадовало бы её маму, и так строившую о нём не пойми какие теории. Лили даже подумала было попросить сестру и мать удалиться: как вообще могут они говорить ей что-то о вежливости, если сами смеют так нагло подслушивать совершенно не касающийся их разговор?

— Да просто учебник слабый. Техника там описана ошибочно. Я читал библиотечную версию ещё курсе на втором, пробовал все методики, бился над ними, а Протего у меня всё равно отражало разве что Таранталлегру. И то в лучшем случае. Чуть ли не худший выбор для учёбы…

— Если что-то у тебя не вышло понять самостоятельно, Сев, это совсем не значит, что не выйдет у других под руководством учителя, — заметила Лили. — Тем более если это было года два назад.

— Да если у меня не вышло, то у других — тем более! — рассердился Северус. — Я же тебе объясняю — всё дело в книге! Я потом к Флитвику подошёл, он мне посоветовал несколько дополнительных пособий, и уже с ними всё вышло! Безупречно! А если преподаватель для учеников выбирает такое посредственное пособие, сомневаюсь, что он такой уж профессионал и его наличие и отсутствие будут разительно отличаться друг от друга. Опять наняли какого-то неуча.

Лили невольно рассмеялась. Сперва от осознания того, насколько близко к сердцу он принимает плачевную ситуацию в образовании по одному из любимых предметов, а потом — из-за выражения лица матери, очевидно сейчас мысленно поражавшейся тому, как смеет Северус так прохаживаться по чести неизвестного педагога.

Отсмеявшись, Лили пробежалась глазами по списку ещё раз. Разочарованно вздохнула.

— Мне не хватает только рога единорога. Ну и учебников, естественно.

— А мантий? — уточнил Сев.

— Они ещё в хорошем состоянии. Правда. А в крайнем случае можно было бы в Хогсмиде купить, в том же октябре.

Родители не очень любили ездить с ней в Косой переулок. Там они ощущали себя ужасно некомфортно: неуверенно, словно дети малые, только познающие этот мир. Им, как взрослым людям, естественно, не нравилось это чувство. А ещё много денег уходило на дорогу… И времени — целый день.

Лили, с каждым годом всё лучше понимающая, каких трудов стоит её папе поддерживать их семью в достатке, и особенно чётко в этом году видя, как отец устает на работе, видела в поездке не обычное долгожданное приключение, не очередное вторжение в любимый мир, а одну большую проблему, трудность для родителей. Тем более подруги сейчас были в отъезде и наверняка покупать всё будут в последний день — им же добраться до Косого ничего не стоит! Встретиться с ними не удастся, а ехать ради учебников и одного не так часто используемого ингредиента казалось настоящим преступлением по отношению к маме с папой. Их семья не была бедной, скорее наоборот, но и для них разъезды через полстраны не были чем-то таким, что можно было устроить по первой прихоти.

— На самом деле я мог бы тебе это купить, — неожиданно предложил Сев.

— Что?

— Попрошу маму меня перенести, куплю то, что необходимо мне, и то, что нужно тебе… Если тебе правда не нужны мантии… почему бы и нет?

Поражённая таким предложением, она медленно опустилась за стоящий в гостиной стол. Сев предлагал ей прекрасный — нет, идеальный! — вариант. Но ведь раньше он никогда так не делал… Ездил вместе с ней и родителями на поезде… Ну и ладно, здорово ведь!

— Спасибо, Сев! — поблагодарила Лили. — Ты бы очень помог! — Она повернулась к маме. — Мама, в этом году можно не ехать в Лондон!

— Спасибо, Северус, — ошарашенная не меньше дочери, отстраненно среагировала та.

— Вот и чудесно! — констатировала Лили, игнорируя присутствие Петуньи, чтобы не терять положительного настроя. — Ура! Тогда купишь, и я тебе всё отдам, ладно, Сев?

— Ладно, — кивнул друг. — Но я не понимаю твоей радости.

— В смысле? — не поняла она.

— Ты же смогла бы там поколдовать? — вполне резонно спросил он.

Сердце забилось в радостном предвкушении скорого воссоединения с магией, но Лили, прекрасно понимая, что ожидания эти теперь пустые, ощутила горькое разочарование.

— Ну зачем, зачем ты это сказал, Сев! — чуть ли не захныкала она, как маленькая девочка, падая на сложенные на столе руки. — Я же теперь с ума сойду!

Северус хмыкнул.

— Вообще… — начал было он, но был прерван внезапным стуком в окно. — Мордред.

За окном сидела важного вида сова с одним единственным изъяном: непропорционально большими глазами, отчего выглядела чуточку дурашливо. Явно нехотя, Северус подошёл к окну и впустил её внутрь. Посадил рядом с теми двумя, что потихоньку сохли: выпускать их обратно в такою погоду стало бы издевательством, поэтому Лили думала подождать, пока они отогреются. И когда Сев снял с лапки конверт и прочитал его оборот, лицо его посерело. Лили чётко поняла, что письмо доставлялось не ей, а неизвестная сова просто застала друга не дома, а у неё в гостях.

А в следующее мгновение жужжащий в голове вопрос о том, кто же написал другу, нашёл свой ответ. Вылетев у Сева прямо из пальцев, конверт повис в воздухе. И тут Лили заметила, что он дымится. Она прикрыла уши, уже понимая, что вскоре произойдёт. К слову, успела даже отметить, что Петунья с матерью последовали её примеру. «Ах, значит, милая сестрёнка, тут ты не гнушаешься быть на меня похожей!»

В следующей миг все мысли о Петунье вылетели из головы. Голос, усиленный, но не в такой степени, как во многих других громовещателях, что ей доводилось слышать, голос, на распознание которого Лили понадобилось некоторое время, заговорил:

— Снейп! Ты, предательский отросток на дереве предательского же рода! — начал своё послание в достойной представителя своего факультета манере Малкольм Мальсибер, их сокурсник со Слизерина. — Из-за твоего бесстрастного амёбного выступления за Розье я теперь обязан этому гаду и его прихвостню по двадцать галлеонов! Как посмел ты быть столь неубедителен в своей хвалебной речи?! Твой монотонный бубнеж прошёл мимо моих ушей так же легко, как делают это лекции Бинса на уроках истории магии! Слова твои были пропитаны лишь холодной логикой, а не пламенной уверенностью истинного сторонника! В результате моё сердце — и, что куда важнее, мой кошелёк — остались верны Эйдану! Как мог ты быть так равнодушен в столь важном вопросе?! Ведь теперь, именно по твоей вине и ни по чьей ещё, мои золотые галлеоны, сияющие, как солнце над пирамидами Гизы, упорхнули в кошели Уилкиса и нашего новоиспечённого старостушки!

Послание прервалось, и Лили уже ждала момента, когда письмо осыпется пеплом, но расслабилась она явно раньше времени.

— И это ещё не всё! Из-за тебя мой школьный сундук удручающе пуст, прямо как твой кошелёк! Из-за тебя я вынужден врать отцу, когда тот спрашивает, готов ли я к учебному году! Если к сроку я не увижу товара — поверь, ты все мне вернёшь. И те сорок галлеонов, что я проиграл из-за твоей вялой агитации, тоже! Жду. Не подведи. Снова.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Искры погасли, дым рассеялся, оставив в воздухе лишь лёгкий запах палёного пергамента и всепоглощающую, оглушительную тишину.

Первой её нарушила Петунья, скривив губы, словно только что прожевала лимон.

— Фрики, — прошипела она, бросая уничтожающий взгляд сначала на Лили, потом на Северуса. — Вы все сплошь фрики.

Она развернулась и, уходя, хлопнула дверью.

Миссис Эванс не сказала ни слова, но её лицо было красноречивее любого громовещателя, даже авторства Малкольма Мальсибера, любителя витиеватых фраз. Губы плотно сжаты, в глазах — смесь шока, осуждения и торжествующего «я же говорила». Всё её существо кричало, что её худшие подозрения о Северусе и его круге общения только что получили оглушительное, скандальное подтверждение. Ставки, долги, угрозы, пусть и бутафорские, — всё это складывалось в… нет, идеально дополняло уже сложившуюся картину «плохой компании». Компании, совершенно не подходившей её дочери.

Северус медленно отнял руки от лица. Выглядел он смертельно уставшим и одновременно готовым кого-нибудь прикончить.

— Прошу прощения за сову. К сожалению, я не властен над тем, где они меня застают, и… над содержанием посланий. Мой… знакомый… — это слово он выдавил из себя нехотя, — просто неудачно пошутил.

— Пошутил, — безжизненно повторила мама, затем взглянула на часы. — Роберт вернётся через полчаса. Ему после смены нужны тишина и покой, — сказала она, и в этих словах прозвучал недвусмысленный намёк, прозрачный как стекло.

Как только мама вышла из комнаты, Лили не выдержала и рассмеялась, больше не в силах сдерживаться. Ни реакция Петуньи, ни мамина последняя фраза сейчас не волновали её. Ей просто было смешно и весело. В голове кружились глупые сравнения, прозвучавшие в письме. Она и не знала, что Малкольм Мальсибер умеет так пестро сыпать красочными фразами! Но также Лили волновало и смысловое наполнение послания.

— «Всё мне вернёшь»? — непонимающе процитировала она, наконец найдя в себе силы перестать смеяться, тем более смех уже переходил в истерику. — Это он о чём?

— О заказе, — буркнул Сев.

— На зелье?

— На эссе… — почти простонал Сев, закрывая глаза руками. — Мерлин, вернусь в Хогвартс — убью его.

— Как я обычно «убиваю» тебя? — лукаво улыбнулась Лили.

Он тихо рассмеялся воспоминаниям о её частых этим летом нападениях на него, но вскоре вновь посерьёзнел.

— Нет, намного хуже, — пробормотал он, глядя на принесшую послание Мальсибера сову.

— Запугивать ты умеешь, Сев, — хмыкнула Лили, отмечая перемену. — Но подожди, в смысле, «заказ на эссе»? — вернулась она к незавершённому разговору.

— Я помогаю ему со школьными заданиями. Но пока не успел отправить эссе, а он боится, что не сумеет переписать их за несколько дней.

— За деньги? — удивилась она.

— Естественно, — фыркнул друг.

— И… сколько я тебе должна?

— Что? — Он фирменным движением вскинул бровь.

— Ну… Ты же этим летом много мне подсказывал… Да и все годы до…

— Нисколько, — отрезал он. — Забудь. Тебе бесплатно.

— О, какая неслыханная щедрость, Сев! — захихикала Лили. — А почему? За что мне полагается скидка?

— Ну… — он отчего-то замялся, но нашёлся быстро: — Я же не дружу с Мальсибером уже шесть лет. Просто не выдержал бы такого испытания.

Лили засмеялась пуще прежнего. И вправду, их сокурсник был ужасно своеобразен; понятное дело, что если Сев с ним и общался, то в ограниченном количестве. И всё равно Лили приятно было быть для кого-то исключением из правил.

Но какой же Сев всё-таки слизеринец, как она только может об этом забывать! Это надо же придумать такое — брать деньги за эссе! Эх, а она бы уже могла на этом состояние заработать, стольким же в Хогвартсе помогает! Но… это же как-то неправильно. В волшебном замке, где все они буквально жили — ели, спали, учились, отдыхали — под одной крышей, это бы ощущалось чем-то невежливым, неловким. Как брать деньги за помощь родственникам. А ведь в Хогвартсе все они были одной большой, объединённой магией семьёй. Только Севу этого не объяснить, а даже если он и примет такую точку зрения — у него же совсем извращенное понимание семьи! Знакомая горечь подкатила к горлу, но Лили нашла в себе силы её проглотить. И заговорила, не давая себе зациклиться на тоскливых мыслях о детстве друга:

— А как ты связан с тем, что выбрали Розье, и что в этом такого ужасного?

Когда он рассказал ей историю развернувшейся в Слизерине предвыборной компании, Лили не могла перестать смеяться ещё минут десять. Богатое воображение щедро подсовывало забавные картинки. Смешные они, слизеринцы! Всё готовы превратить в событие века!

И такие легкомысленные! Проиграть двадцать галлеонов в школьном споре! И это всего в пятнадцать лет! Что у них, с таким безответственным отношением к деньгам, только останется к совершеннолетию? И хорошо, что Сев в такие авантюры не ввязывается!

— Ладно, всё, я успокоилась, — выдохнула Лили рвано, ещё не успев полностью восстановить дыхание. Друг уже с две минуты сидел, дожидаясь, пока она соизволит взять себя в руки. — Я, кстати, тоже не сомневалась, что выберут именно Розье.

— Почему?

— Ну, он же такой… — Лили чуть помолчала, подбирая слово. — Я не знаю… Идеальный, что ли. Не помню, чтобы кто говорил, что он устраивал шалости или попадался на дуэли. Спокойный очень.

— Идеальных людей не бывает, — проворчал в ответ друг, хмурясь каким-то своим мыслям. Лили решила у него не допытываться.

— Кстати, — сменила она тему, говоря натужно нравоучительно, — раз уж я теперь староста, тебе, как моему лучшему другу, нужно будет тщательнее придерживаться школьных правил. А то связь с тобой будет портить мою репутацию.

— А я разве их обычно нарушаю? — оскалился Сев.

— А кто у нас в Хогвартсе заслуженный чемпион по засиживанию в лаборатории до часу ночи и попаданию Принглу на глаза после отбоя на этой почве?

— Ну, вообще Орсон Тагвуд. Мы даже подсчёты подводили, это официально.

Лили вновь зашлась смехом, вспомнив немного чудаковатого, но очень увлечённого зельями семикурсника, будто круглыми сутками — когда ни приди, он всегда на месте — заседавшего в лаборатории.

— Не, ну он же выпустился, так что первенство теперь однозначно твоё, — шутливо настаивала Лили.

— Я бы не спешил быть столь уверенным; кто знает, что за первачки в этом году будут. Я слышал, в прошлом году был первокурсник — не знаю, как его зовут, — на Пуффендуе, пронёсший в Хогвартс метлу и занимавшийся на ней ежедневно с начала года и до самого Рождества, сбегая из замка вечерами. Его, конечно, потом застукали и заставили отбывать наказание — правила распространяются на всех. Но только представь, если кому-нибудь такое упорство — и в зелья. К тому же у нас в этом году СОВ; может, я буду все вечера проводить в библиотеке, корпя над книгами. Но, надеюсь, нет…

Сев пустился в долгие последовательные размышления, вслух планируя своё расписание и пытаясь впихнуть в него невпихуемое: несколько часов в день подготовки к СОВ и столько же — варки зелий. Лили убеждала его, что без прогулок на свежем воздухе он просто не выдержит такой нагрузки, а он с горячностью спорил, доказывая, что всемогущ. И пусть их разговор был построен на несогласии друг с другом, Лили радовалась: Сев говорил много, шутил, пусть часто язвительно и иногда обидно. Но всё же, наконец-то, был очень даже общительным. Как минимум по своим меркам.

 

Морбис впервые за долгие месяцы ощущал, что наконец-то поступает правильно. Естественно, исключительно по отношению к себе. Но в этом не было проблемы, ведь в его мире вопросам морали и этики отводилось последнее место, а первое — числам в строке отчёта по доходам лавки.

Числа эти наконец-то почти радовали его, старого Краудена. Драккл бы побрал всех бундимунов, но тот конкретный, поселившийся у него в самом конце июня, на удивление подарил ему не только причины для ремонта.

Морбис не мог вспомнить, когда ему так везло в последний раз. Сейчас Фортуне вздумалось повернуться к нему лицом, она позволила Морбису одной Авадой убить двух зайцев⁽²⁾, и оставалось лишь ждать момента, когда этой проказнице наскучит пялиться на его всё ещё кислую, несмотря на наступившую в жизни белую полосу, рожу. А произойти это должно было обязательно: Крауден знал законы судьбы наизусть, и с каждым удачным днём опасения по поводу грядущего отката всё больше его терзали.

Подумать только: найти себе личного зельевара, да ещё и — дракклы бы побрали мальчишку! — талантливого! Готового работать за гроши, а сверх того преобразовывать в достойный товар то, чему раньше было два пути — исчезнуть под влиянием Экскуро или оказаться по дешёвке сплавленным клиентам. А хотя нет, имелся и третий вариант — сдать за стандартную цену неумехам, надеясь, что их это не заставит отвернуться от твоего заведения навсегда.

Морбис — да, именно он, человек с многолетним опытом, переломавший себе и своим подопечным, если такие несчастные у него появлялись, не один десяток костей в мельничном колесе рынка, человек, убеждённый, что наживается на всех и каждом, — внезапно поймал себя на мысли о том, что глубоко ошибался всё это немалое время. Наживались-то на нём. И главное — кто! Не невыносимые гоблины с их ужасными условиями, не чинуши из Министерства, обученные специально для этого, да даже не конкуренты — нет, мордредовы зельевары!

Естественно, Морбис прекрасно понимал, что мастера делают значительную наценку за свои услуги, но и представить себе не мог, насколько существенную!

Как же выгодно было иметь под каблуком старых, поношенных — надо бы купить новые, да всё дорого как-то, — туфель личного зельевара! И какое же невозможное удовольствие приносило ему это завидное приобретение!

Во-первых, дорого знать, что ты на шаг впереди конкурентов. Не каждому дано так удачно привязать к себе даже наивного малолетку. Во-вторых, Мерлин, как же невыразимо приятно видеть, как день за днём гаснет в глазах нахала упрямство, наивная вера в лучшее, как уходит оттуда желание даже жить, как личность уходит на второй план, оставляя у руля лишь одно желание — приносить пользу в ожидании оплаты. И не осознаёт полупустая оболочка, сколь скудно оценивают её услуги, а если и осознаёт — слишком сломлена, слишком туго сидит уздечка, слишком пугает перспектива получить плетью по некогда зубастой морде. Некуда уже брыкаться.

И всё же не мог Снейп утолить все его прихоти. Работник из него был безупречный, а вот блестящая марионетка не вышла. Стоило Морбису только порадоваться — почти месяц мальчишка шёл по ожидаемому сценарию, явно выматывал себя полностью, всё реже по утрам, являясь на работу, находил в себе достаточно запала, чтобы язвить, — как этот гадёныш умудрился отыскать-таки обходный манёвр. Несомненно, юный зельевар стал принимать стимуляторы. Вполне можно было праздновать победу — без поддержки мальчишка уже не справлялся, если не это называть сломленностью, то тогда что? — но Морбиса такой результат не устраивал. Одно дело — наблюдать едва плетущуюся загнанную старую клячу, и совсем другое — бодро, пусть и с помощью допинга, скачущего жеребца. Тем более когда и сам уже ближе к первой скотине.

Разочарованный не сложившейся идеально партией, Крауден решил извлечь выгоду и из второго потока сил юнца. «Посмотрим ещё, где ты будешь черпать энергию, когда иссякнет этот запас, непробиваемый ты нахал…»

Очевидно, Морбис заигрался. Или наконец наскучил госпоже Фортуне. Окончательное решение по этому вопросу зависело только от того, готов ли он был в этот раз признать свою ошибку.

Двадцать первого августа — этот день Крауден, нехотя, но запомнит надолго как день, когда собственные эмоции и желания навредили его бизнесу, — Снейп, выйдя из лаборатории и получив плату за труд, уходить не спешил. Направившись к двери, завернул к полкам и сейчас неспешно прохаживался, разглядывая товар.

— Опять какие-то нарекания, Снейп? — фыркнул Крауден из-за прилавка, ожидая новые ремарки по поводу передержанных, неверно законсервированных или засушенных, заплесневевших, забродивших, отсыревших или ещё каких ингредиентов. Выслушивание нелестных комментариев от всё ещё слишком много мнившего о себе мальчишки начинало уже входить в привычку.

— Мне нет смысла их озвучивать, — как-то по-особенному устало, почти покорно вздохнув, констатировал Снейп. Крауден невольно насторожился: любые изменения, в том числе в поведении людей, воспринимались им в штыки.

— И почему же?

— Вам нет до этого никакого дела, — точно объяснился Снейп. — Разве что я могу своими словами добавить себе работы. А это уж точно не в моих интересах. — Мальчишка обернулся и теперь медленно, шаг за шагом, приближался. Что-то в этих движениях вызывало в Морбисе отторжение, какое-то неприятное предчувствие сдавливало горло. Хотелось, чтобы Снейп стоял там, где стоит. А желательно ещё дальше, чтобы не слышать его вовсе.

Но парень не слышал — или не хотел слышать — его немой мольбы, и уже через несколько секунд стоял в двух шагах от прилавка, смело глядя прямо в глаза. И не было в его фигуре той надрывной сломленности, которую Крауден так почему-то мечтал в ней увидеть. Усталость — несомненно. Смиренность — нет.

— Я больше не приду к вам. В этом году — точно.

Лассо, как казалось ещё вчера — закреплённое намертво, — сорвалось с молодой шеи мгновенно. Ни слова благодарности — рабы не благодарят, когда их отпускают, помилованный в последний момент не хвалит судью, сперва назначившего казнь, а пытаемый не чувствует себя обязанным перед экзекутором за окончание мучений.

Лето подходило к концу. Увольнения Снейпа следовало ожидать — мальчишке же в Хогвартс. И сдалась ему эта учёба! Всё равно в конечном итоге всё это ради получения рабочего места! Так чем труд в лаборатории его, Морбиса, лавки — не дело всей жизни? Или хотя бы той её части, пока сам владелец «Фениксовых слёз» будет жив?

Нерациональное раздражение бурлило в крови, и Морбис позволил себе выплеснуть его в ядовитой реплике:

— Надбавок не ждите, Снейп. И проваливайте уже.

Он часто гнал мальчишку именно этими словами, ставшими уже привычными за эти полтора месяца, но почему-то сегодня они слетели с языка будто впервые, неумело и словно нехотя. Слишком неприятный смысл за ними таился: горький, кислый на вкус. Такой надо сплёвывать, но не делать же это в своём собственном помещении?

Снейп ухмыльнулся его фразе о премии, явно не ожидавший большего, кивнул на прощание и удалился. И через запылённые окна Крауден разглядел, как расправились по-юношески узкие ещё плечи, стоило только мальчишке очутиться на улице. Вдохнуть, вкусить свободу… Свободу… Каков!

И вот вроде того и добивался ты, старый, но всё такой же глупый Крауден, ничему годы не учат: мальчишка не выдержал нагрузки, сдался на неделю раньше необходимого. Можно праздновать триумф, услащать утолённое самолюбие!

А мысли почему-то крутятся вокруг одного: убытки, убытки, убытки. И когда только его, Краудена, доходы стали зависеть от пятнадцатилетних неотесанных юнцов? Не дело! Слишком зависимо такое положение!

И всё же Крауден прекрасно понимал, что обязательно примет его, когда Снейп явится к нему в следующем июле, а явится тот несомненно: не сумеет ни один мальчишка, сколь талантлив бы ни был, без поддержки известного и богатого рода за спиной за год получить предложение лучшее, чем ему делали в «Фениксовых слезах». И вряд ли поиски эти увенчаются успехом и через десять лет. Как бы ни презирал Снейп консерватизм, именно он был фундаментом Гильдии зельеваров. И если выгрызть себе место в Лютном стоило пары зубов, то при попытке пробраться в узкий зельеварческий круг велик шанс лишиться заодно и нижней челюсти как таковой. Видали таких. Уж лучше день за днём гнить в подвале. Правильнее.

 

Что хуже — одиночество в семье, в которой ты родилась, или в той, которую с горем пополам построила сама?

Эйлин задавалась этим вопросом уже не первый год. Старалась этого не делать, лучше кого бы то ни было понимая бесполезность саморефлексии и всю безвыходность своего положения. И всё же он приходил — без всякого предупреждения, без стука бескомпромиссно вламываясь в дверь её сознания и собственнически вороша там каждый угол.

Её детство прошло, как она была убеждена, в аду. В пусть золотой, но клетке, подогнанной по размеру так, что она едва могла сделать там хоть вдох полной грудью. Всё юношество и большую часть зрелости она прожила с мыслью, что родители её ненавидели. Сейчас, уже вот как на протяжении пятнадцати лет будучи матерью, Эйлин начинала в этом сомневаться. Быть может, Принцы просто в принципе не умели показывать любовь?

У неё самой десять месяцев в году сердце буквально изводилось в беспокойстве при одной только мысли о сыне, пусть она никогда ничем этого и не показывала. Как могла она не переживать о своём мальчике, вырываемом прямо у неё из рук жестокой судьбой и отправляемом в тот самый ужасный, страшный большой мир, что когда-то сломил её саму?

Эйлин в полной мере осознавала, что Северусу намного лучше в Хогвартсе, чем дома. Чувствовала это — в каждом его взгляде, слове, жесте, когда он всё же возвращался домой. И то делал он это лишь тогда, когда иного выбора попросту не было: на рождественских и пасхальных каникулах непременно пользовался возможностью остаться в замке.

В этом его можно было понять: хозяйка из неё вышла незавидная. Вероятно, в том числе из-за этого Тоби испытывал столь сильный стресс, который предпочитал заливать алкоголем, вероятно надеясь, что тот в какой-то момент захлебнётся и испустит дух.

Метод был недейственным — вот уже как лет двенадцать стресс оставался до ужасного живым. А Тобиас продолжал пить.

Эйлин давно свыклась с тем, что пьяные истерики стали неотъемлемой частью её личного семейного быта. Они уже почти её не трогали, как и оставляемые в их процессе синяки и ссадины на коже. Разве что больно было видеть, как самый дорогой её израненному сердцу человек, в котором она до сих пор видела того молодого, смешливого, готового обнять весь мир, но более всего любившего обнимать её парня, раз за разом преображается в даже не слыхавшего о самообладании монстра.

Сегодня Тоби в очередной раз вернулся домой в ужасном состоянии. Непонятно ещё, как он сумел преодолеть пол их района, потому как, когда муж буквально ввалился в дом, шатало его знатно — прямо как на волнах во время шторма. Давно он не напивался до такой степени. И надо же так — в самый последний день этого уходящего, уже тридцать пятого её лета. За день до отъезда Северуса.

Сын сейчас, слава Салазару, не был дома. Ушёл с утра на прогулку со своей грязнокровкой. Эйлин никогда та не нравилась. Слишком светлая. Слишком свободолюбивая. Слишком похожая на живое воплощение былых мечтаний Эйлин о настоящей жизни, а значит — нереальная. Потому что мечты не сбываются.

Последний месяц Эйлин испытывала всё больше сомнений. Детская дружба сына с Эванс, которую она с трудом, но могла принять, ещё куда ни шло, но то, куда эта дружба привела её Северуса сейчас… Всё было очевидно, как то, что в зелье для излечения фурункулов используются иглы дикобразов, а не ежей.

Её мальчик влюблён. Стал бы он голодать сутками, поссорившись с обычной подругой? Нет, он, может, и стал бы — упрямец эдакий — но, без сомнений, здесь дело далеко не в его характере. Глупо это всё. И безнадёжно.

Эванс, очевидно, и в сотую долю так не переживала, как он. Она явилась в их дом с сияющим здоровьем и достатком лицом, лишь чуть омрачённым искренним страхом. И со столь же искренней убеждённостью, что Северус, без сомнений, захочет с ней поговорить. Опасная девчонка. Наверняка всё видит, понимает и будет вертеть Северусом — её, Эйлин, сыном — как пожелает.

А он, глупый, совсем ещё ребёнок, будет наивно верить каждому её слову, каждый жест видеть небесным благословением, совсем не понимая, что общение это ни к чему не ведёт. Такие девочки — не только из богатых, но и благополучных семей — не выбирают себе нищих в спутники жизни. Никогда.

Может быть, поговорить с сыном начистоту, расписать ему всю картину, чтобы не тешил он себя надеждами, не давал водить себя за нос? Может быть. Единственный риск — из того же беспросветного упрямства Северус может продолжить закрывать глаза на очевидное и лишь больше ухватиться за Эванс.

Что ж, об этом можно будет подумать позже. А пока — нужно уложить мужа спать.

Справиться с этой задачей никак не выходило. Вот уже новые синяки цветут на запястьях, вот по нижней губе стекает алая солёная струйка на подбородок. На самом деле — волшебнице тут нечего делать. Наведённый сон — не такое уж сложное заклинание. А полезное настолько, что для его освоения не жалко и приложить чуточку усилий.

Только вот использовать его — задача для неё невыполнимая. И дело тут далеко не в том, что магия, от недостатка практики, с каждым годом становится всё более капризной и непослушной, как впадающая в маразм старуха. Вовсе нет. Все годы в браке Эйлин старалась не применять магию при муже. И, естественно, не использовала её на нём. Как бы трудно ни было.

Это стало бы предательством по отношению ко всему. К её любви, к данным ею брачным клятвам. К нему — самому родному её человеку.

Но в её доме жил ещё один волшебник, не тяготящий себя грузом условных барьеров, построенных на шатком фундаменте душевной привязанности и каких-то моральных принципов. За очередной бешеной тирадой, в которой Тоби ревел ей в лицо такие слова, что никогда в жизни не произнёс бы на трезвую голову, Эйлин и не услышала, как домой вернулся сын. И поняла, что это всё-таки произошло, лишь тогда, когда тело мужа, только занёсшего на неё руку, внезапно отлетело в другую половину комнаты. Стукнувшись разгорячённой головой о стену, Тоби обмяк и затих. Не помня себя от страха, Эйлин бросилась к нему. Сердце колотилось где-то в горле.

Оно лишь едва замедлилось, когда тонкие пальцы нащупали пульс. Просто обморок. «Просто обморок, Эйлин!»

Сына такой результат явно не устроил. Заслышав шаги за спиной, Эйлин вскочила и обернулась к нему. Северус всё ещё сжимал в руке палочку, глядя как бы не на неё, а сквозь — на распластавшегося по полу отца.

— Отойди, — прорычал он. — Просто отойди.

В его взгляде нетрудно было прочесть зародившееся в душе намерение, и Эйлин инстинктивно раскинула руки, закрывая мужа собой. А когда сын сделал ещё шаг, явно не собираясь отказываться от своего страшного решения, вскинула уже палочку, выдернутую из-за пояса домашнего платья.

Заметив это — видимо, смотрел он всё-таки на неё, — Северус замер. Но не в испуге, нет. Минули те годы, когда её мальчик приходил в ужас от каждого её слова порицания, произнесённого с волшебным артефактом в руках.

Несколько секунд он так и стоял неподвижно, как каменное изваяние. А потом по худому лицу прошла болезненная судорога.

— Я понял, — выплюнул он. — Я всё понял.

И почти что унёсся прочь из комнаты, шаги застучали по лестнице, глухо стукнула деревянная дверь на втором этаже. И стало тихо. Заглушающие чары, ясное дело. И когда он уже устанет их накладывать?

Ребёнок. Совсем ещё ребёнок. Несдержанный, импульсивный. Не готовый к самостоятельной жизни. Хорошо, что она ему светит ещё не скоро. Года три у Эйлин ещё есть, чтобы вбить в эту горячую голову хоть зачатки здравого смысла. Этим можно будет заняться прямо сейчас, пусть разговор пойдёт и не на ту тему, которую она изначально рассматривала, — только бы донести мужа до дивана в гостиной.

Это заняло достаточно времени. И сил: её запрет самой себе на колдовство над мужем не терял своей силы вне зависимости от того, насколько тот пребывал в сознании. Измотанная, Эйлин хотела было лечь спать, но заставила себя отправиться в комнату к сыну. Завтра Северус уезжает, и этот вечер она просто была обязана уделить ему. Хочет он того или нет.

Стучать Эйлин даже не попробовала — ясное дело, он ей сейчас не откроет. Отпереть дверь в его комнату оказалось задачей не из лёгких. Какой же её мальчик гениальный… И какой глупый. Ничего не понимает.

Всегда такая аскетично чистая комната встретила её разгромом. Стул просто отсутствовал. Его замещали щепки. Сложно будет восстановить, но она справится.

Сын один за другим дергал на себя ящики стола, кидая беглые взгляды на сложенные там ингредиенты и, видимо, оценивая, стоит ли ему их брать. Вот ещё один контейнер — с сушёными головками заунывника, если зрение её не подводит, — отправился в стоящий рядом сундук, но, естественно, как то и подобает драматичному подростку, Северус его туда не положил, а кинул.

— Ты осознаёшь, что воспринимаешь всё слишком остро, Северус? — устало спросила Эйлин, облокотившись о дверной косяк.

Северус замер и обернулся к ней. Его явно не сильно удивило её появление — по крайней мере, в глазах горело не недоумение, а жгучая ненависть.

— Что?

— Ты злишься с усталости, Северус. Ты не имеешь права использовать магию на маглах, знаешь это, и сегодня поступил не подумав. Не будь ты таким измотанным, ты бы точно…

— При чем тут, чёрт возьми, это?! — взвизгнул он, выпрямляясь в полный рост. — Ты серьёзно считаешь, будто мне не с чего злиться? Ну конечно, я, наверное, должен этого урода на коленях благодарить, ноги ему лизать! Прям как ты!

Выплюнув это, он ходуном заходил по комнате. Затем вдруг остановился, поднял на неё глаза и как будто только сейчас посмотрел по-настоящему. Секунда — и он оказался рядом, уже схватил её за запястье, потянул на себя, прямо как в начале этого лета… Но Эйлин вырвала руку.

— Нет, Северус. Нет, ты не будешь меня лечить.

Эйлин видела его боль, но не могла позволить ему помочь себе. Лучше так, чем он вновь истощит себя магией. Лучше так, чем она снова поверит, что в этой жизни ещё можно что-то исправить. Потому что исправить ничего нельзя.

— Я его убью. Убью. Убью. Убью! — зарычал сын, отворачиваясь от неё, начиная новый круг по небольшой комнате, сгребая в полупустой сундук всё новые вещи, в основном — выборочно книги с забитой полки, ингредиенты для зелий и инструменты для их же приготовления. Вещи первой необходимости лежали там уже давно, в весьма скромном количестве. И качестве. Как в целом многое, что имелось у них дома. Или как почти всё.

— Сомневаюсь, Северус, — вздохнула Эйлин. — Ты совсем не та…

Её слова подействовали на него как спусковой крючок. Мгновение — и в банку с его бундимуном полетело, вероятно, Диффиндо — с невербальным колдовством никогда нельзя сказать точно. Звон стекла, и осколки разлетелись по комнате, устилая пол, едва не задевая их ноги. Но куда хуже было то, что произошло в следующую же секунду.

— Авада Кедавра!

Два слова. Изумрудно-зелёная вспышка озарила помещение. Едва обретшее свободу создание камнем опало на битое стекло. Гнилостный запах, неизменный спутник бундимунов, даже живых, расползся по комнате. Но теперь для Эйлин это навсегда останется запахом смерти.

Мир замер в ожидании. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь рваным дыханием. Его или её собственным? Кто разберёт?

Эйлин силой заставила себя отвести взгляд от стола. Посмотрела на сына. Ничего в нём, слава Моргане, не выражало триумфа. Но не было в глазах и ни капли раскаяния.

— И тебе не жаль? — спросила Эйлин полушёпотом. — Ты же всё лето…

— Он был почти бесполезен, — отстранённо, не сводя взгляда от трупа, отмахнулся Северус. — Я не смог бы взять его в Хогвартс, сокурсники бы не приняли такого соседа, да и отправка… Неважно, — осёк он себя, очевидно поняв, что оправдывается. В голосе вновь зазвенела сталь. — Он был бесполезен. Полностью. Только отнимал моё время.

Неясно было, верил ли он в это сам. Северус свободно взмахнул палочкой, собирая осколки банки обратно в единую конструкцию. В стеклянную клетку, в которой больше не было нужды. В прозрачный гроб.

Эйлин, всё ещё под остаточным впечатлением от увиденного, непроизвольно вздрогнула. Сын это заметил.

— Ты меня боишься!

Северус внезапно расхохотался, слишком громко, несвойственно для него, почти истерически. В глазах его плясали черти. Так похож на своего отца в молодости… И в то же время абсолютно отличается. В светлых зрачках тогда ещё не мужа сияло завораживающе весёлое озорство. А у её «не ребёнка» в чёрных глазах, обычно так похожих на её собственные, плескалась жидкая тьма, обещавшая захлестнуть с головой, утянуть ко дну, лишить возможности дышать…

— Конечно, кому ещё внушать тебе ужас? Ясно дело — не ему! Его ты, Мордред, любишь. Какая ужасная глупость, эта любовь! — Он засмеялся пуще прежнего, словно только что произнёс самую смешную шутку в своей не такой уж пока долгой жизни. — Я предпочитаю страх. Бойся меня, милая мама. Это правильнее. Бойся и знай — я его когда-нибудь убью. — В его сорванном голосе послышалась бескомпромиссная, леденящяя кровь уверенность. — Клянусь тебе — убью.

— Ты готов ради него испоганить себе будущее? — попыталась Эйлин воззвать к его разуму. Единственным возможным методом — напомнив о так ценимых им планах. — Целую жизнь?

На пару мгновений Северус замер. Затем выполнил пару пассов палочкой, накладывая уменьшающие и облегчающие чары на сундук. Убрал получившуюся коробочку в карман.

Подошёл к ней вплотную, нависнув сверху, — и когда её мальчик только успел так вырасти?

— Готов, — ответил Северус так тихо, что Эйлин вряд ли услышала бы, не стой они в десятке дюймов. Больше он не кричал, не убеждал. Констатировал. — Потому что это того стоит. И потому что у меня это в крови — поганить из-за него себе жизнь.

Выдохнув это оправдание, по сути своей являвшееся не чем иным, как обвинением, Северус обогнул её, скользнул во мрак коридора за спиной. Быстрые, но по с детства выработанной привычке приглушённые шаги застучали по ступенькам. Раздался оглушительный — или это только ей так показалось? — хлопок входной двери.

Тишина. Пустая. Звенящая. Холод пополз мурашками по рукам, стремясь пробраться под кожу, к сердцу, приученному молчать. Но сейчас оно говорило: пело тоскливую песню без слов. Песню, знакомую любой матери, — даже такой ущербной, как она, — отпускающей своё чадо на долгое время. Песню-упрёк боли, причиняемой не со зла дорогим людям. Песню, которую Эйлин Принц — нет, теперь навсегда Снейп — знает наизусть.

---

1) Аксель — элемент прыжка в фигурном катании. В данном случае автор сравнивает. Лили, естественно, просто прыгала и кружилась на месте.

Вернуться к тексту

2) Автор развлекается, как может :)

Вернуться к тексту

Первое сентября всегда становилось для Лили пыткой. Ей всегда удавалось сочетать в себе несочетаемое: по будням быть жаворонком, по выходным — совой; любила лениться, но когда загоралась делом — ночами могла трудиться без устали, и не оторвать её было от невыполненной задачи. Но вот что не удавалось ей в себе совместить, так это чувство гиперответственности и, казалось, врождённую рассеянность. Ей было чрезвычайно важно делать все чётко, безупречно, но иногда собственная натура в достижении этого мешала. Как сегодня.

Собираться Лили начинала чуть ли не за неделю. Перекладывала вещи трижды. Проверяла списки. И всё равно утром перед отъездом в Хогвартс внутри нарастала липкая уверенность, что она забыла нечто важное. Нечто, что вспомнится, только когда будет поздно. И оставалось лишь гадать, чем это нечто будет на этот раз.

Радовало то, что в любой момент при необходимости можно было отправить к родителям Игнис, и они бы прислали ей забытое. И всё равно собственная забывчивость неимоверно бесила Лили.

За окном поднимался рассвет, а Лили уже в сотый раз обходила знакомые до каждой мелочи комнаты. И какое-то странное предчувствие сдавливало ей грудь, словно в Хогвартсе — дорогом её сердцу замке, полном волшебства, магии, в самом воплощении чуда — всё будет не так хорошо, не так радужно, как она привыкла. Прямо как у неё дома этим летом. Что всё будет так же сложно, как с Петуньей.

Одна мысль об этом казалась неправильной, глупой, неоправданной. Даже если в Коукворте в этом году её ждали проблемы с сестрой, то с чего бы таким же трудностям — или, не дай Мерлин, более страшным — ждать её и в Хогвартсе? Буквально в другом мире?

Да, год обещал быть тяжёлым. СОВ, обязанности старосты… Но когда её, Лили, пугала ответственность? Не было такого раньше. Она с одиннадцати лет во многом была сама себе надзирательница; для того чтобы быть одной из лучших учениц своего курса, ей не требовались наказы родителей или жалобы им от учителей, как некоторым её безбашенным сокурсникам. Так почему же сегодня ей так особенно волнительно? Почему в этот по-настоящему долгожданный день мысли не скачут радостно вокруг предстоящей встречи с любимыми подругами, а мрачно вышагивают около предстоящей разлуки с Петуньей? С сестрой, которая, вероятно, люби она такие мероприятия, закатила бы вечеринку по случаю её, Лили, отъезда.

Ответы на эти вопросы ей, похоже, не суждено было получить. Или, по крайней мере, не сегодня.

— Лили, ты готова?

Мама подошла к ней практически бесшумно, и Лили непроизвольно вздрогнула, услышав её тихий вопрос.

— Да, конечно, — кивнула она. — Пойдём.

Они вышли из её комнаты, и Лили невольно обернулась, бросая последний взгляд. Знакомые обои, привычная кровать, плетёное кресло в углу. Пустая полка, всё лето забитая учебниками, сейчас убранными в коробки и спрятанными в кладовке на случай, если какие-нибудь гости ненароком заглянут к ней, пока она сама будет в Хогвартсе. Комната её детства. Детства, которое оставалось позади.

Петунья собиралась на свою учёбу — у них сегодня тоже устраивался праздник по случаю начала учебного года, пропускать который она не планировала, и, соответственно, провожать Лили — тоже. На прощание сестра даже не обернулась — лишь коротко бросила: «Пока», и Лили ничего больше не оставалось, кроме как сжать до лёгкой боли кулаки и последовать её примеру.

Она злилась. Лили не любила этого чувства, но только оно сегодня могло помочь ей не развалиться на части. И злилась она во многом на себя. И почему только ей до сих пор так больно от происходящего? Почему не может она, дура эдакая, никак свыкнуться с происходящим? Смириться? Отпустить?

Лили знала, что чересчур привязывается к людям, и в этом году буквально ненавидела себя за это. Ненавидела, но никак не могла измениться.

Злость придавала скорости, да такой, что родители пару раз окликали и просили не бежать, и совсем скоро они всей семьёй дошли до вокзала, с которого должны были через пятнадцать минут отправиться в Лондон.

Северус уже был тут. Он широкими шагами мерил платформу и двигался примерно так же быстро, как и она сама. И у Лили к моменту, как она догнала друга, невольно возник вопрос:

— Всё в порядке, Сев?

Он не улыбнулся ей в знак приветствия, как делал практически всё это лето. Лицо его было каменным, не выражая никакой фамильярности. Похоже, первый акт его постановки «Мы с тобой, Лили, незнакомцы», которую он так старательно разыгрывал всю вторую половину их четвёртого курса, начинался уже сейчас. И Лили хотелось его за это прибить.

— В полном.

— А что с тобой тогда?

— Не хочу никуда ехать, — выплюнул он.

— Правда?

— Ужасно не хочу никуда ехать, — повторил Северус. — Сколько мне ещё эпитетов подобрать, чтобы ты поверила?

— Ни… нисколько…

Лили даже опешила от того количества яда, что сквозило в каждом его слове. Если сперва она ещё могла подумать, что спроецировала свою злость на Сева, что, сама пребывая не в лучшем расположении духа, нафантазировала себе, будто и он себя ощущает ровно так же, то сейчас могла быть уверена: в своих предположениях она не ошиблась. Только вот информация эта ничего ей не давала — не согласится друг ничего с ней обсуждать. А может, и вправду он расстроен из-за окончания каникул, а реагирует настолько остро просто потому, что не выспался? Пусть такое объяснение казалось несколько притянутым за уши даже ей.

Неожиданная грубость Сева отрезвила её лучше ведра ледяной воды. Злость исчезла, оставив после себя растерянность.

— Э-э-э… — протянула она, стараясь отыскать в опустевшем сознании тему для разговора. Взгляд скользнул по другу. Лили машинально отметила, что одет он ровно так же, как и вчера. И вообще ничем не отличаетсяс cловно они сегодня не едут в… — А где твои вещи?

Сев резко вскинул бровь и будто удивлённо посмотрел на свои руки. Лили уже даже представила, что он сейчас скажет ей, будто забыл вещи, но друг свойственной ей самой рассеянностью не страдал. Видимо, просто её вопрос оказался неожиданным.

— Я уменьшил и облегчил сундук. — Северус вытащил из кармана брюк крошечную коробочку и протянул ей. Лили, как заворожённая, повертела в пальцах уменьшенную, будто игрушечную версию сундука. И у себя в голове посетовала, что ей придётся с чемоданами таскаться весь день.

Будто прочитав её мысли, Северус, забрав у неё свой сундук, заодно взял и её чемодан — разумеется, тот, что несла она сама, в то время как у её папы оставался другой.

Всячески избегая любых вопросов о состоянии друг друга, они вполне мирно поболтали до прибытия поезда. Лишь одно расстраивало Лили — не осталось в общении той непринуждённости, что была в нём ещё вчера. И она искренне надеялась, что всё дело в сегодняшнем не самом лучшем настроении друга, и что акция эта — разовая.

Лили иногда по-настоящему раздражали капризы Сева. Чуть ли не каждый июнь проходил для неё в выслушивании его жалоб о необходимости ехать домой, а каждый сентябрь был чередой постоянного недовольства по поводу возвращения в Хогвартс. И с чего она только взяла, будто друг наконец повзрослел и перестанет этим заниматься?

Но ведь бывает же с ним просто! До сих пор Лили не без улыбки вспоминала многочисленные дискуссии этим летом. И то, что в этом году она ехала в Хогвартс с учебниками, которые он ей буквально доставил на дом.

Лили уже успела их пролистать, особенно усердно — пособие по ЗоТИ, так безжалостно раскритикованное Северусом. И… во многом оказалась с ним согласна. В своё время, наглядевшись на нечастые, но всё же иногда случающиеся в Хогвартсе коридорные дуэли, Лили не на шутку испугалась. Многие её сокурсницы были ещё в самом детстве обучены защитным чарам, в то время как она сама, по естественным причинам лишённая домашнего образования, чувствовала себя в зоне риска. И ощущение это ей совершенно не нравилось. Той базы, что давали на уроках, Лили было недостаточно, и она практиковалась самостоятельно. Тогда пособие Волла ей не попадалось, но сейчас, уже изучив несколько других на эту тему, Лили не хуже друга видела, насколько эта книга далека до идеала.

Только вот обсуждать свои выводы с Севом ей всё-таки не стоило. Друг, пару дней назад узнав, что их точки зрения на этот счёт совпадают, теперь не упускал ни одной возможности покритиковать и других авторов, а Лили это быстро надоело.

Посредствием общения с лучшим другом полностью отвлёкшись от тяготящих её раздумий о сестре, Лили и не заметила, как пролетело время в пути. И только двигаясь к заветной платформе на вокзале Кингс-Кросс, она наконец почувствовала то, что давно должна была.

Отступил зловещий ропот обещающих ей страшные вещи голосов или оказался заглушён гомоном образовавшейся вокруг толпы, Лили не знала, но одно было важно: сейчас она не слышала его. Только пищал от радости её внутренний ребёнок, сами собой быстрее двигались ноги, только теперь по совершенно противоположной утренней причине.

Северус отдал ей чемодан, попрощался и первым отправился по ту сторону барьера, не став её дожидаться. Лили об этом не сильно переживала: они ещё могут пересечься сегодня после ужина, а если нет — встретятся на общих занятиях. Всё успеется. У них ещё куча времени.

Лили долго не могла отпустить родителей — ей просто не удавалось от них отцепиться. В их объятиях она чувствовала себя маленькой, защищённой… целой. В самый последний момент перед расставанием физически ощущалась её привязанность к ним — так остро, что разорвать эту связь становилось попросту невозможно. И тем не менее каждый год с ей как-то удавалось это сделать. Вышло и сегодня. Получив от мамы последний поцелуй в щёку, Лили всё же оторвалась от неё. И пробежала прямо сквозь стену, оказавшись в другом мире. На своём месте.

 

Ремус давно убедился, что ему в этой жизни ничего не светит. Эта уверенность была такой же его неотъемлемой частью, как и приобретённое в детстве проклятие, а с каждым проведённым в муках полнолунием он в своих суждениях лишь укреплялся. На что вообще мог он надеяться, если каждый месяц превращался в опасного монстра? Если любой, кому бы он ни открыл свою страшную тайну, неизбежно, а чаще — скоро, отворачивался от него?

Ремус с детства научился не тешить себя пустыми мечтами. Все без исключения сны для него оборачивались кошмаром. Разница состояла лишь в том, существовал тот на этот раз наяву или был простым порождением детской фантазии. И не описать словами было, насколько Ремус предпочитал последнее первому.

Мало какой ребёнок в свои неполные одиннадцать лет может искренне и без всяких преувеличений заявлять, что жизнь кажется ему беспросветной. Ремус был именно таким ребёнком. Но худшим было не само превращение — дни до него. Дни, когда он оставался один со своим страхом.

По вполне понятным причинам он был оторван от сверстников. Немногочисленные связи, которыми он успел обзавестись за своё детство, вели к одному финалу — разрыву. Иногда, в совсем уж ранние, глупые годы — по причине его собственной неосмотрительной откровенности. Чаще — просто потому, что скрывать его болезнь было практически невозможно.

Родители, при всём желании, не могли заменить для него целого мира, такого большого и прекрасного, открытого для его более удачливых сверстников. Возвращаясь с работы, они всё своё время уделяли подрастающему сыну. Но тому, конечно, было мало.

Ремус понимал, что мысли его во многом цикличны, но все отдаваемые самому себе приказы не думать о недоступном уходили в пустоту. И дело здесь было далеко не в сладости запретного плода.

Чтобы хоть как-то отвлекаться, Ремус читал. Много, постоянно, самые разные книги. Как магические, так и магловские — те, что давала ему мама. И пусть при погружении в другие миры выдуманных кем-то персонажей ему становилось во многом легче, всех прелестей жизни чтение подарить Ремусу не могло. И особенно остро он стал это ощущать в одиннадцать лет.

Раньше он мог отогнать жужжащие в голове назойливой мухой мысли о Хогвартсе. В одиннадцать — уже нет. Магии Ремуса с детства учил отец вечерами после работы, но надо ли говорить, что с полноценным обучением тот не справился бы никак?

Но главная проблема заключалась в том, что в обучении этом не было никакого смысла. Естественно, ему, от природы любознательному мальчику, очень хотелось учиться, но имело ли это хоть какое-то значение в долгосрочной перспективе? Кому нужен оборотень, будь он хоть трижды хорошим магом? Ему это скорее даже навредило бы: люди стали бы относиться только с большей опаской.

Несмотря на всё своё трезвое понимание, что ждать письма бесполезно, Ремус половину лета семьдесят первого года просидел у окна, тоскливо глядя за горизонт. И, как бы он ни отрицал, вовсе не потому, что лет с восьми это являлось одним из его хобби. Совы в те месяцы нередко посещали их дом, но ни одна из них не несла долгожданного послания.

И когда Ремус успел уже отчаяться, случилось чудо. Нет, конечно, он не исцелился, об этом точно можно было не мечтать.

И всё же тот теперь уже довольно далёкий день многое изменил в его жизни в лучшую сторону. Приход Дамблдора в их дом стал чем-то сродни явления мессии. Для Ремуса поступившее от директора предложение учиться в Хогвартсе оказалось, наверное, даже большей неожиданностью, чем для всех маглорождённых Британии, вместе взятых. Не удивительно, что поверил он не сразу.

Нельзя было сказать, что всё становилось так уж радужно. Полнолуния никто не менял. Они проходили всё так же мучительно, а иногда — даже хуже. Но насколько лучше стали дни между ними! И в то же время — вдвое хуже.

Невероятно интересные уроки у гениальных профессоров омрачались мыслями о том, что эти преподаватели на самом деле думают о своём способном ученике, которого часто хвалили. О том, какое презрение живёт в их душах, когда они одаривают его вежливыми улыбками.

Ему нравились хорошие оценки. Но он знал: они ничего не изменят. Он всё равно останется тем, кого будут сторониться. Кого будут ненавидеть.

Его одолевали новые страхи. Если всё детство он боялся навредить родителям, то теперь каждый день его сковывал совершенно другой ужас: а что, если вдруг он станет первопричиной таких знакомых ему самому страданий другого ребёнка? Только вот монстра, растущего вместе с ним где-то там, внутри, монстра, вырывающегося в полнолуния, никаким страхом было не сковать. Даже скорее напротив: тот его лишь подпитывал.

Самыми неожиданными для Ремуса в Хогвартсе стали не обилие книг в библиотеке, не насыщенность занятий, не поражающий своим величием замок и даже не призраки — обычно немые свидетели сменяющих друг друга веков, оказывается, иногда расположенные к разговорам и рассказам для особо любопытных. Самыми необыкновенными были живые люди. Такие же, как он, дети, но так от него отличающиеся! Не обременённые страшной тайной. Счастливые. Беззаботные.

Как того, наверное, и следовало ожидать, первые свои недели в Хогвартсе Ремус держался обособленно. Но вскоре такая стратегия стала давать осечки. Открытые, весёлые, заразительно общительные Джеймс Поттер и Сириус Блэк, вознамерившись втянуть кого-то в свою компанию, просто не могли не справиться с этой ситуацией. Они вели себя с Ремусом как с нормальным сверстником. Шутили, подкалывали, просили в чём-то помочь с уроками, зачем-то утягивали его с собой на ночные вылазки, сколько бы он ни отговаривался. Это не могло не подкупать. И Ремус, конечно, купился.

В это он тоже долго не мог поверить ещё долго. У него появились друзья! Этот факт никак не укладывался в голове, но Ремус имел немало шансов убедиться в его неопровержимости.

На втором курсе, когда друзья перестали позволять ему водить их за носы, для него стала настоящим открытием их реакция на раскрытие его страшного секрета. Некоторая холодность пролегла на какое-то время в их общении, но, как оказалось позднее, обусловлена она была вовсе не страхом или столь же заслуженным отвращением, а… обидой.

Друзья были расстроены его недоверием. Но, слава всем богам, магловским и магическим, они нашли в себе силы его понять. Понять и простить.

Жизнь стала походить для Ремуса на какую-то сказку. Горькую, грустную, и всё же сказку. Поддержка друзей, да даже само отсутствие необходимости постоянно врать им, возможность в любой момент обсудить с ними наболевшее, пусть жалобы эти ни к чему не вели, — всё это было бесценно.

А когда через некоторое время уже ему суждено было раскрыть новый замысел друзей, Ремус был, мягко говоря, поражён. Эти три безрассудных идиота — его идиота — превзошли самих себя. И ради чего только? Вернее, ради кого? Стоил ли он того риска, которому они себя подвергали!

Любые его самоуничижительные высказывания, любые нравоучительные наставления, да даже все мольбы перестать, поберечься — игнорировались. И оттого и теплее на душе становилось, и совестнее.

Поняв, что твердолобых болванов — таких ему дорогих болванов! — не переубедить, и понимая, что участником их проекта ему, по очевидным причинам, стать не удастся, Ремус взял на себя роль негласного куратора. Перерыл несколько библиотек в поисках любой информации про анимагию, собирая её буквально по крупицам. Даже подошёл к декану Макгонагалл и расспросил её — строгая профессор неожиданно много ему рассказала, очевидно думая о том, что уж оборотню информация эта точно не навредит. Именно её слова во многом помогли его друзьям: благодаря ей, невольной соучастнице творимого преступления, дело двинулось. Ремусу хотелось бы искренне сказать, что он проявлял такое усердие, просто чтобы друзья в процессе своих безумных экспериментов себе же не навредили, но с собой-то он мог быть откровенен: действовал он во многом в своих интересах.

Несколько лет бились они со сложной наукой, так и не достигнув намеченной цели, но упорства Сириусу с Джеймсом было не занимать. И Питер также не спешил сдаваться.

Что-то подсказывало Ремусу, что в этом году они наконец поставят точку в этой затянувшейся истории. И его это одновременно пугало и заставляло гореть в нетерпении.

Он не мог поверить, что превращения в принципе могут не оборачиваться для него нестерпимыми муками, и в то же время Ремуса мучил страх сорваться на друзей, даже прими они анимагическую форму. Вот вроде всё было продумано и просчитано миллион раз, а Ремус грыз себя сомнениями не хуже, чем в полнолуния — зубами. Кто мог гарантировать, что магическую сущность волка можно обмануть внешней оболочкой? Что, если оборотни чувствуют магическую ауру? Разве были до них безумцы, так рисковавшие? Разве задумывался кто до его прекрасных друзей — которых он, право слово, совершенно не заслуживает, — о том, как бы помочь детям Луны? Да и правда, заслуживал ли он, прокажённый, опасный монстр, помощи?

Не желая останавливать уже запущенный процесс своими страхами, Ремус шёл по перону Кингс-Кросс в поиске своих друзей без тормозов, надеясь что в их шумной компании он перестанет слышать гомонящие наперебой в черепной коробке голоса.

— Лунатик! — ворвался в его мысли знакомый голос. Голос, который он так хотел услышать, но при звуке которого всё равно непроизвольно вздрогнул. Ему нравилась сама идея — иметь прозвище, это ещё больше объединяло его с друзьями, но само выбранное ими слово… напрягало. Привитая ему с детства мнительность в такие моменты, как необузданная лошадь, вставала на дыбы, ржала как обезумевшая: Ремусу невольно казалось, что всем вокруг непременно станет очевидно, что скрывается за этим шутливым обращением. И тем не менее он никогда не говорил об этом друзьям, прекрасно зная их характеры и понимая: в этой мелочи они не отступят.

— Привет, Джеймс, — улыбнулся Ремус, и вышло это, как всегда, устало, хотя сейчас он был счастлив.

— О, а ты вымахал, Рем, — сжал его в братских объятиях Сириус, к слову, всё ещё бывший на пару сантиметров выше. А может, в том была некоторая заслуга кожаных сапог с шипами на высокой подошве — явно неспроста магловских.

Знали бы друзья, что не он один вырос за лето… Вернее, что не один он. А впрочем, то, что они всё ещё пребывают в неведении, — к лучшему. Его «пушистая проблема», какой бы большой и пугающей она не становилась с каждым годом, — только его дело.

Они вчетвером заняли второе купе состава. Это уже было некой традицией. Джеймс, конечно, хотел сесть в самом первом, но оно оказалось занято старшекурсниками. И в таком упущении первенства, естественно, оказался виноват Ремус.

— Лунатик, ты мог бы ещё позднее приехать? — сетовал раздражённо Джеймс, закидывая багаж на полку и бросая на стол пакет со сладостями. — Нет, ну серьёзно! Почему ты не проснулся, не знаю, без десяти одиннадцать, чтобы мы уж точно ничего не успели.

Удивлённый такими претензиями, Ремус перевёл взгляд на Питера с Сириусом.

— Полагаю, Джеймс расстроен, что, пока мы общались с тобой, Эванс уже попрощалась со своими родителями. А сам Джеймс с ними ни словом не перекинулся. А ведь Сохатый так грезил об усыновлении в эту прелестную семью, за последние недели мне все уши прожужжал…

Едва начавший сокрушённо качать головой Бродяга получил тяжёлый подзатыльник от своего лучшего друга.

— Не грезил я об усыновлении!

— Ой, ну конечно, как я мог не подумать об этом? — Сириус, несмотря на боевое ранение не потерявший ни капли своего запала, продолжал прикалываться над приятелем. — Вы же тогда с Эванс стали бы родственниками! А у тебя на неё совсем другие планы…

Смущённо покраснев, Джеймс накинулся на Бродягу. Ремус даже не стал пробовать останавливать шуточную драку, опустился на место рядом с Питером у окна и завёл с третьим своим — тихим, не таким энергично, ярко радостным, но оттого не менее дорогим другом — тихую беседу, стараясь не отвлекаться на расшалившихся Сохатого и Бродягу.

Ремусу отчаянно необходимо было понять, что конкретно произошло этим летом в маленьком городке под названием Коукворт. Да, он уже получил об этом три письменных отчёта, но вся проблема заключалась в том, что они не складывались в единую картину, а представляли собой три совершенно разные истории. А понять было нужно.

До сих пор любое упоминание их огненноволосой сокурсницы вызывало в Ремусе чувство жгучего стыда. Не сказать, чтобы они с Лили Эванс были так уж близки, но общение с ней для него определённо что-то да значило. Она была умной, доброй, лёгкой на подъём, умела поддержать, даже не зная о всех его трудностях, заряжала своей неиссякаемой энергией, вызывала невольную улыбку и, насколько он мог судить, была верным товарищем. А ещё не стеснялась обсуждать магловскую литературу. Без сомнений, в Хогвартсе было достаточно ценителей творчества «простецов», но многие, не желая отождествлять себя с немагами, всячески скрывали это увлечение, что Ремусу, если быть честным, казалось глупым.

Что касается Лили, она, будучи маглорождённой — причём маглорождённой смелой, не боящейся быть собой, не отвергающей своё магловское прошлое и не стремящейся изображать из себя кого-то другого, как любили делать некоторые, — такими замашками не страдала. И Ремус искренне наслаждался пусть редкими, но неизменно интересными разговорами с ней о книгах. Вообще Лили обладала настоящим талантом — говорить красиво и интересно. Слушать её было одно удовольствие. Словом, портить с ней отношения определённо не хотелось.

И, как ему казалось, Ремус сделал всё, чтобы этого не произошло, искренне старался отговорить Джеймса от его безумного, составленного человеком и не слышавшем о фундаментальных понятиях, таких как правила этикета и личное пространство, плана. А когда в этом не преуспел — как минимум отказался от поездки лично.

И всё же сомнения — вечный его спутник по жизни — душили. Из рассказов друзей, опять же, было неясно, как отреагировала Лили на этот инцидент. Джеймс прислал восторженное письмо о грандиозном успехе, Сириус написал чуть ли не рассказ, щедро приправленный сарказмом и желчью и дополненный карикатурной иллюстрацией сокрушительного провала. Питер же… Питер был немногословен. Их приятель еле заставлял себя писать школьные эссе, послания его были неизменно коротки, и в целом устную речь он определённо предпочитал письменной. Этим Ремус пользовался прямо сейчас, слушая его историю и заново убеждаясь, что совершенно ничего не понимает. Снова ему казалось, что можно прощаться с почти приятельским общением с сокурсницей. Пит пытался сглаживать острые углы, но слишком очевидно было по его мимике и интонациям, которыми он совершенно не владел, что он намеренно приукрашивает, не желая игнорировать чувства Джеймса, пусть тот и не слышал их разговора, увлеченный теперь уже перешедшей в вербальную стадию дуэль с Бродягой.

И всё же хоронить дружбу с Эванс было ещё рано. В конце концов, Лили же написала ему этим летом, так разве это не хороший знак? Правда, по её письму сложно было сказать что-нибудь определённое. Поздравление с назначением старостой, рассказ о своём таком же успехе… Всё это было в равной степени искренне радостно и отстранённо вежливо.

Что касается пятого участника той пьесы, на его счёт совесть Ремуса практически не грызла. Или, по крайней мере, это он мог игнорировать.

Личных счётов с Северусом Снейпом он не имел, но и особой симпатии к нему не таил. Вообще этот конкретный слизеринец совершенно к общению не располагал. Да и при всём желании сблизиться, появись такое, невзлюбившие того с первого дня Питер, Сириус и Джеймс встали бы непреодолимой преградой к этой возможной дружбе.

Хотя Снейп и был довольно талантливым во многих областях и, вероятно, с ним всегда было бы что обсудить, этот очевидный плюс не способен был перекрыть не менее очевидный его минус — совершенно уродливый характер. Язвительность, высокомерие и отстранённость никого ещё не красили.

Тем более не способствовало развитию чувства вины то, что, по сути, ничего критического между друзьями и их заклятым врагом не произошло. По крайней мере, на этот раз. Сириус и Джеймс, конечно, расписывали всё очень красочно, но, насколько Ремус сумел понять, дело ограничилось разговором. И пусть в народе говорят, что словами можно ранить сильнее, чем оружием, и сам Ремус, с детства оценивший все сомнительные прелести обоих видов боли — физической и душевной, в чём-то даже был согласен, всё равно твёрдо держался своего суждения, что всё в порядке.

Хогвартс-экспресс шёл уже около получаса, когда Сириус и Джеймс, чьи споры в иные дни могли длиться и дольше, наконец приостановили свою словесную дуэль и подключились к их с Питером диалогу. Сам Ремус к тому моменту так и не добился никаких плодотворных результатов, только добавил себе повод для переживаний.

Чтобы хоть как-то разрешить свои сомнения — или запутаться ещё больше, предугадать было попросту невозможно, — он обратился к Джеймсу с давно маячившим вопросом:

— И где та легендарная фотография, описывая которую ты исписал не один лист пергамента?

Тот протянул ему снимок, о котором за последний месяц все уши прожужжал: пусть они и исключительно переписывались, письма Джеймса были такими живыми, что Ремус их скорее слышал, чем читал.

Лили на фотографии выглядела… удивительно счастливой. Интересный, яркий образ запрокинутая в приступе смеха голова, расслабленное лицо. Ремус, наверное, тоже мог бы в неё влюбиться, если бы не дружба с Джеймсом и, главное, не тот факт, что любить ему было катастрофически запрещено. Дружить, по правде говоря, тоже не следовало, с его-то ситуацией, но в этом он уже прокололся.

Нет, его роль — наблюдать и анализировать, впитывать чужие эмоции как губка, раз уж права на свои нет.

Глядя на смеющуюся, выглядящую вполне довольной Лили Эванс, хотелось расслабиться и поверить. Но все же это не было достаточным показателем… Мародёры — в этом плане Ремус себя к ним не причислял, уж весельчаком он точно не был — кого угодно могли рассмешить, это далеко не значило, что отношения между ними сразу становились идеальными. Разве что Снейп умел не поддаваться их чарам. И учителя — с их профессиональной, выработанной годами железобетонной выдержкой.

Ремус вернул фотографию её хозяину, и только слепой не увидел бы, с какой нежностью любовался сейчас смеющейся девушкой Джеймс.

— Сохатый, если ты ещё раз посмотришь на этот снимок, я лично его у тебя вырву и скормлю твоей сове, — лениво протянул Сириус, развалившись на сиденье и закинув ноги на противоположную скамью. — У меня уже глаз дёргается от твоего умильного лица.

— Отвали, Бродяга, — беззлобно огрызнулся Джеймс, но фотографию всё же убрал. — Ты просто завидуешь, что у тебя нет такой девушки.

— У меня их целый список, — фыркнул Сириус, сладко потягиваясь. — И, в отличие от твоей, они хотя бы знают о моём существовании и не шарахаются при виде меня.

— Эванс не шарахается, — вступился Питер, но под взглядом Сириуса тут же стушевался. — Ну, не всегда…

— Хвост прав, — поддержал его Джеймс. — Этим летом был прорыв. Она с нами ужинала! Смеялась! А её мама меня чуть не расцеловала!

— Ну, маму Эванс ты, может, и охмурил, тут не спорю, — Сириус хитро прищурился, — но вот сама Эванс… Ты заметил, как она на тебя смотрела?

— Как?

— Как на придурка, который вломился в её дом без приглашения, а потом полвечера пытался доказать, что он не слюнявый болван. Хотя только и делал, что безмозгло пялился и пускал на неё слюни. Примерно так.

— Да не пялился я! И не смотрела Эванс так! — упрямо заспорил Джеймс. — И она смеялась!

— Над тобой, Сохатый. Над тобой.

Ремус не мог сдержать улыбки. Эта перепалка была такой привычной, такой… нормальной. Именно ради таких моментов он и терпел полнолуния. Ради того, чтобы быть здесь, с ними, слушать эту бесконечную глупую, тёплую болтовню.

— Лунатик, ты же идёшь на это сборище старост? — неожиданно обратился к нему Сириус.

— Иду. — Ремус нехотя поднялся. — Наверное, отправлюсь туда прямо сейчас.

— Значит, Рем, увидишь там Эванс, — многозначительно подмигнул Сириус Джеймсу, — передавай привет от Сохатого. Скажи, что он всё лето о ней грезил и теперь готов сложить к её ногам сердце, весь мир, десяток квоффлов и даже снитч. Но главное, не забудь об основном козыре Сохатого — коллекции магловских батареек. Перед таким Эванс точно не устоит.

— Я не собираю никакие батарейки! — праведно возмутился Джеймс.

— А придётся, — нравоучительно вскинул палец Сириус. — Эванс же маглорождённая, без этого никуда. Батарейки, телевизоры, светофоры — это всё теперь твоя новая реальность. Смирись.

— Ничего ей не передавай! — Отмахнувшись от Сириуса, как от назойливой мухи, взмолился Джеймс к Лунатику. — Только хуже сделаешь.

— Что, совсем ничего не передавать? — уточнил Ремус с лёгкой улыбкой. — Даже привет?

Джеймс замялся, борясь с собой. Сириус закатил глаза к потолку с видом мученика.

— Мордред, дай мне сил терпеть эту идиллию. Лунатик, иди уже. А то опоздаешь, с тебя снимут баллы, и мы с начала года будем в минусе. А у нас каждый балл на счету — они потом все пригодятся, чтобы компенсировать те, что мы обязательно потеряем в этом году.

— Оптимист, — хмыкнул Ремус, поднимаясь. — Ладно, я пошёл. Ведите себя хорошо хотя бы до моего возвращения.

— Ничего не можем обещать! — донеслось ему вслед.

В коридоре было довольно шумно. Из купе, приоткрытых даже на щёлку, звук шёл так, словно там как минимум был устроен рок концерт и стояло соответствующее звуковое оборудование. К слову, из пары купе даже доносились гитарные переборы: некоторые студенты Хогвартса следили за трендами магловского мира, и круг их музыкальных интересов не ограничивался занятиями в школьном хоре. Если он правильно слышал, эти ребята ещё в прошлом году собирались организовать собственный кружок, собирать любительскую группу… Что ж, вероятно, в этом году это и будет устроено. А помогать им в этом будут удостоенные некоторой властью лица. Старосты, например. Среди которых был теперь и он сам.

Неясно было, почему на эту ответственную должность выбрали именно его, игнорируя его непростительный грех, высеченный сотнями шрамов на коже. И не мог Ремус отделаться от мысли, что, не будь его сокурсники такими безалаберными непоседами, в жизни ему не видать было бы значка. А ещё не понимал, почему не выбрали Питера. Да, друг не блистал в учёбе, но всё же Ремус был убеждён, что и он был бы куда достойнее этой роли. Всяко больше него самого. В сто раз больше.

Купе старост располагалось в середине состава, но Ремус ещё собирался кое-куда зайти, прежде чем направиться туда. Ему было почти физически необходимо поговорить со своей будущей напарницей. С Лили. Разобраться, насколько глубока та яма, что он себе вырыл. И понять, существует ли она вообще или является очередной его больной фантазией.

Эванс нашлась в купе, бывшем недалеко от занятого Мародёрами, в компании — слава Мерлину — не Снейпа, а сокурсниц. Дверь в их купе была закрыта, но вольный звонкий девичий щебет, словно там была не тройка пятикурсниц, а стая канареек, не видел в этом никакой преграды — легко пробивался в коридор.

Когда Ремус постучал, птички умолкли. А потом одна из них выглянула из дупла. На пороге стояла Ребекка Оакби. В школьной форме, с крашенными в насыщенный, глубокий алый оттенок волосами и тёмными, почти чёрными глазами цвета грозового неба.

Если Эванс постоянно заявляла о себе, выступала на уроках, не боялась задавать вопросы и всячески себя проявлять, то Ребекка, была себе на уме. Училась хорошо, но не кичилась этим, часто проводила дни в оранжереях Хогвартса, не гнушалась, подобно многим вычурным девицам, факультативов профессора Кеттлберна, но тем не менее достаточно много времени уделяла своей внешности: экспериментировала с причёсками, магловским макияжем, носила мантии специфичных фасонов. А что говорить о цвете волос… Этим, наверное, Оакби ещё больше выделялась на фоне многих студентов Хогвартса. Уже второй год она красилась в этот цвет, и Ремус уже почти забыл старую её версию: вместе со званием брюнетки Ребекка потеряла и свою практически полную невзрачность. Ремус периодически замечал, что ловит её глазами в толпе учеников. Впрочем, наблюдение за людьми было, в какой-то степени, его хобби, так что это не являлось таким уж показателем.

— Привет, — поздоровался Ремус. И поспешил объяснить причину своего появления: — Я за Лили.

— Привет, — мягко улыбнулась ему Ребекка и, развернувшись, села на своё место, оставив его в одиночестве топтаться на пороге, взяв со столика какую-то книгу и, казалось, полностью погружаясь в чтение. — Это к тебе, Лилс, — прокомментировала она уже из-за страниц.

Эванс сидела со второй своей подругой — Марлин — практически в обнимку: Маккиннон собственнически закинула руку ей на плечо — Джеймс бы позавидовал — но, увидев его, быстро высвободилась и поднялась.

— Привет, Ремус! — Она приветливо ему улыбнулась, так что он даже не понял, искреннее это или напускное, и приглашающе указала на место напротив себя: — Садись с нами. Девочки, вы же не против?

Прежде чем те успели хоть что-то ответить, Ремус предупредительно поднял ладони:

— Спасибо за предложение, но, пожалуй, я откажусь. Не хочу вас смущать, да и… — Поняв, что смущается и ведёт себя как болван со словарным запасом как у зубочистки, Ремус решил бросить ходить вокруг да около. — Я, если честно, иду на собрание старост. И подумал… может, пойдём вместе?

— Ой! — Лили вдруг хлопнула себя по лбу. Замахнулась она так, что у Ремуса инстинктивно возникло желание остановить её руку, а судя по тому, как дёрнулись её подруги, такое намерение появилось не у него одного. Как бы то ни было, предпринять никто ничего не успел — даже он со своими звериными рефлексами. — Я забыла!

— Лили, мы никуда не опаздываем, время ещё есть… — попытался он её успокоить, хотя сам чувствовал себя немного выбитым из колеи — такой бурной реакции он точно не ожидал даже от эмоциональной Лили.

— Да не в этом дело! — выдохнула она с досадой. — Я забыла значок на столе в комнате!

— Лилс, успокойся, — закатила глаза Марлин. — Уверена, там таких, как ты, каждый год по пальцам не пересчитаешь…

— Но это же так безответственно! — ругала сама себя Эванс. — А я теперь староста, должна себя хорошо показать, вдруг…

— Вдруг они из-за какого-то значка лишат тебя должности? — фыркнула Маккиннон. — Нет, ну правда? Не разводи сырость, Лилс, серьёзно, к тому же тебя Люпин ждёт.

Как бы ни казались Ремусу грубыми методы Марлин для успокоения друзей, Лили, казалось, помогло. Она отрывисто кивнула и выскользнула в коридор — к нему. И почти понеслась в нужном направлении. Догнав, Ремус придержал её за локоть — как минимум такой способ передвижения по движущемуся поезду в туфлях на пусть невысоком, но каблуке, был не самым безопасным, а как максимум — он хотел поговорить.

— Я дура, дура, дура… — шипела Лили как мантру.

— Нет, ты не дура, — не согласился Ремус. — Серьёзно. Всё в порядке. Ты всегда можешь отправить сову родителям, они тебе всё ведь отправят? Это не трагедия века.

— Но значок!

Ремус, понимая, что все слова сейчас бесполезны, открепил собственный значок со школьного жилета — идентичный с тем, из-за которого сейчас горевала сокурсница, — и вложил его в её ладонь.

— На, возьми.

Лили остановилась как вкопанная.

— Ты что, Ремус! — Она вернула значок ему. — Я не возьму! Это твой!

С помощью простейшего «Джиминио» Ремус сделал дубликацию значка и протянул уже её Эванс.

— Это ещё хуже! А если он в середине собрания исчезнет, это же будет такой позор…

— Тогда я уже не знаю, чем тебе помочь, Лили. — Ремус устало вздохнул. — И копия должна продержаться пару суток как минимум.

Пару секунд Лили непонимающе хлопала на него глазами, потом в них наконец отразилось понимание реальности, и она, издав очередное смущённое «ой», затараторила:

— Прости, Ремус! Я… Я немного перенервничала. Спасибо. Я понимаю, что ты делаешь качественные копии, просто…

— Всё в порядке, — улыбнулся Ремус, прерывая этот бессвязный поток, понимая, что его вновь сразил вечный постэффект общения с Лили Эванс: он даже успел забыть, какие сомнения тяготили его душу, пока он шёл к ней. Почти успел.

Цепляя значок на свою мантию, Эванс каким-то волшебным образом умудрилась проколоть палец, и у Ремуса уже начали закрадываться странные сомнения по поводу того, а не подменили ли девушку на каникулах. Или это на ней так сказалась летняя встреча с его друзьями? Быть честным, он надеялся, что нет.

— Как прошло твоё лето? — спросил Ремус, просто чтобы заполнить возникшую паузу.

— Лето? — всё ещё немного рассеянно переспросила Лили. — Ну… В целом неплохо. Я хорошо отдохнула. Ездила к бабушке, читала… Маме помогала… С сестрой… Неважно. — Она покачала головой, как бы отмахиваясь. Ремус решил не переспрашивать, пусть ему и показалось, что это «неважно», по правде говоря, значило для Лили очень даже много. — На самом деле всё как всегда. Разве что…

Ремус непроизвольно напрягся. Вот оно. То, чего он ждал, и чего, в глубине души, даже боялся.

— Ремус, я очень хотела тебя спросить… Ну… — Лили явно тоже было непросто об этом говорить. И взгляд у неё, когда она к нему повернулась, был какой-то странный — одновременно решительный и неуверенный. — По поводу того вечера… Когда… Когда они приехали.

Он осторожно кивнул, побуждая её продолжать.

— Ты знал, что они собираются? — спросила Лили прямо.

Он мог бы соврать. Мог бы сказать, что нет, не знал, что они действовали за его спиной. Возможно, так было бы безопаснее. Но он не собирался отказываться от своих ошибок, перекладывать всю вину на друзей.

— Знал, — сказал он тихо. — И пытался отговорить. Честно, Лили. Я говорил Джеймсу, что это плохая идея. Но ты же знаешь их… — он развёл руками. — Когда они что-то вбивают себе в голову…

— О, я знаю, — фыркнула Лили. — Я их четыре года терплю. Придурки.

— Они не такие плохие… — попытался смягчить Ремус, хотя в чём-то её и понимал.

— Это я тоже знаю. Просто… Их приезд был очень неожиданным. И, мягко говоря, некстати.

— Насколько ужасно всё прошло? — уточнил он.

— Будто твои друзья тебе ничего не рассказали! — хихикнула Лили.

— Рассказали. И всё же я бы хотел услышать тебя.

Эванс прищурилась, смотря на него с подозрением, хитро улыбнулась.

— Это был лучший день моего лета, — заявила она.

— Что? — опешил Ремус, от удивления даже останавливаясь на месте.

И тут Лили заливисто рассмеялась.

— Видел бы ты себя! Я шучу. Просто ты же наверняка будешь наш разговор пересказывать Поттеру, вот я и подумала, что такой мой ответ был бы интереснее…

— И с каких пор у меня репутация человека, распространяющегося о содержании своих личных бесед направо и налево? — нахмурился Ремус.

— Не направо и налево, а только на ушко Джеймсу Поттеру, — поправила его Лили шутливо. Затем посерьёзнела. — Ладно, прости. Я, наверное, перегнула.

С минуту они шли в тишине. И Ремус осмелился повторить свой вопрос:

— Так всё же?..

— Это был… странный вечер. Неплохой, но странный. Мама была просто счастлива, Петунья… ну, Петунья есть Петунья. А они… — Она покачала головой. — Они вели себя почти вежливо. Кроме того, что вломились без приглашения, разумеется.

— Это уже достижение, — облегчённо выдохнув — он ожидал худшего, — заметил Ремус.

— Для Поттера и Блэка — определённо. Особенно для Поттера.

— Он старается. Джеймс… Просто не всегда умеет выражать свои чувства. Но старается.

— Свои чувства? — Лили вскинула бровь.

Ремус прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего.

— Ну да, — ответил он малозначащей репликой и, чтобы не зацикливать внимание собеседницы на этом, сменил тему: — Волнуешься перед предстоящим годом?

— Ты про СОВ?

— В большей степени про назначение, — он пальцем указал на свой значок.

— О… Не знаю. Да, наверное. Хотя я так извелась, пока ждала писем из Хогвартса, что у меня уже просто сил нет об этом переживать. И не только сама извелась — ещё и Сева извела. Я знаю, он меня уже, наверное, убить был готов, когда сова наконец прилетела.

Она улыбнулась каким-то своим воспоминаниям.

— Но он же тоже рад за тебя? — Ремус не очень понимал, как устроена дружба между Эванс и Снейпом, они казались ему, как и многим другим, слишком разными, чтобы так близко общаться. И ему было интересно.

— Конечно! Вернее… Да. Думаю, да… Наверное… — Она шумно выдохнула. — Не знаю. Всё как-то не так. Он в последнее время сам не свой… — Лили подняла на него глаза и, видимо, осознав, с кем говорит, и этому осознанию явно не обрадовавшись, поспешила замять тему: — Неважно. У каждого свои тараканы. А твоё лето как прошло?

Снова Ремусу показалось, что этим «неважно» Лили просто прикрывается. И снова он не собирался вести допрос.

— Достаточно хорошо. — Он пожал плечами. — Много времени проводил с родителями.

— Это да, в Хогвартсе всегда быстро начинаешь по ним скучать, — согласилась Лили.

— А так — читал в основном, — продолжил Ремус. — Мама нашла на распродаже с десяток магловских детективов. Довольно занятные, если честно.

— О, это те, где в конце убийца всегда тот, кого меньше всего подозреваешь? — оживилась Лили. — Обожаю такие! Помню, мы с Севом одно лето зачитывались, а потом он полгода во всём видел теории заговора. Хотя… он до сих пор видит.

— Снейп увлекается магловской художественной литературой? — искренне удивился Ремус. Он часто видел вышеупомянутого слизеринца с книгой, но, насколько успел понять, тот являлся человеком, искренне влюблённым в учёбу.

— Раньше увлекался, — улыбнулась Лили, но взгляд её погрустнел.

Чтобы отвлечься и отвлечь её, Ремус завёл лёгкую беседу о прочитанных книгах, и пока они с Эванс дошли до купе старост, даже успели договориться обменяться.

Их появление в расширенном чарами, но всё равно недостаточно большом для предполагаемого количества людей — двадцать четыре старосты и несколько профессоров, хотя сейчас из них на месте была примерно половина — не осталось незамеченным.

Довольно молодая, одетая в броскую мантию на манер «а-ля Дамблдор» профессор, преподающая, кажется, нумерологию, Ремус, как бесспорный гуманитарий, этот предмет не изучал, поэтому мог путать, — поднялась с места и подозвала их к себе характерным движением указательного пальца. Что-то подсказывало новоиспечённому старосте, что этот жест ему ещё предстоит запомнить.

— А вот и наше новое поколение гриффиндорцев, — проворковала она голосом, который явно должен был звучать приветливо, но на деле напоминал скрежет вилки по стеклу. — Проходите, присаживайтесь вот сюда.

Ремус синхронно со своей напарницей опустился на небольшой диванчик напротив преподавательницы. А пока та отвлеклась на двух подошедших к ней пуффендуйцев, решил обменяться парой фраз с Лили.

— Ты ведь у неё учишься? — шепотом поинтересовался он, желая больше узнать о ранее не интересовавшей его профессоре, с которой, похоже, придётся контактировать в этом году.

— Да, она ведёт у нас нумерологию. Профессор Косекансус. Сев постоянно ворчит, что её взяли на работу только из-за подходящей фамилии, а общественная жизнь школы интересует её в разы больше профильного предмета. — Лили озорно улыбнулась. — И знаешь… я в чём-то даже с ним согласна. Только ему об этом знать не обязательно.

Вскоре Ремус, конечно, не получил подтверждения некомпетентности профессора Косекансус, но как минимум был солидарен с Северусом Снейпом в одном из его суждений: та явно питала страсть к управлению людьми и общественной деятельности.

Пока пуффендуйцы получали ценные указания, Ремус отметил, насколько разговоры в купе притихли, стоило им войти, а также не мог не обратить внимание на десяток пар глаз, с интересом их буравивших. Старосты. Цвет школы. Элита, мать её.

— Итак, — обернулась к ним профессор, отстрелявшись от пуффендуйцев или, скорее, этих несчастных расстреляв: своими замечаниями она буквально в пух и прах разнесла начатую ими работу, — позвольте представиться: профессор Прима Косекансус, куратор старост. Для вас, молодые люди, этот год станет особенным. Вы теперь не просто ученики, вы — лицо и голос своих факультетов. От вашей ответственности, вашего такта, вашего умения находить общий язык с самыми разными людьми будет зависеть не только дисциплина, но и атмосфера в школе в целом.

Ремус кивнул, изображая глубокую заинтересованность в словах профессора, которые пока что, если честно, казались ему не более чем бесполезной высокопарной чушью. И краем глаза отметил, что у Лили на лице застыло то же выражение, что, вероятно, украшало и его физиономию — вежливое, сосредоточенное, но в каких-то не поддающихся описанию мелочах, которые скорее угадывались, чем виделись на самом деле, буквально читалось, что и она пока что относится к происходящему скептически.

Профессор Косекансус продолжала вещать. Речь её была чёткой, но её содержание достигало сознания Ремуса урывками: долг, честь, пример для младших, недопустимость фаворитизма, строгое, но справедливое отношение к нарушителям, еженедельные отчёты, собрания по субботам после ужина, особая ответственность перед директором… Ремусу уже начинало казаться, что он сейчас собирается добровольно записаться на каторгу.

Не меньше собственных неуместных ассоциаций отвлекало наблюдение того, как его будущая напарница механически кивает в такт словам. Несложно было догадаться, что мыслями Лили сейчас была где-то недосягаемо далеко — может, в купе с подругами; возможно, вспоминала очередную историю с участием Снейпа; вероятно, думала о сестре, о которой почему-то в этом году не горела особым желанием разговаривать. А ещё была вероятность, что Эванс сейчас вновь предавалась самобичеванию: об этом свидетельствовали непривычно сведённые к переносице брови.

Ремус понял, что совершенно не слушает нового куратора, а вместо того упорно анализирует мимику сокурсницы, лишь тогда, когда профессор перешла к заключительной части своей проповеди.

— …Поэтому я жду от вас не просто исполнительности, но инициативы. Если видите проблему — не ждите, пока она разрастётся, решайте сразу. Если сомневаетесь — приходите ко мне или прямо к директору. Помните: вы — опора школы. На вас равняются.

На этих словах Ремус невольно вспомнил розыгрыш, который Сириус и Джеймс провернули над уже бывшим старостой школы в прошлом году, и не сдержал тихого смешка. Вернее, он надеялся, что достаточно тихого, чтобы оставаться незаметным.

— Вы что-то хотели? — прервав свою речь, обратилась к нему профессор.

— Простите? — спросил Ремус, хотя прекрасно понимал, почему на него обратили внимание.

— Мне показалось, что вы кашлянули, Люпин.

— Вам показалось. — Ремус постарался смягчить неприятную ситуацию улыбкой.

Неясно, удалось ему это или нет, но, по крайней мере, профессор продолжила:

— Теперь предлагаю вам познакомиться поближе. Старосты старших курсов с удовольствием ответят на ваши вопросы и поделятся опытом. И помните: мы все одна команда.

Ремус поспешил воспользоваться возможностью покинуть диван. Да, сегодня он был ужасно неусидчив. Думать о том, что такие страдания будет приносить каждое собрание, Ремусу не хотелось.

Они с Лили, молчаливо солидарные в своём решении, поздоровались со знакомыми старостами и прибились к небольшой группе ребят с разных факультетов, кроме разве что Слизерина. Но вскоре к ним подошёл и их представитель.

Эван Розье, их сокурсник, целенаправленно обратился именно к ним.

— Эванс, Люпин, — приветливо улыбнулся он, — поздравляю с назначением.

Ремус мало что мог сказать про стоящего перед ним парня. С Розье он практически не контактировал за все эти годы, но при наблюдении со стороны тот оставлял приятное впечатление. Показывал себя на уроках способным, но не зазнавшимся, а старательным и вежливым студентом. А ещё нельзя было упускать из виду тот факт, что Розье, будучи учащимся на Слизерине наследником богатого и древнего рода, сейчас не гнушался поздравить их, а в особенности Эванс, пусть их родословные и не были столь безупречны. Ремус не знал, с каких пор банальное проявление вежливости вне зависимости от каких-либо качеств человека, к которому эта вежливость проявляется, вызывает в нём уважение, и, по правде, даже мысль об этом была ему несколько противна.

— Спасибо, — улыбнулась слизеринцу Лили. — Я тоже тебя поздравляю.

— Благодарю, Эванс, — Розье, словно следуя какому-то правилу этикета, прижал ладонь к груди в жесте глубочайшего почтения и выполнил лёгкий поклон.

— Эван! — позвал Розье староста шестого курса Слизерина, Ремус не сумел вспомнить его имя. — Джулиану нужно с тобой кое-что согласовать!

Ремус отметил, как рефлекторно повернулась Лили, очевидно решив, что звали её. Наблюдательный Розье также не упустил этого из виду. Мягко, распологающе — снисходительно, но не обидно — снова улыбнувшись Лили, он обратился к звавшему:

— Брайан, я сейчас подойду. И прошу, давай здесь по фамилии. А то… — Розье чуть повернул голову снова к ним с Лили, — путаница создаётся. Прошу меня простить.

С этими словами он чуть заметно галантно поклонился им, отделился от их небольшой группки и отошёл к столу, за которым по какому-то негласному правилу располагались одни слизеринцы, и, готовый внимательно слушать новоназначенного старосту школы, опустился рядом со своей сокурсницей — Аспазией Блэквуд. Та прошипела Розье на ухо что-то явно осуждающее и одновременно уничижительное по отношению к Лили — Ремус скорее прочитал по губам, чем услышал характерное «грязнокровка». Благо сама Лили уже увлеклась разговором с Арнольдом Стэффенсоном, старостой седьмого курса Когтеврана, и ничего не услышала.

Поняв, что вновь слишком увлёкся наблюдением за окружающими, Ремус заставил себя вернуться к реальности. Слишком много взглядов было устремлено на Лили, слишком много слов произносилось шёпотом.

Он решил, что будет внимательнее. И начал активно вникать в свои обязанности. В его планы определённо не входило взваливать всё на плечи одной Эванс.

Оказавшись в пустом купе, Северус первым делом захлопнул дверь и наложил на неё путаную вязь сложнейших запирающих чар, не думая о том, каким образом собирается их позже снимать, и вообще сомневаясь, что станет этим заниматься. Северус понимал, что подобные методы лелеяния хотя бы призрака личного пространства, пусть о подобных понятиях ни хогвартские студенты, ни профессора и не слыхали, были чрезмерны: он уже сейчас, после парочки тёмных заклятий, чувствовал себя выжатым как лимон. Впрочем, за это лето он настолько привык к состоянию полного изнеможения, что даже научился себя в такие моменты пересиливать.

И хотя он прекрасно осознавал мелочность своих поступков, всё равно не мог отказать себе в удовольствии продолжать их совершать.

Сегодня ему совершенно не хотелось никого видеть. Такое состояние не было для него таким уж диким, но в сегодняшнее «никого» входила даже Лили. К тому же они покинули Коукворт, где были практически всё время предоставлены друг другу. Хотя… он в этом году был предоставлен ещё и Краудену в качестве собачки на побегушках, поэтому времени вместе с подругой они провели не так много. Нет, теперь они были в Хогвартсе. Уже сейчас в Хогвартсе, хотя до замка оставалось около двухсот миль. Тут у Лили были подружки, а с этого года ещё и сомнительные в своей прелести, сколь оптимистично она бы на них ни смотрела, обязанности старосты. В общем, единственный человек, с пребыванием которого в непосредственной близости от себя Северус ещё мог бы смириться, сейчас был безнадёжно занят, и, вероятно, вариант ехать вместе с ним даже не рассматривал, так что не было ничего такого уж неуместного в его запирании на все существующие замки, созданные собственноручно в том числе.

Если в прошлую свою поездку Северус даже готов был оставить дверь для Мародёров чуть ли не приоткрытой, то сейчас такой вариант рассматривать было бы как минимум небезопасно. Для них, разумеется: Северус сейчас очень миролюбиво заботился о состоянии своих врагов. Зародившаяся летом злоба на них пока не нашла выхода, тлела в груди, а если учитывать, каким разгорячённым он был сейчас, пусть и не по вине гриффиндурков, та вполне могла перерасти в пожар. И расхлёбывать его последствия Северусу совершенно не улыбалось. Так что он старался избежать даже появления пламени, обещавшего, возможно, уничтожить всё: и парочку купе, и десяток жизней, включая его собственную.

И если на последнюю жертву дома Северус был действительно готов пойти, то здесь — нет. Он ненавидел Мародёров всей своей душой, но это не шло ни в какое сравнение с теми чувствами, что вызывал в нём отец, пусть Северус вечно убеждал самого себя в том, что ему совершенно плевать на этого урода. И если ненависть к Мародёрам и родимому папаше были несоизмеримы, то эмоции, вызываемые в нём матерью, не сдавались под натиском ни одной из известных ему систем мер. Ему одновременно хотелось причинить ей сильнейшую боль — такую же, что она причиняла ему самому каждым своим словом, каждым жестом, — и в то же время внутри рождалась чуждая, несвойственная, неподходящая ему совершенно бесконтрольная нежность: больше на свете он желал укутать её в кокон, как какой-нибудь акромантул. В кокон, в котором она бы была в полной, нерушимой безопасности, в абсолютной недосягаемости для любых несчастий. И ничего из этого он так и не делал, бросая её в Паучьем тупике. С другим акромантулом, который своей паутиной мог разве что придушить.

Может, и не так уж врал он Лили сегодня утром, заявляя, будто не хочет уезжать? Ведь и вправду… Всё, чего он хотел, — похоронить папашу заживо, а потом станцевать на его могиле чечётку; в данном случае он, может быть, и изменил бы своему резко отрицательному отношению к танцам. В Хогвартсе реализации этого замысла не способствовало ровным счётом ничто. И такая ситуация Северуса, мягко говоря, не устраивала.

С самого детства он имел сомнительное удовольствие наблюдать стычки родителей. Каждое лето — этот год, естественно, не стал исключением — видел отца — эту жирную свинью, несомненно росшую на убой, — вновь нажравшимся в хлам и храпящим на диване. А вот с пьяным, но пребывающим в активной фазе папашей Северус не пересекался уже пару лет. Отвык.

Объяснение, почему в этот раз видеть не только последствия родительских скандалов, но и их самих в реальном времени было так тяжело, заключалось далеко не только в этом сомнительном «отвык».

В детстве он смотрел на родителей из какого-нибудь угла, сжавшись там от ужаса в едва различимый, слишком никчёмный по своим размерам и сути комочек, моля всех известных ему богов уже не об избавлении от гнёта, понимая всю тщетность таких просьб, а самозабвенно хныча о том, как бы не прилетело лично ему. А если не глядел на происходящее собственными глазами, то сидел запершись в комнате, прижавшись ухом к двери, обливаясь слезами, вздрагивая от каждого доносящегося с первого этажа сдавленного стона и вскрика, практически умирая от рисуемых жестокой фантазией картин.

Маленькая бесхарактерная сопля. Если своё право на существование его отец безнадёжно пропил, то сам Северус его, наверное, и не заслужил. Бесполезная жалкая тень. Настоящий Нюниус. Если смотреть с такой стороны, то он даже мог принять придуманное ему врагами прозвище.

Сейчас же, владея магией если не в совершенстве, то хотя бы на уровне, достаточном, чтобы уметь за себя постоять, Северус не мог смириться с бездействием. С него хватит. Он не желал снова становиться беспомощной тряпкой, о которую его отец с радостью вытрет ноги. Не желал возвращаться в детство, но в тот вечер, последний вечер уходящего лета, невольно почувствовал себя собой же, только лет на пять младше.

В тот день прогулка с Лили прошла если не замечательно, то как минимум лучшим возможным образом. Да, их обоих — Лили об этом не говорила, но он чувствовал, это буквально висело в воздухе, отрицаемое, но очевидное, — уже разъедала тоска: по свободным дням, друг по другу… Они оба знали, что в Хогвартсе всё будет иначе, но на несколько часов позволили себе об этом забыть. Шутили, смеялись, Лили, как всегда, очаровательно дурачилась… Северус чувствовал себя так невесомо, что ему даже казалось, будто он вот-вот улетит. Словно весь груз — ежедневная каторга у Краудена, которая едва закончилась и от которой никак не удавалось оправиться, сколько ни отсыпайся, злость на самого себя за то, что практически ничего и не добился собственными экспериментами, на то, что так упахивался, а в итоге, если смотреть объективно, практически ничего и не заработал, разом свалился с плеч…

Семейная сцена бескомпромиссным ледяным душем вернула в реальность, словно едва разжавшаяся пружина в груди сжалась вновь. И это напряжение бесконтрольно взорвалось, а сил сдерживать его просто не было.

Северус чувствовал себя смертельно уставшим. Всё лето он бегал от этого осознания, но сейчас, лишившись главной причины игнорировать собственное самочувствие — работы, больше не мог отрицать очевидное. Он не валился с ног, как бывало после пары бессонных ночей или даже одних особенно загруженных суток, не мечтал о сне. Просто бесконтрольно гудела голова, и мутная пелена спешно заволакивала сознание, стоило только закончить с какой-нибудь задачей. Если он, конечно, не успевал себя занять чем-то новым.

Вот и сейчас — рухнул на лавку, прислонился лбом к холодному стеклу, стремясь не только спастись от неизлечимой мигрени, но хотя бы на градус остудить бушующее внутри пламя, пусть и снова понимая, что это бесполезно: ночная прогулка на прохладном воздухе ведь не помогла. Голова стала стремительно пустеть, словно её содержимое выковыривали ложкой, мысли ворочались с каждым мгновением всё ленивее, стук колёс убаюкивал, постепенно погружая в сладкую дрему…

Другой стук, на этот раз в дверь, более отчётливый и наглый, оказал на Северуса совершенно противоположный эффект. Глаза распахнулись сами собой, но в первые мгновения ему даже показалось, будто он ослеп. Потребовалось проморгаться. Он почти уснул. Почти. А мог бы и поспать, если бы не некоторые… Чуть помотав чугунной головой, Северус прислушался. Было тихо. Может, показалось?

Зря надеялся. Стук повторился. Только теперь уже в дверь откровенно колотили. Северус взвесил все «за и против» и всё же поднялся. Кое-как снял заглушающие чары, настроенные на то, чтобы не слышать ничего, кроме того, что касалось взаимодействия вторженцев с дверью. И тут же об этом пожалел. Мало того, что нейтрализовывать заклинания, даже собственные, в разы сложнее, чем накладывать их же, а спросонья это и вовсе становится непосильной задачей, так ещё и к факторам, не способствующим концентрации, прибавилось недовольное бурчание индивидуумов, с которыми он надеялся не пересекаться до самого вечера. Пока Северус всё снимал, он успел щедро осыпать крепкими ругательствами и людей, и магию, а также получить на собственную голову парочку проклятий, слава Салазару, не подкреплённых магией.

— Пятнадцать минут, Снейп! — дёрнул ручку Эйдан и толкнул Северуса плечом, без спроса влетая в купе и усаживаясь у окна.

Северус, едва стоящий на ногах после изматывающего колдовства, невольно упал на лавку, но заставил себя сесть и принять непринуждённую позу. Показывать слабину было нельзя.

— Серьёзно, Снейп! — прорычал Мальсибер, вваливаясь в купе и садясь рядом с другом. — Ты бы ещё час заставил нас торчать под дверью!

— Решение торчать под моей дверью было целиком и полностью на вашей совести. Вернее, было бы, имейся у вас таковая.

— Ой, не начинай, Снейп! — Третий человек, которого Северус увидеть в этой компании не ожидал, замер на пороге купе.

Уильям был ровно таким, каким Северус его помнил: щуплый, с узким дрябловатым лицом, с тусклыми русыми волосами и рыбьими светло-серыми глазами. Наследник рода Уилкисов шагнул внутрь, чинно прикрыл за собой дверь, посмотрел на два свободных места рядом с Северусом, кинул полный презрения взгляд на полукровку и опустился рядом с более родовитыми сокурсниками, втиснувшись третьим на не такую уж широкую лавку, видимо решив, что в тесноте, да не в обиде⁽¹⁾. Снейп его потугам на соблюдение сословных рамок лишь ухмыльнулся.

— Уилкис? — удивился он. — Какими судьбами?

— Розье на собрании старост, — пояснил за Уильяма Эйдан.

— И вы решили, что втроём досаждать мне интересней?

— Нет, это просто Эйдану в голову ударило, а мы решили присоединиться, — фыркнул Мальсибер.

— Надеюсь, что в следующий раз Эйдану в голову ударит гвоздём… — проворчал Северус, отворачиваясь к окну.

Все трое вытаращились на него. Малкольм даже присвистнул.

— Северус, да ты сегодня само радушие! — рассмеялся Эйдан. — Чего так? Лето прошло не так, как ты предполагал?

— Лето прошло великолепно, — иронично хмыкнул Северус, поражаясь, как легко в этой компании ложь слетает с губ. Лили врать сложнее. — За целых два месяца я видел вас лишь единожды. Жаль, что это прекрасное время кончилось.

— Очень жаль, — покачал головой сочувственно Мальсибер.

— Что вам нужно? — спросил Северус, желая поскорее выпроводить сокурсничков. — Что-то не так с эссе?

Не то чтобы Северус в себе сомневался или ему было хоть какое-то дело до мнения клиентов, но это предположение было единственным рациональным, и он просто за него ухватился.

— Да нет, с ними всё в порядке, — махнул рукой Эйдан. Уильям и Малкольм, чуть погодя, кивнули. — Просто скучно.

— Вы не по адресу.

— Как раз нет! — ухмыльнулся Эйдан. — Расскажи нам, о великий зельевар, что ты изобрёл на этих каникулах!

— Могу перечислить, кого я за эти каникулы отравил. — Северус осклабился. — А могу этот список и пополнить: учеба же пока не началась, такая возможность ещё есть. Не хотите выступить добровольцами?

— Узнаю Снейпа, — фыркнул Малк. — Списки… Если хочешь дописать пару имён, дай мне какую-нибудь склянку, а я уже доставлю её содержимое до нужных людей.

— До кого? — заинтересовался Уилл.

— Да не знаю… — задумался Мальсибер, стуча себя пальцем по подбородку. — Можно близнецов Харрингтонов, отец этим летом говорил что-то нелицеприятное про их родителей… Или Эмилию Бауэрс, из-за неё орлы в прошлом году чуть не заграбастали кубок школы…

— Я за, — пожал плечами Уилкис. Полукровные пуффендуйцы и маглорождённая когтевранка входили в перечень его неприятелей. Очень объёмный перечень, к слову.

Эти два болвана, загоревшиеся своей прекрасной идеей, повернулись к Северусу.

— Тут уж как-нибудь без меня, — поднял он руки в жесте капитуляции. — Мои отвары из этой секции я на дегустацию предлагаю только вам. Эксклюзив.

— Какая жалость. Северус, тебе обязательно надо расширять круг любимых клиентов, — Эйдан нравоучительно поднял указательный палец.

— У меня их может быть только определённое количество. И участие посмертное, — ухмыльнулся Северус. — Так что если захочешь поспособствовать тому, чтобы круг моих клиентов обновился; думаю, ты догадываешься, чем можешь помочь. Так не будешь добровольцем?

— Нет, спасибо, Северус. — Эйдан осклабился. — Ты знаешь, кто будет старостой из наших девчонок?

— Откуда бы мне знать?

— Мы слышали, что Эванс назначили.

— И? — вскинул бровь Северус.

— Она тебе что, не рассказывала, кто на других факультетах?!

— С чего бы?

— Снейп, у тебя есть доступ к ценному источнику данных — гриффиндорской старосте. Если ты не будешь им пользоваться…

— То я не буду им пользоваться.

— Будешь! — Эйвери аж подпрыгнул на месте. — А иначе смысл тебе носиться с этой грязнокровкой?! Нет, серьёзно, мы четыре года этот идиотизм терпели, а сейчас в нём появился хоть призрачный смысл. Это твой долг перед факультетом…

— Даже если бы долг перед факультетом существовал, а не ты его выдумывал на ходу, Эйдан, ты серьёзно полагаешь, что знания обычной старосты хоть чем-то будут вам полезны? И серьёзно ожидаешь, что я буду докладывать тебе о том, что обсуждаю с Эванс?

— Слюнявые подробности можешь опустить, — фыркнул Эйвери.

— Что? — Северус почувствовал, как каменеют мышцы на руках, как пальцы сами сплетаются в замок на рукояти палочки.

— Нам не интересно, сколько раз твоя симпатичная — единственное её достоинство — подружка чихает за день, булку с какой начинкой выбирает на завтраке и чьи кости перемалывает в разговорах со своими соседками. Просто фильтруй, и если она станет говорить что-то полезное, делись с нами. Тебе же не нужно разъяснять, как пятилетнему, разницу между полезным и бесполезным, а, Северус?

Он уже был готов придушить Эйдана — не обязательно даже заклинанием, он бы и голыми руками справился: помешивание семигалонного котла неплохо развивает мышцы. И неясно, в чём заключалась природа этого желания — в его в последние дни обострившемся интересе к умерщвлению, в том, насколько оскорбительно было даже предположение, что он стал бы кому-то пересказывать их с Лили разговоры, в том, что Эйдан, похоже, видел больше положенного, больше, чем Северус сам в себе желал видеть, или в живущей внутри подспудной убеждённости, что он должен защищать честь Лили, порочимую сейчас вкрай обнаглевшим нахалом, любой ценой. Но от сладостного момента мести снова пришлось отказаться: дверь в купе отворилась.

Эван Розье, пробежавшись по ним цепким взглядом серо-зеленых глаз, мгновенно проанализировав ситуацию, расплылся в довольной белозубой улыбке. Наблюдение конфликтов доставляло ему искреннее удовольствие, а здесь, в их компании — компании людей, знающих его истинную сущность, — это удовольствие ещё могло быть и неприкрытым.

— Здравствуй, Северус.

Северус шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться и взять себя в руки.

— Розье, — кивнул он.

— Как прошло? — переключился на новоприбывшего Эйдан, чему Северус оказался несказанно рад.

— Неплохо, — пожал плечами Эван. — Только скучно немного…

Северус невольно напрягся. Скучающий Розье — не есть хорошо. Этот всегда найдёт чем развлечься. И очень не хотелось бы оказаться в роли его игрушки.

— Уилл, — обратился к Уилкису Эван, — я обещал тебе показать один артефакт, ты помнишь? Я бы мог сделать это и здесь, Северус выбрал отличное купе, но, к сожалению, оставил сам артефакт в нашем. Так что пойдём. — Он обвёл глазами остальных. — Вы тоже можете присоединиться.

Эйвери и Малкольм с энтузиазмом согласились, хотя по Эйдану и было заметно, что общение с Розье доставляет ему некоторый дискомфорт: зависть грызла.

Пока Розье, отойдя от двери и галантно выставив руку в ни к чему не обязывающем, но призывающем к действиям жесте, выпускал сокурсников наружу, Северус встретился с ним глазами. Эван явно ждал если не благодарности, то как минимум выражения признательности за избавление от навязанного общества. А Северус решил побыть неблагодарной свиньёй. Он не собирался даже повода давать Розье думать, что он чем-то тому обязан.

Когда и сам Эван покинул его обитель, Северус снова заперся, теперь уже не так навороченно, но тем не менее надёжно, наложил полные заглушающие чары, попробовал почитать, но в скором времени осознав всю бессмысленность этого занятия, отложил книгу и улёгся на лавке, позволяя звукам движущегося состава унести его в страну, в которой не было детей, плачущих в углу, уродов, превращающих жизнь собственных родных в ад, подростков, у которых вся жизнь — военная операция, подростков, которые подбивают других на предательство, и подростков, которым нужно выматывать себя полностью, чтобы просто иметь право хотя бы надеяться на что-то. В счастливую страну, где не было людей. И его самого никогда не будет.

 

Лили ёрзала на скамейке, сидя за гриффиндорским столом и нервно теребя прицепленный к школьной жилетке значок старосты. Вернее, копию значка. Хотя… На самом деле он был как настоящий. Этого нельзя, да и не нужно было отрицать: Ремус Люпин был отличным магом. И отличным же другом.

Лили нравилось с ним общаться: с Ремусом всегда было спокойно… и немного грустно. Последнего Лили не могла себе объяснить, но в глазах у её новообретенного напарника всегда читалась тихая, затаённая печаль. И на неё почему-то частенько накатывало несвойственное ей меланхоличное настроение в его компании. Такое не происходило с ней даже рядом с вечно пессимистично глядящим на жизнь Севом.

А ещё Лили постоянно ловила себя на том, что невольно откровенничает с Ремусом. Он всегда слушал молча, и в его янтарных тёплых глазах светилось понимание. С ним прямо инстинктивно хотелось говорить. А может, это просто у неё была душа нараспашку.

Ей, наверное, стоило бы об этом хорошенько поразмыслить, но такой возможности у неё сейчас просто не было. В зал лишь минуту назад ввели будущих первокурсников, и у Лили сердце заходилось от волнения за них. Она сейчас переживала за сбившихся в кучку малышей чуть ли не сильнее, чем волновалась перед собственным распределением, стоя на их месте четыре года назад. И сама не могла объяснить себе причину столь бурных эмоций.

Впрочем, она себя сегодня вообще не понимала. Забыть значок, вспомнить об этом только в поезде… Кошмар. Было ли разве что-то удивительное в том, как ужасно она боялась этой прекрасной ответственности: стать первым помощником для юных волшебников и волшебниц, первым их проводником в удивительный мир, каким являлся Хогвартс! Стать им опорой и старшей подругой, помогать не потеряться ни в физическом, ни в душевном плане…

Лили помотала головой, прогоняя из неё напыщенные фразы профессора Косекансус. Как раз начиналось распределение. Профессор Макгонагалл развернула список и четко прочла:

— Бёрк, Бенедикт!

Чернявый пухлый мальчик, чуть дрожащим шагом, но с гордо вскинутым подбородком прошествовал к табурету. И Лили совершенно не удивилась, когда Шляпа огласила свой вердикт.

Новая гриффиндорская староста была одной из немногих со своего факультета, кто поздравлял этот дом с пополнением. Факультеты в этом году, видимо, решили даже более явно показывать своё отношение друг к другу. Привстав со своего места и бегло обежав глазами слизеринский стол, Лили легко отыскала за ним Сева. Друг сидел практически напротив. В Большом зале они всегда располагались именно так. Она — чтобы улыбаться или корчить ему рожицы без всякой на то причины. Он — чтобы смотреть на неё в такие моменты как на сумасшедшую.

Впрочем, сейчас Северус в её сторону и не глядел. И ра́вно не был увлечён наблюдением за распределением, хотя его софакультетники рукоплескали, празднуя появление нового родовитого, а следовательно, полноправного члена их семьи. Со скучающим видом друг буравил глазами потолок, словно надеясь, что магическая проекция неба сейчас разразится громом, начнётся ливень, бесчисленные капли застучат по длинным столам и пустым пока золотым блюдам, а особенно везучим студентам прилетит в затылок молнией.

Тихонько прыснув, развеселённая собственными мыслями, Лили опустилась на своё место и вернулась к наблюдению за распределением. Одна очаровательная кудрявая крошка в чересчур больших для неё очках побежала к «орлам». Ещё двое малышей отправились к «барсукам». И, наконец, новый «львёнок»!

Лили вскочила и замахала рукой, чтобы маленькая блондиночка с вздернутым носиком и такой же, как у неё самой, россыпью веснушек, её увидела. Та чуть дрожаще ей улыбнулась, робко подошла, а Лили, похлопав по лавке рядом с собой, где предусмотрительно попросила софакультетников оставить место, и поняв, что девочка садиться рядом с ней боится, взяла её за ладошку и потянула к себе. Та осмелела и наконец уселась.

— Всё хорошо, Грейс. Я — Лили Эванс, староста Гриффиндора. Добро пожаловать на Гриффиндор. — Она мягко растрепала золотистые кудри малютки, сжавшейся от страха и доверчиво к ней приникшей. Видимо, распределение стало для той серьёзным испытанием. — Всё хорошо.

— Эванс, я сейчас так мечтаю помолодеть на четыре года, — засмеялся Джеймс Поттер: Мародёры сидели практически напротив неё. — Это же даст мне возможность тебя пообнимать!

— Тебе бы лучше повзрослеть, Поттер, — отмахнулась Лили от этой непонятной фразы, приглаживая непослушную гриву первокурсницы.

Грейс так и просидела всё распределение, не отлипая от Лили, но когда шляпа определила на Гриффиндор Джили Шаффик, оживлённо заболтала с одногодкой — похоже, девочки успели познакомиться и даже сдружиться в поезде.

Когда директор поднялся, зал затих, как по команде.

— Добро пожаловать, мои дорогие! — улыбнулся Дамблдор. — Надеюсь, вы привезли с собой не только учебники, но и хорошее настроение. А если нет — предлагаю поискать его в десерте. Говорят, в этом году особенно удался лимонный пирог. Или малиновый?.. Неважно. Главное — еда, как и жизнь, лучше, когда разделяешь её с другими. Приятного аппетита!

Лили выдавила из себя вежливую улыбку. Директор Дамблдор чем-то напоминал ей бабушку Стейси — её родственницу, которой пару лет назад диагностировали скудоумие. С ней Лили, как бы неловко себя ни ощущала, была вежлива, пробовала говорить, не желая показаться грубой или чувствовать себя бессердечной. С директором было так же — Лили знала, что человек он хороший, много читала о его великом таланте к магии и не менее великих поступках, но его чудаковатое поведение создавало у неё в голове некоторый диссонанс.

Блюда наполнились всевозможными яствами. Лили обычно не придавала еде особого значения, но сегодня почему-то ела и ела не переставая. На стрессе, видимо. Поймав себя на этой мысли, Лили, естественно, прекратила насиловать свой желудок и остаток вечера просидела, потягивая морковный сок из золотого кубка и обсуждая с подругами то, что они ещё не успели обговорить в купе.

Когда ребятишки обзевались и уже начали канючить, Лили и сама осознала, что и ей недолго до дрёмы, сытая сонливость давала о себе знать, директор поднялся вновь. И Лили поняла, что слышит его слова, но не понимает их значения, лишь смотрит со своего места, как поблёскивают в свете тысячи свечей полумесяцы очков, как сверкают удивительно теплые, лучащиеся радостью льдинки за ними.

— …Напоследок я хотел бы добавить пару слов, не касающихся непосредственно школьных будней. — Директор покончил с привычным перечислением школьных правил. — В древнем Риме существовала традиция: когда полководец возвращался с триумфом и толпы ликовали, за его спиной всегда стоял раб, который шептал ему на ухо: «Memento mori» — «Помни о смерти». Чтобы слава не вскружила голову, чтобы триумфатор помнил о бренности всего сущего. Древние римляне… были очень серьезными людьми. А мы с вами — не такие. И поэтому я скажу вам так: «Memento vivere». Помните, что вы живые. Живые — значит, можете ошибаться, падать, вставать, есть сладкое на ночь и проигрывать в шахматы тому, кто младше вас на пару лет. Помните, ради чего вы встаёте по утрам. Например, чтобы помогать другим. Или ради завтрака. Впереди нас ждет учебный год, богатый, как я надеюсь, на новые знания и неожиданные открытия. Вам многое предстоит понять и приобрести. Но самое главное — не потеряйте самих себя. Живите. И не забывайте высыпаться. Все по спальням!

Когда последняя фраза отзвучала, Лили была готова устроить себе ложе прямо на месте за столом. И всё же она заставила себя встать: как староста, первую свою задачу уж она выполнит идеально, благо та не такая сложная.

Первокурсники послушной сонной вереницей поплелись за ней по коридору, а Ремус контролировал, чтобы ни один из них не засопел на ходу, не отбился по пути и не споткнулся на лестнице. В итоге их утинная семейка доплыла до гнезда без казусов, осилив и пороги, и бурное течение замковых переходов в так называемые часы пик, один из которых, несомненно, был сейчас. Пересчитав едва держащихся на ногах детишек, порадовавшись, что транспортировка прошла успешно, попрощавшись с Ремусом и пожелав тому приятных снов, Лили повела юных гриффиндорок в их новую спальню.

Расчёсывая перед сном волосы, глядя в окно на Чёрное озеро и слушая, как часы на стене встречают полночь, Лили думала о том, что сегодня не просто покинула дом, а перебралась в другой, не менее родной и любимый.

---

1) Английская аналогия — «the more, the merrier».

Вернуться к тексту

Лили, конечно, знала, что год ей предстоит не из лёгких, но она и представить себе не могла, что ей суждено будет прочувствовать это в первый же день. Чугунная голова, больше не подвластная импульсам находящегося в ней мозга, напрочь отказывалась отрываться от подушки, словно притягиваемая магнитом. И Лили была искренне благодарна Ребекке, когда та, осознав, что слова «вставай, Лили», «ты же теперь староста, Эванс», «первачки ждут» не оказывают на неё ровно никакого влияния, запустила в неё ледяной поток воды с помощью «Агуаменти». Была благодарна, но в первые минуты насильного бодрствования, вероятно, казалась злее — и опаснее — мантикоры.

Впрочем, и через полчаса настроение было не ахти. Надо ли говорить, что малыши, когда она ледяным тоном приказала им следовать за ней на завтрак, не узнали в ней вчерашнюю добрую фею и следовать куда-либо категорически отказались. Только увидев их перепуганные лица, она наконец проснулась по-настоящему, и миру вновь была представлена сияющая праведностью и блеском фальшивого значка — Игнис уже улетела за настоящим, но ожидать её возвращения следовало ещё не скоро — Лили Эванс.

Впрочем, блеск живо поугас, когда, отведя первокурсников на первое занятие и перепоручив их на все следующие перемены сэру Николасу, Лили поняла, что не успевает на трансфигурацию. На первый, Мерлин, в этом году урок. Какая из неё идеальная староста? Такими темпами не то что значка — места в школе лишат!

На урок она, как ни мчалась по коридорам, как ни задыхалась в процессе бега, так и не успела. Звонок поймал её в коридоре третьего этажа, когда ей следовало находиться уже на четвёртом, и загнанное сердце тяжёлым, уходящим в пятки набатом застучало в ушах. Чуть не влетев в нужную дверь, Лили в последний момент затормозила и прижалась разгорячённым лбом, на котором уже — черт! черт! черт! — начал собираться пот, к холодной стене. Вытерла лицо всегда хранимым в кармане школьной юбки носовым платком. Пару раз рвано вдохнула-выдохнула, совершенно не восстановив этим безнадёжно сбитое дыхание, и, постучав, вошла в кабинет, обещавший стать ей эшафотом.

Профессор Макгонагалл стояла у доски, и при появлении Лили её глаза за очками угрожающе, практически по-звериному блеснули. Игра в кошки-мышки началась.

— Мисс Эванс. — Голос декана мог бы заморозить озеро. — Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам.

— Профессор, я… — Лили судорожно сглотнула. Вернее, попыталась сглотнуть. Чёртовы нервы. — Первокурсники… Я отводила их на урок и…

— Как ни прискорбно мне это делать, когда год едва начался, я лишаю Гриффиндор двух баллов. Садитесь, мисс Эванс. — Макгонагалл указала на свободную первую парту, находящуюся под прицелом взглядов всех без исключения софакультетников и пуффендуйцев, а главное — сурового профессора. — И постарайтесь впредь планировать своё время тщательнее. Староста подаёт пример пунктуальности, а не демонстрирует опоздание на пять минут.

Лили могла поклясться, что, приложи её кто сейчас к гербу факультета, она бы с ним слилась цветом. Щёки жгло нещадно. На пути к злосчастному месту она столкнулась глазами с сочувственно и виновато глядящим на неё Ремусом и коротко улыбнулась, показывая, что не держит обиды. А держать-то было и не за что: вчера сама сказала, что хочет отвести малышей лично и что в этом деле помощник ей не нужен. А если бы и не сказала… Разве была бы в этом польза? Факультет потерял бы вдвое больше баллов, а профессор, возможно, ещё и решила бы, что они просто заболтались и опоздали именно поэтому, а так несложно было и на отработку нарваться. За четыре года на Гриффиндоре Лили прекрасно уяснила, пусть и прочувствовала это на себе не так много раз: декана злить нельзя.

— А теперь, — Макгонагалл обвела класс ледяным взглядом, задержавшись на Лили дольше, чем на прочих, отчего у той по спине пробежал рой мурашек, — когда все наконец-то в сборе, мы можем продолжить. Как я уже говорила, этот год для вас, пятикурсников, не просто очередной год в стенах Хогвартса. Это год, когда вы начинаете готовиться к экзаменам, которые во многом определят ваше будущее.

Она сделала паузу, давая своим словам упасть на головы учеников. Кто-то сзади, видимо раздавленный этим грузом, тяжело вздохнул.

— Да-да, мистер Флетчли, я понимаю ваш энтузиазм. — В голосе Макгонагалл мелькнула тень иронии. — Но факт остаётся фактом: СОВ по трансфигурации — один из самых сложных экзаменов. И если вы надеетесь сдать его достаточно хорошо, чтобы продолжить обучение у меня в следующем году, используя те же методы, что и на предыдущих курсах, вы глубоко заблуждаетесь.

Она взмахнула палочкой, и на доске появилось расписание.

— До мая вы должны не только освоить программу, но закрепить всё пройденное ранее. Я всегда говорила вам, что вы работаете на своё будущее. Посмотрим, как хорошо вы трудились эти годы. Сейчас вам может казаться такой объём работы непосильным, но при должном упорстве возможно всё. Тем более вам намного проще, чем многим поколениям студентов до вас. Ещё десять лет назад к СОВ студенты готовились полностью самостоятельно, на занятиях только изучая новое. Я же, как и другие профессора, предлагаю вам свою посильную помощь. Мы с вами начнём с повторения основ, но не питайте иллюзий — объём материала будет расти с каждой неделей. Домашние задания, дополнительные пособия, практические работы — всё это теперь не просто рекомендации, а необходимость.

Лили старательно вникала, впитывала каждое слово профессора, хотя в голове гудело от недосыпа. Это всегда становилось платой за возвращение в Хогвартс: летом она, казалось, впадала в настоящую спячку — отсыпалась ежедневно, и переход к школьному ритму давался болезненно. Бедные медведи, как им, наверное, каждый год тяжело…

Макгонагалл, пока Лили увлеклась размышлениями о проблемах животного мира, меж тем продолжала наседать со сложностями школьного:

— Ваши экзаменационные работы будет проверять совет экзаменаторов из Министерства. Я не смогу повлиять на их решение. Единственное, что вы можете сделать, — это подготовиться так, чтобы им не к чему было придраться. Стресс не станет оправданием плохих результатов. Хотя, если вам покажется, что вы не справляетесь, всегда можете обратиться ко мне. Или к мадам Помфри. — Она ещё раз обвела взглядом класс, словно оценивая, окажутся ли среди присутствующих такие смелые, что обратятся за поддержкой к ней, а не к милой школьной целительнице. И вновь её глаза остановились на Лили. Теперь окончательно. — Мисс Эванс, я надеюсь, ваши обязанности старосты не помешают вашей успеваемости. Вы всегда были одной из лучших, и было бы обидно, стань этот год исключением.

Лили кивнула, чувствуя, что тревога из-за предстоящих экзаменов начинает грызть её уже сейчас. Может быть, она действительно как-нибудь воспользуется советом декана и обратится к мадам Помфри. Когда у неё совсем поедет крыша.

Профессор, слава Мерлину, скоро отвернулась от Лили и сейчас выполняла короткие пассы палочкой, под действием которых на доске появлялся лаконичный конспект темы, наверное, трёхлетней давности. Наконец почувствовав уверенность — всё-таки трансфигурация была её любимым предметом, — Лили спокойно встала из-за парты и вместе со всеми пошла за необходимыми для практики заготовками.

Следующие полтора часа пролетели незаметно. Лили выполняла одно преобразование за другим, делилась советами со стоящими рядом ребятами, у которых всё шло не так гладко, и всё время чувствовала на себе взгляд профессора, весь урок продолжающей их запугивать, в особенности учеников своего факультета. Хотя Поттер с Блэком на все её замечания отвечали легкомысленными шутками, и Лили невольно завидовала их спокойствию.

Когда прозвенел звонок, Лили спешно собрала сумку и уже почти выбежала из изрядно потрепавшего ей нервы этим утром кабинета, как…

— Мисс Эванс, задержитесь на минуту, — поймал её у самого выхода отрывистый приказ.

Лили замерла, разрываемая на части совестью и странным, несвойственным ей обычно желанием сделать вид, будто ничего не услышала. Совесть в немом внутреннем сражении победила.

Пуффендуйцы потоком обтекали её, Марлин и Бекки коротко сочувственно сжали пальцы, пообещав дождаться, и вышли в коридор. Через полминуты она осталась в кабинете наедине с профессором.

— Я хотела поговорить с вами о вчерашнем вечере, — начала Макгонагалл без предисловий. — Я видела, что вы отлично справились с первокурсниками за столом. Да и сэр Николас очень тепло отзывался о вас.

— О… — Лили выдохнула с облегчением. — Спасибо, профессор.

— Но это не отменяет того факта, что сегодня вы опоздали на мой урок. — Макгонагалл оставалась собой, и проблески тепла у неё если и случались, то всегда были мимолётны. — Я знаю, что на вас свалилось много новых обязанностей. Но именно поэтому вы должны быть организованнее. Вы подаёте пример. Первокурсники будут смотреть на вас и учиться. Ваша рассеянность может передаться и им.

— Я понимаю, профессор. — Лили опустила голову. — Это больше не повторится.

— Надеюсь, мисс Эванс. И у меня к вам ещё один вопрос… Что случилось с вашим значком?

Лили пожелала провалиться сквозь землю или аппарировать куда-нибудь в Австралию — пусть она пока вообще не умела этого, пусть перенос на столь далёкие расстояния был невозможен, пусть из Хогвартса аппарировать было нельзя. Какая она, Лили, наивная дурочка! Конечно, Макгонагалл заметила! Столько лет занимаясь трансфигурацией, она непременно на глаз умеет определить, поддавался ли предмет магическому воздействию…

— Я… Я… — Воздуха в лёгких стало не хватать, и Лили невольно задумалась, насколько странно будет сейчас по такому поводу словить паническую атаку. — Я просто забыла его. А Ремус сделал мне копию своего.

Вытолкнув из себя эти слова, Лили замерла, ожидая кары.

— Вот как… — пробормотала Макгонагалл озадаченно.

— Я уже написала родителям, они пришлют мне его с совой, — оправдалась Лили.

— Это хорошо. Но… мисс Эванс, вы точно в порядке?

— Ась? — Поражённая откровенной участливостью обычно ледяной преподавательницы, она широко распахнула глаза.

— Обычно вы демонстрируете верх собранности, мисс Эванс, — пояснила профессор. — У вас всё в порядке?

Лили почему-то отчаянно захотелось сказать, что нет. Но она не стала поддаваться сиюминутному порыву.

— Да, всё хорошо. Я исправлюсь.

— Буду надеяться. Не опоздайте на следующее занятие, старосты должны зарабатывать факультету баллы, а не терять их. И… вы на сегодняшнем занятии заслужили три, прекрасная работа.

Из кабинета Лили вылетела на одном вдохе.

— Держите меня семеро, — выдохнула она, повисая на Марлин. — Я сейчас упаду.

— Нас тут только двое, — фыркнула подруга. — Поттера позвать?

— Не надо. — Ноги быстро вернулись к рабочему состоянию. — Что у нас сейчас?

— Травология.

Лили едва подавила в себе желание застонать от отчаяния.

— Побежали.

И понеслась сама — вниз, по пролётам, на улицу. К теплицам.

Свежий сентябрьский воздух опалил лёгкие, но Лили вдохнула его с благоговейным трепетом. Влажный после вчерашнего дождя, гнавшего студентов на праздничный ужин, он пах мокрой травой и благоухал ароматами последних цветов ушедшего только позавчера лета. Наслаждаться атмосферой было некогда. До теплицы они с девочками всё-таки позволили себе идти шагом: больше можно было не бояться опоздать. А звон колокола они услышали готовыми к уроку и уже пять минут внезапно образовавшегося по-настоящему свободного времени обсуждающими прошедшее занятие, которое, оказывается, морально тяжело далось не только Лили.

Лили надеялась, что хотя бы на уроке у профессора Спраут ей удастся выдохнуть — та обычно никогда не давила на них, и её занятия проходили удивительно комфортно, но ожиданиям Лили в это утро не суждено было оправдаться. Похоже, вообще никаким.

Обычно мягкая, добрая преподавательница буквально на них накинулась. И вдвое больше доставалось барсукам — в конце концов, травологию вела именно их декан.

Профессор Спраут сперва попробовала дать им практику, заставив собирать гной бубонтюбера, но после первых трёх глупо полученных ожогов и, разумеется, трёх же наложенных повязок отобрала у них горшки и заставила конспектировать технику безопасности. Прямо на лабораторном столе. Прямо стоя. К концу занятия обычно жизнерадостной Лили хотелось умереть.

— Не кисни, Лилс, справимся, — похлопала её по плечу Марлин, отлично считавшая настроение Лили по выражению лица и полностью его разделявшая.

— Сомневаюсь, — фыркнула Лили.

— Почему все такие невнимательные? — бесновалась Бекки. — Да я эту технику безопасности назубок знаю! Наизусть могу рассказать! Почему всех заставили её переписывать, я же могла бы…

— Бекки, просто не все такие одарённые, как ты, — улыбнулась Марлин. — И не все такие помешанные на травологии. А правда наизусть? Что в таком случае гласит двадцать пятый пункт?

— Это образное выражение, — проворчала Ребекка. — Что у нас по расписанию?

— Сдвоенное зельеварение, слизерин, — отозвалась Марлин, читая выданное им утром расписание. — Эй, Лилс, ну это же твоё любимое зельеварение, ты чего…

Лили просто повисла на плече подруги и уткнулась в него лбом.

— Лилс, у нас обед, я не хочу его пропустить.

Лили послушно оторвалась, но, когда подруги пошли вперёд, осталась на месте.

— Ну ты чего? — Ребекка, разом смягчившись, подошла и взяла её ладонь в свою.

— Оставьте меня здесь, — попросила Лили, мягко высвобождая руку и оборачиваясь к ним спиной, глядя на, как и всегда, чарующие шотландские пейзажи.

— Чтобы это дотянуло до драматичного монолога, тебе придётся ещё поработать над интонацией, — фыркнула Марлин. — Пойдём, поешь, и жизнь сразу перестанет казаться такой безнадёжной, староста ты наша.

Еда и вправду немного помогла, но в подземелья всё равно спускаться не хотелось, ноги шли неохотно. Сложно было погружаться всё ниже и ниже, когда мечтала Лили невесомою птицею вырваться из замка и воспарить, помчаться вверх, вверх, в холодное, покрытое тучами небо, туда, где далеко-далеко пряталось солнце. Но занятия никто не отменял только по причине студенческих «хочу». И «не хочу» тоже.

Сев был уже на месте — за их извечной первой партой, которую они занимали с самого первого курса, когда у обоих глаза горели при одной только мысли о зельеварении… Впрочем, Северус этого огня так и не растерял. Выглядел друг примерно так же, как Лили себя чувствовала, и от этого почему-то было не грустно — хотя должно, наверное, было бы, другу ведь плохо! — а очень хорошо. Настоящий островок нормальности.

Они только и успели, что обменяться тихими приветами и одинаково замученными улыбками, как в кабинет вошёл профессор Слизнорт, явно спешащий с обеда — приёмы пищи не пропускались им никогда, — и начался третий круг ада.

— Ох, дорогие мои, — начал профессор Слизнорт, — вам в этом году предстоят первые серьёзные экзамены, это большая ответственность…

Лили подумала, что сейчас потеряет сознание, как из сладкого состояния полунебытия её вывели лёгкие подёргивания за рукав. Она открыла глаза и повернулась к Севу. Тот смотрел на неё, и в непроглядной черноте его зрачков читалось абсолютное понимание её состояния. А может, создавалось такое ощущение оттого, что она видела в них своё отражение — слишком измученное, совершенно на неё не похожее, словно искривлённое трансфигурированным неумёхой зеркалом.

— Ты будешь в словесную цепочку на листочке или я почитаю? — спросил Сев абсолютно серьёзно.

— Ты… предлагаешь поиграть? — Она состроила максимально удивлённое выражение лица. — Вместо учёбы?! Ты, Северус, который спит с учебниками в обнимку, предлагаешь мне играть на уроке? На зельеварении?

— Во-первых, я не сплю с учебниками, что за варварское отношение к книгам, — фыркнул Северус, но в уголках его губ дрогнуло что-то подозрительно напоминающее улыбку. — Во-вторых, я не помешан на учёбе, и лучше умру, чем ещё хоть слово услышу про СОВ.

— Ого. — Лили приподняла брови. — А что у тебя за уроки были?

— Астрология и чары. С Когтевраном. — Северус скривился. — Первое ещё было терпимо, насколько астрология вообще поддаётся столь лестному определению. Но ты только представь, что Флитвик на втором уроке устроил! Нет, я, конечно, уважаю его, но, Мерлин… А потом началось это. — Он замолчал, красноречиво закатив глаза.

— Что? — не поняла Лили.

— Что?! — передразнил Северус. — Да даже твоей фантазии не хватит и на половину тех вопросов, которыми орлы его завалили. «Что будет, если за день до экзамена я заражусь драконьей оспой? А если в библиотеке на всех не будет хватать столов?» — Он изобразил писклявый голос. — «А что, если моя палочка вдруг прямо на экзамене превратится в лукотруса?» — Северус схватился за голову. — Два часа, Лили. Два часа этой пытки.

Лили зажала себе рот, чтобы не расхохотаться. Ей было искренне жаль Северуса, но его негодование выглядело таким… уютным.

— Я тебя умоляю, — фыркнула Лили, справившись с собой. — Я выслушала две лекции от деканов — Макгонагалл и Спраут. И как-то выжила.

Северус посмотрел на неё так, словно она только что призналась, что в одиночку сразилась с драконом и победила. Лили не выдержала и тихо захихикала, благо профессор сейчас в конце класса рассказывал одну из своих бесчисленных историй какой-то слизеринке, а все остальные студенты без зазрений совести шептались, слишком занятые друг другом, чтобы обращать на неё внимание.

— Третью лекцию я не вынесу. — Лили вытащила из сумки листок и подтолкнула его к другу. — Так что да, я буду в словесную цепочку. Хотя играть, сидя за первой партой, будет тяжеловато. Для таких операций практика нужна, а мы за лето наверняка в навыке потеряли.

— Пустяки, — отмахнулся Сев.

Лили пришла в голову интересная идея, и она, не смея себя остановить, наклонилась к уху друга. Тот вздрогнул, но не отстранился — хорошо, что палочкой не ткнул.

— Давай писать про окружающих гадости? Это же так весело.

Лили отодвинулась и с надеждой заглянула ему в глаза. Там плясали черти.

— Я не идиот, чтобы отказываться от компромата на святую гриффиндорскую старосту, — ухмыльнувшись, прошептал Северус.

— Так у меня же тоже будет компромат?

— Твой будет бесполезен: люди и так знают, что я о них думаю. В общем, я за. Только не смейся слишком громко, когда я напишу что-нибудь смешное.

— А ты умеешь писать смешное? — спросила Лили, чтобы его позлить, хотя прекрасно знала ответ.

— Увидишь.

Они склонились над партой, делая вид, что сосредоточенно изучают рецепт. На самом деле Сев уже строчил что-то на листке.

Лили покосилась на его летящий сложный почерк, который за эти годы она научилась разбирать с удивительной лёгкостью, и улыбнулась. В этой игре было что-то успокаивающее, словно лето и не кончалось. Словно они снова сидят в её комнате или на пледе в парке, и весь мир где-то далеко.

Сев подтолкнул лист к ней.

«Как думаешь, у Слизнорта есть специально модифицированные чары, которые срабатывают, если его истории из жизни прерываются больше чем на пять минут?»

Лили улыбнулась своим мыслям и поспешила запечатлеть их на бумаге.

«Определённо. Когда они срабатывают, включается сигнал тревоги и вся школа срочно эвакуируется».

Поджатые с очевидной целью — сдержать смех — губы Сева стали для неё величайшей наградой.

«Нет, в такие моменты школа просто заполняется сиропом. Для сохранения атмосферы», — чиркнул он ей.

Лили фыркнула. Да, речи профессора Слизнорта часто были… слишком приторными.

«А каким сиропом? Ананасовым?» — уточнила она, помня вкусы профессора.

«Апельсиновым. Это орудие массового поражения аллергиков».

Лили снова пришлось зажать себе рот, потому что иначе это становилось выше возможностей её выдержки. Сев едва заметно усмехнулся и вновь наклонился над злосчастным листком, а Лили отчётливо осознала, что рискует сегодня умереть от сдерживания смеха. Или убить, заставив сдерживать смех друга.

Они менялись листком каждые полминуты, пока профессор увлечённо разговаривал с другими студентами, и Лили неожиданно поймала себя на мысли, что ей впервые за день… легко. Словно не существовало в этом мире СОВ, а выговор профессора Макгонагалл ей приснился. Словно Сев — этот невозможный отшельник — не закроется, не спрячется в свою раковину, едва только появится хоть малейшая на то причина. Словно всё было хорошо.

Но идиллия продлилась недолго.

 

Слизнорт что-то вещал. Что-то про важность СОВ, про экзаменаторов, какую-то привычную ересь про его бывших студентов, когда-то превосходно сдавших экзамены, а сейчас составляющих собой цвет магического сообщества. Джеймс не слышал ни единого слова. Всё его внимание было приковано к первой парте. К ним.

Эванс со Снейпом сидели так близко, что их плечи практически соприкасались. Гриффиндорка и слизеринец. Невозможная пара. Дерзкий вызов. Вызов вечным постулатам Хогвартса. Миру. Лично ему.

Они то и дело поворачивались к друг другу, Эванс забавно дергалась, тряслась, словно от подавляемого смеха. А иногда не сдерживала задорного хихиканья… Это выглядело забавно и по-своему очаровательно — вечно правильная и немного занудная девчонка, ведущая себя как ребёнок. Нравящаяся ему до одури девчонка…

Это выглядело забавно и очаровательно. Вернее, выглядело бы, веди себя Эванс подобным образом с кем угодно, кроме Нюниуса. Но она такой была именно с ним.

Джеймс знал, что по природе своей любопытен, но ни один вопрос в жизни не мучил его так, как тот, что вертелся в голове сейчас: «Что происходит?» Но куда важнее был вопрос: «Как это остановить?». Потому что, если это продолжится, Джеймс рисковал умереть от разрывающей его в клочья ревности.

— Что такое? — полюбопытствовал Сириус, заметив кислое выражение его лица.

— Нюниус и Эванс, — пояснил Джеймс, как будто этого было достаточно.

Сириус перевёл взгляд на нужную парту, а потом вновь повернулся к Джеймсу. Ухмыльнулся, конечно. Он никогда не упускал возможности подколоть.

— Сохатый, кажется, твои шансы на Эванс стремительно падают. И это, возможно, к лучшему. Зачем тебе девушка, которой нравятся склизские уроды?

— Да иди ты… — огрызнулся Джеймс, но взгляда от проклятой парочки не отвёл. — Никто ей не нравится.

Он смотрел, как Эванс склонилась над партой, а потом как повернулась к Нюниусу и улыбнулась ему такой улыбкой, что у Джеймса внутри всё перевернулось. Реакцию Снейпа было не видно, но, судя по непривычно расслабленной позе, происходящее ему явно нравилось. А как такое вообще могло не нравиться?

— Готов поспорить, что он улыбается, — выдавил Джеймс, чувствуя, как внутри закипает что-то очень похожее на возмущение вселенского масштаба. — Мерлин, улыбающийся Нюниус. Это вообще законно?

— Определённо нет, — хмыкнул Сириус. — Надо бы вызвать авроров.

Джеймс раздражённо выдохнул и устало лёг на скрещенные на парте руки. И даже тут треклятые образы, которые, видимо, не будут теперь отпускать его и во снах, превращая те в кошмары, не спешили уходить. Он как наяву видел вновь чему-то веселящуюся Эванс. Веселящуюся с Нюниусом. Невыносимо, невыносимо…

— Да ладно, не хнычь, Сохатый. — Сириус ткнул его локтем в бок. — Когда пойдём в библиотеку за дополнительными пособиями по трансфигурации — помнишь, Рем запретил нам практиковаться в анимагии, пока мы не прочтём ещё пару штук? — заодно поищем тебе книгу «Как завоевать сердце неприступной гриффиндорки за пять простых шагов».

Джеймс хмыкнул, но даже шутка Сириуса не смогла его растормошить.

Сидящий впереди них Ремус качнулся на стуле назад и, повернув к ним голову, прошипел:

— Если вы, два идиота, не понизите голос на пару тонов, наше маленькое предприятие станет достоянием общественности. А мы, между прочим, на смежном занятии со Слизерином.

Сириус наклонился вперёд, к самому уху Рема:

— Лунатик, мы и так говорим предельно тихо, это всё твой звериный слух.

Ремус резко перестал качаться на стуле и сел как полагается прилежному ученику и старосте — явно чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Внимание Джеймса вновь — это определённо было неизбежно — оказалось привлечено треклятой парочкой. Только на этот раз это Снейп повернулся к Эванс. Сальные патлы мотнулись, скрывая его лицо, но Джеймсу было всё равно. Он уже не смотрел на своего врага, который раньше был школьным, а теперь становился кровным. Потому что Эванс — глупая, глухая и слепая, иначе объяснить, какого дракла она позволяет Нюниусу находиться рядом с собой, было просто невозможно, — зажала себе рот ладонью, явно чтобы не рассмеяться. Что. Этот. Урод. Ей. Сказал. О чём? Может, о нём? Наверняка. Снейп точно пользуется любой возможностью, чтобы выставить его, Джеймса, идиотом перед Эванс.

— Кстати, о шагах, Бродяга, — неожиданно для самого себя сказал тихо Джеймс, и походило это на что-то среднее между шипением и рычанием. — Я думаю, в отношении Эванс надо действовать решительнее.

Сириус посмотрел на него как-то сочувственно, но Джеймс не понял этого взгляда.

— Ты безнадёжен, Сохатый.

И тут, к сожалению, Слизнорт вспомнил, что он вообще-то на работе.

— На сегодняшнем занятии вы сварите мне умиротворяющий бальзам, чтобы я мог понять, кому из вас понадобятся дополнительные занятия. Верю, что таких окажется немного: ваш курс всегда показывал прекрасные результаты, и одно лето не могло ничего изменить.

Слизнортовское «верю» можно было с лёгкостью переводить с английского на английский как «надеюсь». Старый морж просто не хотел тратить на них своё время.

Джеймс отправился за ингредиентами. В начале кабинета хранились иглы дикобраза и корень валерианы, и это показалось ему достаточным поводом для того, чтобы пройти мимо парты Эванс и Нюниуса. И остановиться там.

Эти двое… переписывались. И Эванс выглядела счастливой. Мерлин, счастливой. Джеймс имел сомнительное удовольствие наблюдать на её лице во время первых двух занятий целый калейдоскоп эмоций, сегодня бывших на удивление минорными. А сейчас она сияла. Сидя с Нюниусом.

У Джеймса внутри что-то болезненно напряглось. Видеть, как Эванс якшается с этим порождением тьмы и ещё смеет думать, будто общение это идёт ей на пользу, было невыносимо.

Его присутствие не оставалось тайной, тем более что он сейчас и не скрывался. Впрочем, Снейп бы почувствовал его присутствие и под мантией-невидимкой.

— Проблемы, Поттер? — встал из-за парты слизеринец.

Улыбка, блуждавшая у Эванс на губах, пока она что-то увлечённо строчила на листе пергамента, померкла, когда она подняла глаза на Джеймса. В глазах загорелась насторожённость.

Вот это и было самое обидное. Для Снейпа у неё улыбка была. Для него — только это.

— Эванс! — вырвалось непроизвольно у Джеймса, которому в этот момент абсолютно плевать было на присутствие Нюнчика. В этом мире не существовало никого, кроме Эванс. — Он же на тебя плохо влияет!

Это прозвучало ужасно мелочно и глупо. Конечно, глупо. Но внутри всё кипело. Он хотел её образумить, защитить от Нюниуса, готов был даже прогнать Сириуса и уступить место друга ей, лишь бы Эванс только не сидела с этим слизеринцем. Джеймс хотел сказать ей: «Посмотри на меня, я же лучше, я всё для тебя сделаю, только отойди от него». Но вместо этого ляпнул какую-то чушь про влияние.

Эванс, казалось, была просто не способна осознать всю катастрофичность происходящего. Она посмотрела на Джеймса так, словно последнюю фразу он произнёс на гоблидуке, а потом… ухмыльнулась. Знакомой ухмылкой слизеринского ублюдка, сейчас сверлящего его злым взглядом. Эта ухмылка была такой чужой на её лице, такой неправильной, что Джеймс передёрнулся.

— Если кто на кого-то плохо и влияет, так это я на Сева, — твёрдо сказала она. — Серьёзно.

Почему-то от самоуверенности и язвительности Эванс прошибало на улыбку. Глупую. Неуместную. Она была невероятна. Даже когда защищала этого… этого… Прекрасная. И острая как лезвие.

— Дай пройти, Поттер, — рыкнул Снейп, толкая его плечом. Джеймс даже не шелохнулся.

— Сев! — окликнула Эванс уходящего, но тот даже не обернулся.

И вот тут она посмотрела на Джеймса с укором. Словно это он был виноват в том, что Нюниус такой психованный. Словно Нюниус вообще стоил того, чтобы из-за него на кого-то смотреть с укором.

— Чего ты хочешь, Поттер? — спросила она, и голос её звучал холодно.

Джеймс замялся. Чего он хотел? Он хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела на Снейпа. Чтобы улыбалась ему. Чтобы писала непонятные записочки — так вот чем они, оказывается, занимались! — ему. Чтобы сидела на уроках рядом с ним.

— Просто… — начал он и запнулся. — Почему ты не можешь сидеть с кем-нибудь другим? Кем угодно другим?

— Потому что хочу сидеть со своим лучшим другом, Поттер, — огрызнулась она. — И вообще, это не твоего ума дело.

Лучший друг! Лучший друг! Снейп?! Эти слова никак не связывались у Джеймса в голове в единое целое. Он знал об этой глупой слепой убеждённости Эванс, но слышать о ней напрямую… После летней поездки? После того, как…

Было больно. Джеймс не понимал. Не понимал, что Эванс находит в этом типе. Не понимал, почему она его защищает. Не понимал, почему она с ним смеётся.

Но одно он знал точно: он не сдастся. Он добьётся, чтобы она смотрела на него так же. Чтобы улыбалась ему. Чтобы он стал для неё кем-то большим, чем просто «Поттер». Он заставит её увидеть правду. Чего бы это ни стоило.

Ещё более злой, чем в начале урока, Джеймс развернулся и пошёл к шкафам, чувствуя себя последним идиотом. И, конечно, наткнулся там на Нюниуса. Если бы взглядом можно было убивать, в кабинете зельеварения стало бы на два трупа больше. Только на этот раз трупы обещали быть человеческими. Но, к сожалению, такая магия была неподвластна даже волшебникам.

Этим двоим ещё долго предстояло страдать от одной болезни. От любви.

 

Северус дописал очередное послание и передал листок Лили. Игра отвлекала — и от мыслей о том, что этот год будет таким же невыносимым, как весь этот день и все окружающие его люди, может, за одним единственным сидящим рядом исключением, и от усталости, которая, казалось, въелась в кости за лето, и от присутствия в классе Поттера, чей взгляд он чувствовал затылком весь урок. И главное — от сжимающих всё внутри в странном, необъяснимо сильном приступе отвращения и злости размышлений о том, что Лили этому козлу улыбнулась. Улыбка была ужасно неправильной — она предназначалась не тому. Или — с собой уж можно было быть полностью откровенным! — она задевала потому, что принадлежала просто не ему.

Лили прочитала, прыснула и быстро вывела ответ. Вернула листок. Северус, добавив в зелье щепотку толчёного рога единорога и помешав нужное — ну или правильное, по его личному мнению: учебники писали идиоты — количество раз против часовой, глянул.

«У тебя почерк как у курицы лапой».

Он фыркнул.

«Мы договаривались обсуждать других, а не друг друга. Но я готов согласиться на смену правил. У меня к тебе масса претензий».

Передал обратно. Лили, прочитав, оскалилась, многообещающе прошептала: «Я тебе сейчас устрою претензии», уже начала было строчить какие-то тезисы, но вынужденно отвлеклась на нарезание смоквы.

Северус почувствовал, как печально знакомая птица встрепенулась было радостно внутри, и поспешил передавить ей глотку. Этого ещё ему для полного счастья не хватало. Прочь. Прочь.

С его частью работы было покончено, и Северус позволил себе обвести взглядом кабинет. Уилкис на задней парте что-то шептал своему соседу — их новоиспечённому старосте. По лицу Розье привычно было понятно ровным счётом ничего. Раздражало. Эйдан и Малкольм что-то оживлённо обсуждали за соседним столом, и по цвету зелья в их котле, под которым не была пока погашена горелка, с уверенностью можно было сказать, что про его существование забыли, и Северус не в первый раз в своей жизни задался вопросом: почему, Мерлин, нельзя было заставлять таких недоразвитых писать эссе, а предназначенные им ингредиенты отдавать ему? Он нашёл бы им должное применение…

Ответ нашёлся легко, всегда лежащий на поверхности сознания: «Мир несправедлив».

— Сев? — Лили тронула его за рукав. — Ты в порядке?

— В полном, — ответил он автоматически. — Просто Поттер бесит.

Это было правдой. Не игнорируй он гриффиндорскую звезду намеренно, их взгляды встретились бы непременно в первую же секунду, когда Северус оторвался от котла.

— А когда он не раздражал? — философски заметила Лили. — Лучше скажи, ты заметил, как Слизнорт на тебя смотрит? Весь урок глаз не сводит.

Северус заметил. И это его беспокоило.

— Ему просто нравится наше зелье, — буркнул он.

— Ой, да брось! — Лили хитро прищурилась. — Ты же знаешь, что он тебя обожает. Ты его любимчик.

— Я ничей не любимчик, — огрызнулся Северус.

— Конечно-конечно! — Подруга улыбнулась. — Ладно, я нарезала. Но добавлять — твоя роль.

Они обменялись быстрыми взглядами, и Северус поймал себя на том, что ему… хорошо. Несмотря на усталость, несмотря на Поттера, несмотря на всё. Рядом с ней даже в подземельях, казалось, становилось светлее.

Он поспешил одёрнуть себя. Опять эти мысли. Он думал, что за лето вытравил их, но нет — стоило Лили оказаться рядом, и всё возвращалось.

Северус поспешил переключиться на зелье, пока Лили вновь взялась за записку. Работа помогала отвлечься почти не хуже игры.

Урок подходил к концу. Зелье у них с Лили получилось безупречным и с первой попытки, и оно уже пятнадцать минут остывало, пока они упражнялись в остроумии и сдерживании бьющих фонтаном эмоций. Приятное занятие пришлось резко прекратить, а лист с компроматом спрятать, когда профессор Слизнорт, проходя мимо их парты, вдруг остановился и положил пухлую ладонь на плечо Северуса.

— Северус, мальчик мой! — прогудел он. — Задержись, пожалуйста, после урока. На пару слов.

Северус внутренне напрягся. Подходящий для глупых игр настрой был безвозвратно утерян и не спешил возвращаться даже под натиском канючащей под ухом подруги.

Когда прозвенел звонок и класс начал стремительно пустеть — изголодавшиеся после трудного дня студенты удивительно дружной, по меркам вечно враждующих факультетов, толпой спешили на ужин, — Северус повернулся к Лили:

— Подожди меня в коридоре. Хорошо?

— Ась? — Лили недовольно нахмурилась. — Сев, что происходит?

— Ничего. — Он постарался, чтобы голос звучал ровно. — Просто… подожди. Это мои личные дела с профессором. Я быстро.

Лили посмотрела на него со смесью обеспокоенности и праведного негодования, но всё-таки вышла. Как только дверь за ней закрылась, Слизнорт уселся на край парты и довольно улыбнулся Северусу.

— Северус, дорогой мой, я просто хотел поинтересоваться, как прошло твоё лето. Помогла ли моя рекомендация? Нашёл ли ты применение своим талантам?

Северус стиснул зубы. Мордред. Мордред, Мордред, Мордред. Хорошо хоть предусмотрительно вывел Лили. Он знал, к чему клонит Слизнорт. Старый добряк наверняка ждёт благодарности, ждёт, что Северус сейчас распишет ему в подробностях все свои успехи. Жаловаться на ежедневную каторгу у Краудена, которую хотелось забыть как страшный сон — а иначе как на жалобу его рассказ о работе походить просто не мог, — Северус не собирался.

— Профессор, — перебил он, понимая, что медлить нельзя. — Если вам так нужны подробности, я предпочёл бы обсудить это позже и наедине. Если вы не против.

Ему было просто необходимо либо увильнуть полностью, либо отложить момент откровения так далеко, как это только возможно. Ему нужно было время, чтобы качественно продумать ложь.

Слизнорт моргнул, явно удивлённый такой прямотой.

— Но мы и так наедине, мой мальчик…

— Я имею в виду… — Северус заставил шестерёнки у себя в голове вертеться быстрее, хотя после трёх занятий сделать это было трудно, — …когда будет больше возможностей. Лили ждёт меня в коридоре, и я не хотел бы, чтобы она…

Он замолчал, давая профессору возможность додумать самому. Лучше бы не давал. Слизнорт понимающе — будто понимая чрезмерно много, больше, чем Северус хотел бы ему позволить знать, — закивал.

— Ах, ну конечно, конечно! Юные леди не должны скучать. — Он похлопал Северуса по плечу. — Тогда в другой раз. Но ты обязательно заходи, мой мальчик. У меня есть для тебя несколько интересных предложений. Конечно, нагрузки тебе в этом году и так будет достаточно, но ты ведь никогда не дрожал перед трудностями? Побудешь ассистентом?

— Непременно, сэр. — Северус выдавил из себя подобие вежливой улыбки. — И… спасибо за рекомендацию. Она действительно помогла.

— О, я очень рад! — Слизнорт просиял. — Ну ладно! Беги, беги к мисс Эванс.

Северус выскочил в коридор, где его ждала Лили, облокотившись о стену. Увидев его, она выпрямилась и многозначительно повела бровями.

— Ну? — спросила она с лукавой улыбкой. — Какие такие личные дела у тебя с профессором Слизнортом, о которых нельзя говорить при мне? Сев, ты меня пугаешь. У вас там что, тайный роман? Если так, то я умру без пикантных подробностей! Он тебе уже подарки дарит? А цветы? А в вечной любви клялся?

Северус мысленно застонал. Привилегия бить в плечо в их дружбе принадлежала Лили, и сейчас он жалел об этом больше, чем когда-либо.

— Очень смешно, — процедил он сквозь зубы. Ей стоило бы завязать со своими глупыми книжками. Может, в эту светлую головку реже лезла бы подобная чушь.

— Я стараюсь! — Лили, по естественным причинам не слыша его мыслей, буквально сияла. — Так что там? Это как-то связано с летом?

— Да, — коротко ответил он. — Связано. Но я не хочу это обсуждать.

— Почему?

— Потому что.

— Сев.

— Лили.

Она тяжело вздохнула, но в глазах её не было обиды, только лёгкое разочарование. Салазар, почему так больно это видеть?

— Ладно, — устало кивнула Лили, отворачиваясь от него. — Не хочешь — не говори. Но ты же знаешь: если захочешь — я выслушаю.

Северус почувствовал, как внутри что-то сжимается. Она часто так говорила. Всегда была рядом. Всегда готова была слушать. Но он не готов был говорить. Ни сейчас, ни потом.

Они пошли по коридору молча. Гул голосов, смех, топот ног — всё это было где-то далеко. Северус думал о том, как легко она могла бы надавить, выпытать, заставить рассказать. Но она не давила. Она просто была рядом.

И только ложилась ему на плечи немым обвинением повисшая между ними тишина.

— Слушай, Сев, — вдруг сказала серьёзно Лили, — а ты себя точно нормально чувствуешь?

— Конечно, — вскинул он бровь. — А что?

— Просто волнуюсь, — пожала плечами она. — Ты выглядишь уставшим даже больше, чем обычно. Каникулы же только закончились. Я знаю, что ты весь был в экспериментах, как всегда, но хоть сколько-то же отдыхал…

Северус чуть не рассмеялся. Отдыхал. Если то, чем он занимался всё лето, можно было назвать отдыхом…

— Я нормально отдохнул, — соврал он. К горлу от этого подступила странная, вряд ли объяснимая одной физиологией горечь. — Просто первый день всегда тяжело.

— Это точно, — согласилась Лили, когда они входили в Большой зал, уже переполненный сотнями студентов. — Ладно, я пойду. Мне надо пересчитать первокурсников, проверить, не потерялись ли они, а то Макгонагалл меня убьёт.

— Она тебя не убьёт, — фыркнул Северус.

— Ты не видел её сегодня на трансфигурации. — Лили вытаращила глаза, явно стремясь его запугать. Безуспешно. Затем она мягко улыбнулась. — Увидимся завтра?

— Увидимся.

Она ушла, и Северус, последив глазами несколько секунд, направился к слизеринскому столу. Хорошо, что Лили не спросила про работу. Хорошо, что не настаивала. Хорошо, что…

Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Нужно было поесть. А потом нужно отвоевать себе место в гостиной и сесть за эссе, чтобы не отвлекаться на них на выходных. Нужно думать о чём угодно, только не о том, как легко и просто ей удаётся делать его слабым.

 

Позже, уже в спальне, набросав черновую версию эссе по чарам и хоть чуть усмирив этим свою трудоголистическую совесть, Северус снова предавался мыслям о Лили, прокручивал раз за разом их разговор, воскрешал перед мысленным взором запечатлённый фотографической памятью листок со всеми их колкостями и… улыбался. А ещё жалел, что отдал материальную версию этого сокровища Лили. И далеко не потому, что лишился компромата. Даром ему тот был не нужен.

Думать о Лили было неправильно и опасно. Но он думал. Потому что иначе мысли бы занимали родители или Поттер, а он был слишком уставшим, чтобы злиться. Впрочем, от этой мысли быстро удалось отказаться. Злиться он ещё мог. Ещё как.

— Знаете, я тут подумал… — начал внезапно Мальсибер, и Северус уже приготовился вынужденно выслушивать очередную порцию безнадёжной чепухи. — Вот если даже у гриффиндорцев есть какое-то название их компании, то чем мы хуже? Хотя, конечно, «Мародёры» — это недостойно банды, в которой хотя бы двое участников чистокровны. — Он поморщился. — Вот мы бы придумали намного лучше… У вас есть идеи?

— Малкольм, тебе что, пять? — закатил глаза Уилкис. — Ты бы ещё предложил, напялившись на гриффиндорских куриц, нашим девчонкам плести фенечки. Как тебе такая идея?

— Да завались, Уилл! Я же серьёзно спрашиваю! Вот как мы могли бы назваться? Наследники Слизерина? — Он задумчиво почесал затылок. — Хотя… Нет, это не подходит. Мой род слишком гордится родством с самим Мерлином. Родители бы мне не простили.

Все невольные слушатели Мальсибера синхронно фыркнули в ответ на эту байку, которую Малкольм им втюхивал не первый год, но которая никого не убеждала. Слишком Малкольм был… Малкольмом.

— Тогда как? Дети Апопа? — продолжал Мальсибер, вдохновлённый, очевидно, тем, что его пока не убили и что даже не наложили Силенцио. — А что, огромный змей! Вот если бы мы все вместе ездили в Египет, было бы вообще идеально, а так… Может, Легион Тьмы?

Северус, не в силах больше терпеть этот вздор, упал на кровать, уткнувшись носом в подушку и издав протяжный, полный вселенской скорби стон. Шутки Малкольма — если это, конечно, вообще были они, а Северус искренне надеялся, что несёт всё это сокурсник не всерьёз, — были настолько топорными, что ими вполне можно было перерубить половину Запретного леса.

— Я согласен со Снейпом, — фыркнул Эйвери.

— В смысле? — не понял Мальсибер.

Эйдан плюхнулся на свою кровать так же, как Северус на собственную с полминуты назад, и натужно захныкал в подушку. И заткнулся, лишь когда почувствовал упёршееся ему меж лопаток остриё волшебной палочки, что произошло всего через пару секунд: при желании Северус умел двигаться молниеносно, сколь перед этим ни был бы вымотан школьными занятиями, недосыпом и пустой болтовнёй.

— Как староста, Снейп, я обязан тебя остановить, — заметил со своей кровати Розье, но в голосе его сквозило странно откровенное веселье.

— Эйвери, ещё раз так сделаешь, — прошипел Северус, игнорируя непрошеного советчика, — и я встрою в пустую голову Малкольма мысль, что ты считаешь его идею про «Детей Апопа» гениальной, и он будет приставать к тебе с обсуждениями ещё месяц.

— Страшная угроза, — хмыкнул в подушку Эйдан. Поддержка Розье его явно подбадривала. Северус резко усилил давление палочкой, заставляя Эйвери выгнуться. — Ладно-ладно, я пошутил, — просипел тот. — Больше не буду. Честное слово.

— Ты слизеринец. — Северус убрал палочку, но не отошёл. — Как и я. И мы оба знаем, что наши честные слова ничего не стоят.

— Хорошо! — Эйдан перевернулся на спину и прижал руку к груди. — Клянусь рогами Арчибальда Уилкиса.

— Эйвери! — прорычал Уильям. Шутки про семью для него всегда были больной темой, слишком сложными были его отношения с родителями. И отношения родителей между собой были не самыми стандартными. И Эйдан, конечно, этим пользовался. — Нет у моего отца рогов!

— Конечно-конечно, ему же некому было их наставить! Так я потому так и сказал, — невинно улыбнулся Эйдан. И повернулся к Снейпу: — Не буду я тебе ничего обещать! И, честное слово, Северус, у тебя реакции как у Гремучей ивы!

— И характер как у неё же. Даже хуже, — беззлобно добавил Уилкис. Остывал он так же скоро, как и раскалялся. Он перевёл взгляд на зачинщика всего этого балагана. — Малкольм, ты довёл людей до ручки. Рад?

— Я просто хотел как лучше! — Мальсибер выглядел искренне обиженным. — Ну почему у гриффиндорцев есть название группы, а у нас нет?

— Потому что мы не группа. А даже если бы были ей, название нам было бы ни к чему, — ответил Розье. — Мы не стадо павлинов, чтобы красоваться. Мы делаем дело.

— Какое дело? — не унимался Мальсибер. — Мы вообще ничего не делаем!

— Вот именно, — поддержал его Эйдан, садясь в кровати и потирая спину. — Может, стоит начать? Чтобы было чем гордиться?

— Ты предлагаешь нам подражать Мародёрам? — скривился Уилкис. — Таскаться по ночам и пугать первокурсников?

— Ну, Уилл, подражать тебе не впервой, — многозначительно подвигал бровями Мальсибер. Уилл кинул на него полный возмущения взгляд. — А вообще, можно пугать не только первокурсников, — задумчиво протянул Малкольм, и в его глазах загорелся нехороший огонёк. — Например, можно трансфигурировать манекен и подложить в постель к старшему Блэку. Чтобы он думал, что это его будущая жена. Или особо настырная особа из числа озабоченных дурёх, что ведутся на этого предателя крови.

— А можно подмешать ему в шампунь краску для волос, — подхватил Эйдан. — Розовый ему пойдёт.

— Я, конечно, только за то, чтобы помучить Мародёров, но, может, вы перенесёте свои обсуждения на завтра и дадите мне поспать? — закатил глаза Северус, снимая носки и ложась на кровать уже спиной. — И так вчера до трёх часов ночи языки разминали.

— А ты откуда знаешь? — вскинул брови Эйдан. — Ты же под заглушающими был.

— Вы слишком предсказуемы. И с чего ты взял, что я был под заглушающими?

— Ты всегда их накладываешь, когда задергиваешь балдахин, — парировал Эйвери. — Это ты слишком предсказуем, Снейп.

— Мы все просто слишком хорошо знаем привычки друг друга, — деликатно заключил Розье. — Спокойной ночи, джентльмены.

Северус тихо хмыкнул, думая о том, что ничего не знает о Розье и что сокурсники равно ничего не знают о нём самом.

— Снейп, но ты не понимаешь! — Мальсибер аж подскочил на кровати. — Это же вопрос престижа! Если мы ничего не будем делать, они так и будут считать себя крутыми!

— Пусть считают. — Северус задёрнул балдахин, и голос из-за завесы звучал глухо. — Мне плевать, насколько раздуются их и так непомерные эго. Зато мне не плевать, что я завтра буду овощем на занятиях, потому что вы не даёте мне спать.

— Поддерживаю, — растёгивая рубашку, неожиданно сказал Розье. — Малкольм, заткнись и ложись спать. Если хочешь приключений — иди развлекайся в гостиной. Только потом не возвращайся: ты со своей грацией слона в посудной лавке непременно разбудишь всех посреди ночи.

Мальсибер обиженно надулся, но спорить с Розье, который редко говорил, но если говорил — то веско, не решился.

— Ладно… — буркнул он, забираясь под одеяло. — Но мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Избавь Салазар, — проворчал Эйдан. И Северус мысленно вторил этой просьбе, глядя в темноту пространства под балдахином и думая о том, что если летом, в собственной комнате и благоговейном одиночестве, он сумел построить хотя бы подобие режима сна, то здесь, даже не работая на износ, в одной комнате с этими четырьмя… Он вздохнул и закрыл глаза. До подъема оставалось около шести часов. Вряд ли этого хватит, чтобы выспаться…

Откуда-то со стороны кровати Мальсибера донеслось приглушённое:

— А может, «Змеиная стая»?..

— Малкольм! — рявкнули хором четыре голоса.

— Всё-всё, молчу!

Северус глубоко вздохнул. До подъёма оставалось меньше шести часов. Пара мгновений, по сути.

Мысли непрошенно вернулись к Лили. К её взгляду в коридоре. К промелькнувшему в глазах разочарованию.

«Что ты скрываешь, Сев?» — спросила темнота за веками её голосом.

«Всё, — позволил Северус себе быть честным хотя бы в мыслях. — Всё, Лили».

Он повернулся на бок, подложил ладонь под щёку и постарался не думать больше ни о чём. Завтра будет новый день. Новые уроки. Новые попытки не сойти с ума. И — наверняка — новая порция вранья.

Ремус никогда не считал себя везучим. В свои неполные шестнадцать лет он успел привыкнуть к мысли, что удача — это роскошь, которую судьба приберегает для кого-то другого. Для тех, кому не нужно врать каждому встречаемому на жизненном пути человеку о том, почему они исчезают раз в месяц. Кто может смотреть на луну без содрогания. Кто вообще может жить, не обращая ни малейшего внимания на лунные циклы.

Ремус не мог всем этим похвастаться. Шла вторая неделя сентября — она уже подходила к концу. Начиналась первая лунная четверть. Он мог бы сказать это, не глядя ни на календарь, ни на ночное светило, всё больше наливающееся силой. Он чувствовал это обеими своими сущностями — и человеческой, чахнувшей от усталости, никак не связанной с навалившейся академической нагрузкой, и звериной, крепнувшей где-то, пока ещё глубоко, внутри. Оставалась всего неделя. Такая страшно короткая и в то же время мучительно длинная. Можно было не сомневаться — она обязательно растянется, даст ему в полной мере насладиться нарастающей ломотой в висках и вообще во всём теле. Словно он не успел этого прочувствовать за все годы до. Словно ему не хватило.

Первым и, слава Мерлину, единственным уроком в ту пятницу стояло сдвоенное ЗоТИ. Учителя как будто понимали, что после двух недель изнурительной учёбы им необходима небольшая передышка. И, на удивление, решили смиловаться и эту передышку предоставить.

Ремус знал, что расписание ещё не раз будет корректироваться — в начале года всегда предоставлялось черновое, — и поэтому старался даже не мечтать о том, что у них будет такой практически выходной день каждую неделю.

А также он понимал, что тот распорядок, по которому они жили сейчас, совершенно никуда не годится. Прошло уже практически две недели, а сегодня у них было только первое занятие по защите. Зато остальных предметов, таких как чары и трансфигурация, в расписании стояло едва ли не вдвое больше положенного — явно забивали пустые места. И вся причина была в том, что их новый преподаватель никак не мог найти на них время.

По школе слухи курсировали разные, и впервые Ремус считал, что причин для их появления предостаточно. Потому что в этом году в Хогвартсе на одну должность назначили сразу двоих.

Сухой старичок Уик уже две недели вёл лекции и семинары у всех курсов с первого по четвёртый, в то время как старшие студенты, к которым, очевидно, теперь относился и их курс, пока от занятий по предмету были освобождены. Представленный на торжественном ужине преподаватель не объявлялся.

Ремус не обратил особого внимания на него во время объявления, не запомнил ни лица, ни имени, та же ситуация была с его друзьями — людьми, которым, при всей их любви к неуместным шуткам, он всегда верил на слово. Лили, когда он её спросил, также призналась, что в тот момент слишком была занята первокурсниками, чтобы обращать внимание на что либо ещё. К прочим студентам Ремус таким абсолютным доверием не пылал.

И поэтому уже который день недоумевал, ловя краем уха обрывки разговоров. Люди и вправду верили, что такое возможно. Что на старших курсах им будет преподавать один из известнейших авроров.

Аластор Грюм был легендой. Ремус не мог вспомнить его лица. И от этого только больше проникался уважением к этому человеку, бывшему героем чуть ли не каждой статьи об остановленных нападениях в Пророке, но явно не стремящимся превозносить свои заслуги. Человеку, трудящемуся во имя дела, а не славы.

Поверить, что такого человека действительно уговорили оторваться от дел, что такого человека отпустили — учитывая то, что творилось в стране, — было невозможно. Но для Ремуса главным аргументом против этой версии всё же была его собственная забывчивость. Объяви Дамблдор подобное, разве забылось бы это толпами студентов даже в суете будней, разве вылетело бы это из его собственной головы?

Ремус не знал, какому безумцу в голову пришла такая околесица и не понимал студентов, в неё верящих, и всё же внутри у него грелась наивная надежда. Надежда, которая и мешала ему пойти и прямо спросить у Макгонагалл имя преподавателя — ему, как старосте, она, может, и открыла бы эту тайну.

Пятница начиналась отвратительно. И в то же время почти хорошо. Отвратительно он себя ощущал физически. А в окно комнаты гриффиндорских пятикурсников били редкие для Англии лучи солнца, и под высоким потолком эхом отражался от стен смех.

Этот смех, собственно, и выдернул Ремуса из липкого, неприятного полузабытья. Он не спал уже около двух часов, разбуженный резкой, как выстрел, боли в висках. Та не проходила — ослабевала, отдалялась отливами, а потом накатывала новыми волнами. И весь час Ремус колебался: идти к мадам Помфри или нет. С одной стороны, он умел терпеть. Это было чуть ли не главным его талантом. С другой — терпеть не хотелось, да и вряд ли это благотворно сказалось бы на качестве учёбы… Так и не осилив логичный, но требующий невозможного — выползти из кровати раньше времени и сбегать в больничное крыло — выбор, он сел в постели. Хотелось понять, что вызвало такой приступ веселья у Сириуса.

Звук шёл от постели Джеймса. Там Бродяга и обнаружился: облачённый в одни только пижамные штаны, более обычного кудрявый со сна, он сидел верхом на укутанном с головой в одеяло Сохатом, который отчаянно извивался.

— Бродяга, — вечно вихрастая голова, сейчас выглядящая так, словно на ней всю ночь состязались в том, кто принесёт больше разрухи, ураганы, вынырнула-таки из кокона, — если ты сейчас же с меня не слезешь — пожалеешь, что не успел договориться о месте в клубе заранее с Патриком Делэйни-Подмором. Я ведь отшибу тебе бошку, а тебя всё равно могут и не взять в их братство охотников…

В этом был весь Джеймс. Спросонья мог сыпать интеллектуальными угрозами, запугивать трансфигурацией, упоминая законы, иногда даже не изучаемые на занятиях Макгонагалл… И при этом быть совершенным шалопаем на уроках.

— Ничего страшного, — беззаботно отмахнулся Сириус. — Самое главное — у меня есть лошадка. Тёплая, мягкая, которая будет катать меня ещё долго… Гони галлеон, кстати.

— Какой ещё галлеон?! — возмутился Джеймс, хлопая глазами так, словно надеялся друга с себя сдуть.

— Проигрыш, Сохатый. Ты проспорил, что проснёшься раньше меня. Я встал в полседьмого, специально проверил твою тушку — дрых без задних ног. — В подтверждение своих слов Сириус помахал собственными, насколько он вообще мог это сделать.

— Я всё тебе отдам, слезь только! — Джеймс дёрнулся, порываясь подняться, и выглядело это как попытка флоббер-червя переростка, прижатого кирпичом, научиться ходить. Ремус не выдержал — фыркнул.

— О, Лунатик проснулся! — Сириус просиял. — Иди сюда, поможешь мне. У меня ещё в планах запытать нашего соню щекоткой, это должно будет научить его не проигрывать в спорах…

Договорить ему не дали. Напуганный не иначе как щекоткой — иного объяснения искать просто не хотелось, — Джеймс изловчился вытащить из одеяла руки и, помогая себе ими, резко крутанулся на кровати.

Не ожидавший такой норовистости от жеребца наездник слетел на пол, приложившись локтем о край собственной кровати. Джеймс тут же навис над ним, торжествующе ухмыляясь.

— Это ты должен мне галлеон. В качестве моральной компенсации за согнанный сон. У меня, между прочим, интересный был!

— Какой? О том, что Пивз подлил в чай Дамблдору зелье молодости и тот превратился в младенца?

Джеймс отрицательно покачал головой. Сириус разочарованно вздохнул.

— Значит, об Эванс, согласившейся пойти с тобой в Хогсмид? — Заметив, как загорелись от счастливых воспоминаний глаза друга, Сириус поспешил съязвить, чтобы жизнь мёдом не казалась: — А потом посмотревшей на тебя ещё раз и осознавшей, как катастрофически ошиблась?

— Ах ты ж… — Джеймс, с ещё закутанными в одеяло ногами, рухнул на друга сверху, и они покатились по полу, глухо стукаясь о ножки кроватей и сдавленно ругаясь.

Ремус постучал кулаками по вискам, надеясь, что клин клином выбивают. Народная мудрость не помогла. Чтобы меньше концентрироваться на боли, Ремус продолжил наблюдать за разворачивающейся потасовкой с чувством странного, почти болезненного умиления. Со стороны это походило на схватку двух медвежат: много шума, пыли и совершенно никакого вреда.

— Парни… — раздался сонный голос с кровати Питера. — Вы чего? Ещё ж рано…

— Спи дальше, Пит, — пропыхтел Джеймс, пытаясь удержать вырывающегося из захвата друга. — Тут взрослые разбираются.

— Какие же вы взрослые, — фыркнул Ремус. — Вам обоим лет по пять, не больше.

Сириус встретился с ним глазами и на мгновение замер, словно впечатленный его простыми словами. Джеймс поспешил воспользоваться моментом, резво перевернув того на живот и оказавшись сверху.

— Есть! — торжествующе воскликнул он. — Сдавайся!

— Ни за что! Блэков в плен не берут, нас можно только убить. — Сириус дёрнулся, но безуспешно. — И вообще, во всём виноват Ремус. Он слишком проникся духом Эванс. Старосты, Мордред.

— В бою все средства хороши! — назидательно изрёк Джеймс, игнорируя его последние фразы.

Ремус потянулся за палочкой, чтобы вызвать Темпус и посмотреть время. Без пятнадцати семь. Первый урок в полдесятого. Чисто теоретически можно было понежиться в кровати перед завтраком, а эти двое уже устроили тут светопреставление. Спорщики.

Впрочем, понежиться у него бы всё равно не вышло.

— Сдавайся, — повторил Джеймс, налегая на Сириуса всем телом.

— Не дождёшься, Сохатый!

— Может… — вновь встрял неуверенно Питер, высовывая из под одеяла пол-лица, как крот из ямки. — Может, вы просто… ну… помиритесь? И дадите нам поспать?

Джеймс и Сириус одновременно повернули головы в его сторону — хотя последнему сделать это было довольно проблематично. Выражение их лиц было настолько схожим, что Ремус не выдержал и тихо засмеялся в так и не разжатый кулак.

— Пит, а ты вообще за кого? — возмутился Джеймс. — Хочешь, чтобы мы прервали бой, когда я уже практически одолел жизненное кредо всех Блэков?

— Я ни за кого, я за сон, — честно признался Питер, нырнув обратно под одеяло.

И в этот самый момент Сириус высвободился из захвата. Мгновение — и Джеймс оказался распластанным на ковре.

— Жизненное кредо Блэков гласит: «Хочешь жить — умей вертеться. Не хочешь жить — поверти перед смертью другими». — Довольно хохотнув, он поднялся на ноги. — Не зевай, Сохатый. Признаю ничью.

Пошатываясь, он дошёл до кровати — снова почему-то джеймсовой — и упал на матрас.

Ремус, дождавшись финала великой битвы, слез с кровати. И только сделав пару шагов до шкафа, где хранились полотенца, понял, что его качает, как на волнах. И если пьяной походке Сириуса было достойное объяснение — схлынувший после драки адреналин, — то у его собственной оно отсутствовало.

— Рем? Ты в порядке? — Джеймс через мгновение оказался рядом.

— Да, — Ремус скривил губы, цепляясь за ручку шкафа, — конечно. Всё как всегда. В душ схожу и буду в норме.

Оклемался он даже быстрее. Стоило хорошенько проморгаться, пару раз потянуться, достать из шкафа полотенце, и до того ходивший ходуном мир наконец обрёл опору.

Душ и вовсе оживил. Даже боль под плотным напором ледяных струй сдалась. Впрочем, боль, похоже, была из Блэков — уговорить её удалось лишь на ничью. Ослабшая, притихшая, она всё равно возвращалась и напоминала о себе. Перед завтраком Ремус закинул в рот любимую сладость — шоколадную лягушку, иногда спасавшую положение, но сегодня строптивую представительницу древнейшего и благороднейшего этим было не задобрить.

Завтрак прошёл спокойно — если не обращать внимания на нарастающий гул полных предвкушения шепотков о новом преподавателе. Которого, к слову, в Большом зале не было.

Ремусу кусок в горло не лез. Он безуспешно буравил глазами тарелку с овсянкой и старался не обращать внимания на то, как сверлит его собственными Сириус. Вскоре и последнее стало бесполезным.

— Рем, ты точно в норме? — спросил тот шёпотом.

— Да. Просто не голоден, — отмахнулся Ремус, откладывая так и не пригодившуюся ложку.

Кабинет ЗоТИ располагался на третьем этаже. У его дверей уже толпились студенты, кто шепчась, кто обсуждая в голос. Предположения звучали самые фантастические.

Ремус остановился, прислонившись к стене, и с появившейся как-то без его участия улыбкой стал наблюдать за друзьями. Джеймс и Сириус спорили, что случалось с ними не так уж редко, но спор их по обыкновению был интеллектуален, беззлобен, практически шутлив, и Ремус глядел на них с таким же удовольствием, с каким, наверное, смотрел бы на разыгрываемую с задором двумя талантливыми актёрами сцену из сатирической пьесы.

До звонка оставалось всего несколько минут, когда появилась Лили. С начала года столь поздний приход стал для неё чем-то обыкновенным. Ремус не раз предлагал ей свою помощь с первокурсниками, но она постоянно отказывалась, утверждая, что ей доставляет несравнимое удовольствие делать что-то хорошее с самого утра. Сегодня, к слову, это хорошее должно было закончиться около часу назад: у первачков занятие начиналось раньше; и Ремусу было искренне любопытно, что задержало её на этот раз. Маккиннон и Оакби шептались о чём-то между собой, и пока Лили не присоединилась к ним, Ремус отправился к ней.

— Доброе утро, Лили, — помахал он ей ладонью, подходя.

— Доброе, Рем. Ты как?

Ремус неловко замер — прямо с рукой в воздухе. Опустил её.

— Эм… В порядке. А что?

— Ничего, — легко пожала Лили плечами. — Просто спросила. Нельзя?

Ремусу захотелось приложить себя по голове чем-нибудь тяжёлым, но он осмотрительно сдержался: во-первых, под рукой не имелось ничего подходящего, разве что стопка учебников в сумке; во-вторых, выставлять себя ещё большим идиотом не хотелось. Ну почему даже в самом простом, почти формальном вопросе ему вечно слышится подтекст?

Ему было страшно. Всегда страшно, что его тайну раскроют, что она станет достоянием общественности. Что он превратится для окружающих из тихого, ничем не примечательного студента в опасного монстра. Впрочем, «превратится» — слово неподходящее. Он уже является монстром. Вопрос только в том, как долго люди ещё смогут этого не замечать.

— Можно, конечно, — выдавил из себя смущённую улыбку Ремус. — А у тебя всё хорошо?

— Ага. Я просто зачиталась.

— Новая книга, — скорее констатировал, нежели спросил, Ремус.

— Именно! — закивала Лили. — «Зелёный переключатель» Сьюзан Купер.

— Сьюзан Купер? — удивился Ремус. — Я читал у неё первые две книги серии «Восход тьмы»…

— Так это третья!

— Так я знаю, — рассмеялся он. — Дашь почитать?

— Обязательно! — Лили аж засветилась от этой идеи. — Так, завтра уроков не будет, значит, я теоретически могу ночь не поспать и дочитать, и тогда… — начала она планировать вслух.

— Подожди! — остановил её Ремус. — Лили, никакой спешки. Я проживу без неё пару дней. И даже дольше. Хотя… Не буду отрицать, что мне очень любопытно было бы ознакомиться с продолжением. Как твои родители только её достали, она же вышла совсем недавно?

— Ремус, она вышла в прошлом году. И мой папа — волшебник. — Лили тепло, обворожительно улыбнулась. — Даже без магии. Кстати, а ты слышал, что скоро планируется публикация четвёртой части?⁽¹⁾

Ответить Ремус не успел.

— О чём речь? — закончив с Джеймсом и беспардонно вклинившись в разговор, поинтересовался Сириус. — Эванс оспаривает законы мироздания?

— В смысле? — не поняла Лили.

— Ну смотри. Любой ребёнок — ну или по крайней мере любой Блэк — с детства знает, что волшебник — человек, обладающий магией. По твоему же мнению, Эванс, волшебники — все, а магия — так, вторичный признак…

Лили захихикала в ладошки.

— А я думала, что любой Блэк с детства знает, что волшебник — человек с чистой кровью, обладающий магией, — вклинился в их разговор красивый, но холодный голос. Ремус резко обернулся.

Рядом с ними стояла стайка когтевранок, и одна из «орлиц», похоже, решила клюнуть. Причём попала в самое темечко. Кордия Фоули была столь же красива, сколь строптива и остра на язык. Густые послушные чёрные волосы, собранные в аккуратную изысканную причёску, пышные ресницы, идеальные черты, словно лицо её было вылеплено античным мастером-скульптуром. Ремус ничего этого не видел — его слишком занимала та желчь, что выплеснулась из этого неземного создания и что эфемерной струйкой стекала сейчас с уголка в меру пухлых губ.

— Корди… — дернула её за плечо подруга — Мирабель Хейл. — Ты что такое говоришь?

— Ничего такого, Мири, — отмахнулась Фоули. — Ты знаешь, что я этого не поддерживаю. Но, знаешь, так легкомысленно отгораживаться от многолетних традиций семьи… Нехорошо.

Ремус мог поспорить, что Фоули всё поддерживает. По её поведению было это очевидно. Неделю назад ему выпала сомнительная в своей прелести возможность дежурить вместе с ней, и как откровенно свысока смотрела на него эта не пойми что о себе возомнившая самопровозглашённая королева! Таких ещё поискать!

По Сириусу было видно, что он едва останавливает себя от того, чтобы, так сказать, не бросить когтевранке перчатку. От вызова на дуэль Фоули спасло то, что она всё-таки была девушкой, несмотря на то, что, видимо, генетически процентов на девяносто являлась змеёй. А ещё сыграла свою благотворную роль наконец открывшаяся дверь в кабинет.

Первые направившиеся в кабинет студенты — близнецы Майло и Себастьян Стеббинс — замерли на пороге. Все, позабыв о конфликтах, поспешили подойти поближе, чтобы посмотреть, что же они увидели там такого. И тут раздался он.

— Заходите. — Голос говорившего напоминал стук камня по камню — звук такой же резкий и чёткий. — Живо.

Кто-то из когтевранцев подтолкнул сокурсников вперёд, и всё же оказались они все внутри не сразу. Чуть ли не каждый следовал примеру близнецов Стеббинс. И Ремус не стал исключением.

За кафедрой и вправду стоял он. Живая легенда. Герой. Тот, о ком, оказывается, не врали летающие стаей сорок по школе слухи. Когда мозг наконец отошёл от первоначального шока, а вслед за ним пришли в рабочее состояние и ноги, Ремус поспешил занять свободное место. Бо́льшая часть учеников до него старалась сесть подальше — здоровое опасение в них перевешивало любопытство, но Ремус направился прямо ко второй парте, потянув за собой упирающегося Питера. Ремус быстро победил в немом противостоянии, и скоро они уже сидели прямо за замершей с выпрямленной по струнке спиной Лили.

Маккиннон и Оакби присоединились к большинству и явно стремились на самое дальнее место, но, увы, уступили его Макдональд и Саммерс. Те были не разлей вода и очень сильны в своём тандеме, а потому одолеть их в споре не вышло бы и у Джеймса с Сириусом, что уж говорить о Марлин и Ребекке.

— Долго вы ещё будете топтаться? — Застучали камни, словно сыпясь на головы некоторым всё ещё не рассевшимся колеблющимся когтевранцам.

Ремус смотрел на этого человека уже с минуту и всё ещё не мог поверить своим глазам. Сказать, сколько стоящему за профессорским столом мужчине лет, было решительно невозможно. По крайней мере, сказать — и угадать. Лицо его напоминало эскиз, который не раз перечёркивали и пересовывали. Что, к слову, на результате сказалось далеко не лучшим образом. Наружность Грюма напоминала иллюстрацию к мрачному детективу: сеть морщин, много раз битый нос и… Ремус видел такое впервые. Искусственный глаз. Небесно-голубой, бешено вращающийся. Ремус невольно — и точно зря — представил, как, наверное, это ощущается. Его замутило, и дело было далеко не в приближающемся полнолунии.

— Как, думаю, вам известно — меня зовут Аластор Грюм, — представился их новый педагог. — И если вдруг вы думаете, что я согласился тратить на вас время ради того, чтобы просвещать молодёжь на тему прелестей — слово было произнесено со сдержанной иронией — своей профессии, спешу уверить, что вы глубоко ошибаетесь. Моя задача — научить вас защищаться. И поверьте, этот навык может пригодиться вам в самом скором времени. А теперь, когда с этим лирическим вступлением покончено, мой первый вопрос к вам. — Он поднял учебник — пособие Волла — и чуть потряс им. — Кто из вас прочёл это?

Несколько студентов несмело подняли руки. Заметив, что и Лили оказалась в их числе, Ремус всё же присоединился.

— И что вы о нём думаете? На самом деле.

Руки, как по команде, упали. Ремусу, как и остальным, наверное, не хотелось попасть под раздачу от незнакомого профессора. И тут он вновь увидел это: Лили снова резко вскинула ладонь. Этот жест выглядел импульсивно и дерзко, словно она едва сумела решиться и поспешила исполнить свой замысел, пока не передумала.

— Мисс?.. — перевёл на неё взгляд Грюм.

— Эванс, — представилась она. — Лили Эванс.

— И что же вы, мисс Эванс, думаете об этой книге?

— Я бы не назвала предложенную в ней информацию совсем недостоверной, — деликатно начала Лили, явно осторожничая, — и всё же я сумела обнаружить здесь пару неточностей. Техника описана не совсем достоверно, вполне можно было бы добавить несколько лежащих на поверхности деталей, что могли бы существенно помочь на практике. Для достижения качественного результата в любом случае необходимо будет обращаться к другим источникам. Иначе информации будет просто недостаточно. По крайней мере, так показалось мне, — робко вставила она, стремясь смягчить. — И я бы не стала так громко заявлять, не совпади моё мнение с мнением одного моего друга.

Ремус скорее почувствовал шеей, чем услышал, как резко выдохнул сидящий за ним Джеймс, прекрасно понявший, о каком таком друге вещала Эванс.

Весь остальной класс, казалось, уже и не думал о выступившей студентке. Они сидели, замерев в ожидании, глядя на Грюма и будто страшась, не бросится ли тот на имевшую наглость оспорить выбор учебника.

Грюм не бросился. Просверлив Лили тяжёлым взглядом, он довольно улыбнулся — выглядело это не сказать чтобы приятно: покрытое шрамами лицо от такого подвига мимики пугающе исказилось.

— Пять очков Гриффиндору за смелость. — Он подкинул книгу в воздух и взмахнул палочкой, левитируя её. — Ваша сокурсница верно заметила, что этот учебник — не лучший вариант. Я бы даже сказал — худший. Можете его сжечь. — По велению короткого пасса фолиант охватило пламя. Горстка пепла опала на тёмный полированный стол. — Он вам не понадобится.

В аудитории повисла тишина.

— Профессор… — раздался спокойный голос. Двадцать студентов синхронно повернулись на звук. Староста Когтеврана выглядел как подавляющее большинство парней с его факультета, проводящих часы не на квиддичном поле, а в уютном зале библиотеки за чтением фолиантов — худощавый подросток с очками и россыпью веснушек на бледном лице, на котором единственными яркими пятнами были не глаза — те были серыми и тусклыми, — а синяки под ними. Впрочем, этот конкретный когтевранец не был зачуханным зубрилой, а имел в своих манерах что-то статное, почти величественное. Что-то аристократичное. Что-то слизеринское, хотя все в школе знали, что он — маглорождённый. — Простите, не могу не спросить… Вы купили два бесполезных учебника?

— С чего вы взяли, что два?

— Ну… Вы сейчас сожгли один, а что вы будете делать в другой группе, со слизня... слизеринцами и пуффендуйцами?

Грюм чуть помолчал, затем хмыкнул.

— Хороший вопрос, мистер… — Он сделал паузу, давая выступившему представиться.

— Джеральд Фолкнер.

— Так вот, мистер Фолкнер, это была копия. — Грюм вытащил из ящика стола точно такой же учебник. — Я побрезговал ради демонстрации тратиться. — Он поморщился, словно книга и вправду вызывала в нем отвращение. — И знаете, мистер Фолкнер, вы натолкнули меня на хорошую мысль. Раз уж никто не успел выполнить мой последний при… Вернее, последовать моему предыдущему предложению, у меня для вас будет новое домашнее задание. Кто за ближайшие две недели найдёт наибольшее количество неточностей в этой книге и сумеет своё мнение аргументировать, в идеале с ссылками на более достоверные источники, получит пятьдесят баллов от меня.

Студенты возбуждённо загомонили, предвкушая получение неслыханной награды. Некоторые прямо сразу принялись судорожно листать учебник.

Ремус даже через гомон услышал, как Лили хмыкнула себе под нос: «Слизерин выиграет». Похоже, в способностях своего друга к критике она не сомневалась ни на секунду.

Грюм, молча вскинув руку и дождавшись, пока все замолчат и успокоятся, заговорил вновь:

— Предупреждаю вас, что все зачёты по практике у меня вы не будете способны пересдать. В будущем смерть отмотать назад вам будет невозможно. Также вы должны учесть, что это первое и последнее предупреждение, что вы получаете от меня. В реальном мире вас могут ударить в любой момент. В спину в том числе. А я, на вашу удачу, — Грюм говорил так, словно для него самого это была величайшая неудача, — ваш билет в реальный мир.

— Но сэр, а как же экзамены?! Не можем же мы только и делать, что практиковаться в боевой магии?!

— Мистер Фолкнер, как, по-вашему, задабривает ли меня на допросах тот факт, что виновный когда-то сдал все возможные ЖАБА безупречно? Нет, верно. Ровно так же и убийц совершенно не будут интересовать ваши оценки. Экзамены не являются вещью первостепенной важности, и моя основная задача — дать вам как можно больше практических знаний, потому как очень велик шанс, что они вам понадобятся в самое ближайшее время. Вдаваться в подробности не буду. Если вы не глухи и не слепы — понимаете, о чём я. Если же предпочитаете закрывать на очевидное глаза — не имею цели вас переубеждать.

Грюм замолчал, давая каждому в полной мере прочувствовать на себе вес его слов.

— А теперь. Если всё же результаты СОВ для вас имеют значение, придётся поработать. И поработать хорошо. Но вне занятий. Все ваши домашние задания — а их будет много — будет проверять профессор Уик. Он же иногда будет заменять меня, если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства — пока вас не касающиеся и которых вам своими излишне длинными носами пока касаться не следует. Если во время самоподготовки будут возникать вопросы — вы можете поискать другие книги на эту тему. Если вы не сможете найти подходящие — обращайтесь ко мне, я посоветую. Если же вопрос окажется достойным обсуждения — он может стать темой одного из занятий и отнять время и у ваших сокурсников. На этом всё. Вопросы?

Ремус впервые понял, что значит устойчивое выражение «лес рук». Иначе это и правда было не назвать.

— Давайте вы, — позволил Грюм одной из когтевранок.

— Мы весь год только и будем, что учиться сражаться?

— Не только, но в основном.

— Друг с другом?

— Поверьте, в мире полно тварей страшнее и опаснее пятикурсников Хогвартса. — Ремус невольно вздрогнул. Вдруг, через много лет, и его будут представлять так, как животное в зоопарке: опасная тварь, полезная для тренировки… — И, насколько это в моих силах, я научу вас защищаться и от них.

Полетели вопрос за вопросом. Примечательно было, что за любое проявленное лично к нему любопытство — расспросы, касающиеся его службы в Аврорате, — Грюм карал снятием баллов.

Сам Ремус тоже не удержался и задал парочку. И крупно об этом пожалел. Ремус не знал, как ощущали себя его сокурсники, взаимодействуя с новым профессором, но лично на нём это общение — даже не так, короткий обмен репликами, — оставило неизгладимое впечатление. Грюм смотрел прямо в душу, видел насквозь. Может, такое ощущение создавалось из-за магического глаза, но Ремусу казалось, словно все его секреты лежат как на ладони у этого человека, словно он прямо сейчас видит не обычного пятнадцатилетнего подростка, а монстра.

Ремус знал, что весь профессорский состав осведомлён о его пушистой проблеме. Первые годы это ощущалось особенно отчётливо. Да, бо́льшая часть профессоров состояла из людей толерантных и добрых, но чувствовалось, что и у них он словно инстинктивно вызывал отвращение. Впрочем, а как иначе? Клеймо оборотня было не выжечь, оно будет с ним вечность, до самой смерти, вызывать в одних людях ненависть, в других — жалость, ну а в третьих — презрение. Ремус свыкся с этой мыслью, и всё же иногда она умудрялась больно уколоть.

Как обстояла ситуация с преподавателями ЗоТИ, сменяющими друг друга ежегодно, Ремус не знал, но надеялся, что Дамблдор не раскрывает его тайну всем подряд. К слову, о профессорах ЗоТИ: Ремус совершенно не понимал, как возможно наложить проклятие на должность. Звучало это столь же реалистично, как убийство одним «Да чтоб ты сдох!» Хотя… дед по отцовской линии ему даже о подобном случае рассказывал… Впрочем, его дед слыл известным выдумщиком. В прямом смысле: выйдя на пенсию, стал выпускать сказки для детей волшебников.

Но в одном не было сомнения: Грюм точно был осведомлён о его болезни. И оставалось лишь надеяться, что это не станет причиной для предвзятости.

Профессор говорил с ним холодно, но, казалось, так же он держался и с остальными. И Ремус старался не загоняться по пустякам.

Когда же вагон вопросов опустел или просто ученики сами от себя устали — даже когтевранцы, профессор дал им странного вида работу. Одним из заданий было «проанализировать свои навыки владения боевыми заклинаниями». Второе — «описать программу предыдущих курсов». Похоже, профессор надеялся таким образом выявить пробелы в их знаниях, связанные с постоянной сменой учителей. Ремус, понимая важность этой задачи, старался отвечать максимально возможно полно. А в голове вертелся вопрос: кто будет проверять эту работу — сам Грюм или уже Уик? Его задавать он не стал.

Прежде чем со звонком выйти из кабинета, Ремус обернулся на пороге. И заметил то, что прежде ускользнуло от его внимания. Сейчас профессор стоял в проходе между партами, тогда как весь урок находился за преподавательским столом, и стало очевидным, что искусственного у него в теле — не только глаз. Одна из ног Грюма была деревянной. И у Ремуса закралось предположение, что именно это и есть основная причина его назначения на должность преподавателя ЗоТИ. Аврор с протезом представлялся слабо… Хотя Грюма, судя по всему, не отстранили полностью…

Ремус так ни до чего не додумался — спешащие покинуть кабинет студенты вытеснили его, вставшего прямо на проходе, а потом ему пришлось догонять друзей, которые направились обратно в гостиную. Ремус пристроился чуть позади них и вскоре стал невольным слушателем разговора сокурсниц. Он ни за что не стал бы подслушивать в иной ситуации, это было совершенно неэтично и не в его характере, но этот диалог был едва ли не на повышенных тонах и начинался слишком интригующе…

— Ну и урод же этот Грюм! — жаловалась Оакби. Та самая Ребекка Оакби, что была тихой, неприметной и казалась спокойной, вежливой, нежной и не способной на грубость. Подобные высказывания можно было ожидать от более пылкой Маккиннон, но… — Не, ну он серьёзно?

— Бекки, ты чего? — Лили, судя по голосу, пребывала в не меньшем недоумении, чем Ремус.

— Да он ненормальный! Заставить курс студентов купить учебник только для того, чтобы сделать первое занятие запоминающимся! Словно он не в Аврорате работает, а сотрудничает с «Флориш и Блоттс»! Продажи им поднимает!

— Одно другому не мешает, — хмыкнув, заметила Маккиннон.

— Мне кажется, это нужно было для того, чтобы развить у нас критическое мышление… — попыталась сгладить углы Лили.

— Какое критическое мышление, Лили?! — воскликнула распалившаяся Ребекка. — Половина его даже не открывала! А ещё четверть — когтевранцы, которые любое печатное слово принимают за чистую монету и считают непреложной истиной…

— Бекки, если тебе это настолько критично, хочешь, я тебе на те же деньги, что ты потратила на этот учебник, подарю каких-нибудь журналов по травологии? — неожиданно предложила отчаянно стремящаяся к миру Эванс. — Чтобы ты не переживала об этом… Мне как раз родители дали много на карманные, а мне ничего и не нужно особенно…

— Лили, ты знаешь, что у меня самой всё хорошо с деньгами, — непривычно холодно отчеканила Ребекка. — И вообще, ты же со Снейпом дружишь, как ты только не боишься такие предложения людям делать?

— А что в этих предложениях не так? — Голос Лили звучал ещё более недоумённо. — А что касается Сева… Ну, ему я и не говорю ничего такого, я же не бессмертная…

Ремус невольно улыбнулся, думая о том, как этому миру повезло с Лили Эванс. Тёплая, добрая, заботливая и стремящаяся помочь всем, осчастливить каждого… Ах, вот бы только было таких людей побольше!

Лили была такой же хорошей, как всегда. А вот Оакби представала через этот диалог с совершенно другой стороны. И Ремус замечал, что чем больше он узнавал об этой своей сокурснице, тем сильнее разгорался в нём интерес к ней… Он давно думал о том, чтобы подружиться с ней, но всё никак не удавалось найти достойного повода… Общих интересов у них было мало.

Да и нужны ли ему новые друзья теперь? И так имеющимся удаётся уделять не так много времени — куратор взялась за старост обеими руками, и вряд ли она ослабит свою хватку, а значит, свободного времени будет всё меньше и меньше… Да и дружба, в его случае, не про надёжность, а про риск.

Ремус перестал бессовестно внимать чужим, никак его самого не касающимся разговорам и догнал друзей.

— Чем займёмся? — поинтересовался он. И тут же поспешил предложить: — Можем пойти в комнату и там начать эссе, профессора же просто завалили…

— Ни за что, Лунатик! — вскинулся Бродяга. — Никаких уроков! Их и так по горло было!

— Ага, — засмеялся Ремус. — Особенно сегодня. Как ты только выжил?

— Сам не понимаю! — Сириус театрально покачал головой. — Предлагаю так. Частично слушаем Лунатика: айда в комнату. А там — спать, спать, спать… Тихий час.

— Я не против, — зевнул Питер.

— Значит, решили, — резюмировал Бродяга.

Ремус подумал, что и ему бы не помешало вздремнуть. Джеймс же… Джеймс же странно молчал и в разговоре вообще не участвовал, шёл на автомате.

Его состояние нашло объяснение в спальне. Джеймс сел на свою кровать, поднял глаза, взгляд которых до того был направлен куда-то внутрь, обвёл ими комнату и твёрдо сказал:

— Стану аврором. Как минимум ради того, чтобы продолжить у него учиться.

Вопросов, кого он имел в виду, не возникло.

— А если он к моменту, как мы закончим Хогвартс, умрёт? — осторожно поинтересовался Питер.

— Всё равно, — отрезал Джеймс убеждённо.

— Не слишком скорое решение? — постарался остудить явно бывшего под сильным впечатлением, а значит, возможно, мыслящего не слишком трезво друга Ремус. — Джеймс, это же серьёзно…

— Я знаю! И я думал об этом раньше!

— Вообще-то, — встрял Сириус, — мне ты говорил, что совершенно без понятия и либо пойдёшь в профессиональный спорт, либо будешь смотреть по результатам СОВ.

— А ты мой личный дневник, чтобы я с тобой вообще всем делился? — фыркнул Джеймс.

— А ты ведёшь личный дневник, Сохатый? — присвистнул Сириус. — Там есть сонеты, посвящённые Эванс? «Твои глаза, как два болота, и во мне вызывают рвоту…»

Эта не такая уж невинная фраза просто не могла не стать причиной, достаточной для начала потасовки. Теперь уже менее шутливой, чем утром: Джеймс твёрдо вознамерился если не защитить честь своей «дамы сердца», то непогрешимость собственных чувств, в способы демонстрации которых явно не входило написание сонетов сомнительного качества.

На этот раз Сириус прекратил драку первым.

— Знаешь, Сохатый, — всё ещё лежа на полу и рвано дыша, с ходящей ходуном грудной клеткой начал Сириус. Ремус ожидал очередную колкость или шутку, но друг удивил, добавив совершенно серьёзно: — Я пойду ловить тёмных магов вместе с тобой.

— Но ведь твои родители… — робко начал было Питер.

— Именно поэтому и пойду, Хвост. Чтобы ловить таких, как мои родители. И как Снейп.

Ремус мог бы что-то сказать по поводу того, что не стоит разбрасываться подобными голословными обвинениями, но не стал.

Спорить с друзьями не хотелось. Северус Снейп всегда был для Сириуса как красная тряпка для быка. А последний год для Джеймса — и того хуже.

— Лунатик, а ты кем планируешь стать? — неожиданно спросил Питер, заполняя тишину.

— Я не думал об этом, Пит, — мягко покачал головой Ремус, надеясь замять вопрос.

— Чтобы наш ответственный Ремус — и о таком не думал? — удивился Сириус, и Ремус даже не сумел разобрать, искренне или притворно.

— Ты знаешь почему, Сириус, — непривычно холодно для самого себя ответил он. Эта тема его тяготила и вызывала горечь.

Повисла пауза — пока довольно короткая, но уже невыносимая. Ремус почувствовал, как в груди невольно просыпается зависть. Не к кому-то конкретному — просто к людям. Которые могут добиться чего-то хотя бы трудом. Которым открыты если не все, то хоть какие-то двери. Какая неслыханная для него самого роскошь!

— Знаете, а мы ведь собирались сегодня кое-что сделать, — внезапно сказал Сириус.

— Что? — этот вопрос вырвался у всех остальных одновременно. Они совершенно точно ни о чём не договаривались.

— Наконец попробовать анимагию! — восторженно провозгласил Сириус, как будто это было очевидно. — Мы обязаны! Вы мне обещали, что сегодня это наконец свершится! Собирайтесь, я как раз знаю прекрасное место!

Ремус похолодел.

— Нет, Сириус, ещё рано!

Тот закатил глаза:

— Как будто ты не будешь так говорить до самой старости. У вас пять минут.

И, не дожидаясь их ответа и, главное, тирад Ремуса, вылетел из комнаты.

— Я его убью, — выдохнул Ремус. Да, возможно, друзья заслуженно называли его «само́й миролюбивостью», но это было совершенно точно выше его сил.

— Да ладно, и вправду пора, — подбадривающе похлопал его по плечу Джеймс. — Некуда больше ждать.

Ремус мог бы сказать, что ждать можно ещё целую вечность, но знал, что сейчас его не послушают. И в глубине души понимал: он и не хочет, чтобы слушали.

---

1) По правде говоря, на этот момент четвёртая книга серии «Восход тьмы» была уже опубликована — 10 сентября 1975 года в США, когда Лили это произносит двенадцатого числа того же месяца. Но автор посчитал, что такая незначительная погрешность простительна, тем более в Великобритании датой выхода этой книги считается 16 октября.

Вернуться к тексту

Сириус привёл их в пустой класс, ещё пару лет назад служивший кабинетом трансфигурации. Интересно, что сказала бы Макгонагалл, узнай она, что именно здесь её ученики, ещё недавно не способные даже превратить крысу в кубок с первой попытки, будут тренироваться в анимагии? И вообще узнай, что они занялись этим… Явно ничего хорошего.

В самом начале они пробовали стать анимагами стандартным методом, описание которого отыскалось в семейной библиотеке Поттеров. Ритуал казался закрученным, но вполне реализуемым. И они попытались его провести, игнорируя предупреждения о всех тех карах, что обещали обрушиться на голову совершившим в нём хоть малейшую ошибку.

Они не смогли осилить даже первый этап. Проносить целый месяц во рту листок оказалось не так просто, как могло показаться сначала. Сперва друзья долго уговаривали Ремуса на то, чтобы ограбить профессора Спраут: «Да ей от трёх листочков не убудет!» Так и не уговорили, но листочки добыли: просто перестали ждать одобрения своего слишком, по их мнению, правильного приятеля.

И началась череда неудачных попыток. Первая, завершившаяся тем, что Бродяга проглотил лист вместе с бутербродом. Вторая, оборвавшаяся тогда, когда во сне Джеймс закашлялся и инстинктивно прочистил рот. Третья… На четвёртый раз Джеймс предложил заклинанием приклеить листок к верхнему нёбу, но от заманчивой идеи пришлось отказаться: воздействовать на ингредиент магически запрещалось. Пятая попытка, прервавшаяся, когда Питер чихнул и лист у него вылетел вместе с оглушительным «А-а-а-апчхи». Сириус и Джеймс его тогда едва не убили. Более того — произошёл инцидент прямо на уроке, на глазах у сокурсников и преподавателя. Повезло, что то была история магии и Бинсу не было дела до поведения студентов, а сокурсники вроде бы не стали зацикливаться. Шестая попытка…

Она стала последней. И вовсе не потому, что тогда пора было разъехаться по домам на каникулы или они устали, ведь убили на свои неудачи полгода! Мародёры были готовы трудиться во имя цели и дольше, а сдаваться не умели вовсе.

Просто наконец заработал мозг. Критическое мышление подбросило очевидный вопрос: «А что они вообще творят?»

Он пришёл вместе с шуткой. Одним вечером, собираясь ко сну, Бродяга предложил со ставшим привычным акцентом, вызванным лежащим во рту листом: «А представьте, чтобы Макгонагалл так же месяц ходила с листом во рту сутками!»

Представить такую глупость фантазии не хватило даже им. А потом и Ремус задумался: почему для выполнения сложнейшей самотрансфигурации нужно следовать странным инструкциям, а в конце пить зелье? Как это вообще было связано?

Они стали копать глубже, и открыла глаза Ремусу профессор Макгонагалл, рассказав о собственном пути и обронив фразу о том, что на пути этом имело место быть заклинание. Это перевернуло всё. Искать заклинание для анимагии в разы легче, чем искать «сам не знаешь что». Сириус обнаружил в недрах библиотеки Блэков подходящую книгу, и из неё ребята наконец узнали, что становление анимагом требует не умения следовать алгоритму и держать рот закрытым. Оно требовало высочайшей концентрации. И тогда начались месяцы медитаций, кажущихся глупыми. Они сидели в кругу — Ремус за компанию — и пытались удержать в голове мысль, которая вечно ускользала.

Но теперь всё это осталось в прошлом. Сейчас у Ремуса перед глазами проносились воспоминания о всех их стараниях. Вспомнил он, как впервые обнаружил этих вечных шалопаев корпящими над такими впечатляющими стопками книг, что впору было записывать их в когтевранцы. Как читал с ними вместе, как выискивали они информацию везде, где только можно было. Как раз за разом практиковали медитацию, способствующую трансформации. Как снова и снова во время этого процесса срывались на смех и приходилось начинать сначала, как… Всё вспомнить было невозможно, и тем не менее у Ремуса в голове проносилась тысяча картинок. Сколько трудов было ими приложено, чтобы перестать срываться. Чтобы наконец научиться слышать тишину внутри себя… Неужели сегодня? Сейчас?!

Сириус, Питер и Джеймс встали на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и лица их синхронно приняли предельно сосредоточенное выражение. С одной стороны, за месяцы занятий медитациями серьёзность стала почти привычной. С другой — она всё ещё выглядела чуждо на лице известного весельчака Сири.

Они предполагали, в каких животных превратятся, и ожидания эти полностью себя оправдали. Ещё в прошлом году они с Сириусом на уроках нумерологии высчитывали тотемное животное с помощью ужасно сложной — ну или тогда кажущейся им таковой — формулы. Стоило копнуть чуть глубже школьной программы, и выяснилось, что тотемное животное — не простая символика. Оно отражало суть человека. Тогда же они и придумали свои прозвища: Бродяга, Сохатый и Хвост. Лунатиком сам Ремус слыл уже с конца второго курса.

Ремус находил ироничным то, что ему буквально предначертано было стать волком. Он пересчитывал не пять раз — десять, выучил запутанную нумерологическую формулу практически наизусть, и всё равно результат был один. Не превратись он в оборотня, мог бы стать анимагом-волком. Очередная насмешка судьбы. Начнет ли он хоть когда-нибудь их понимать?

Тотемные животные демонстрировали саму сущность человека и были так же неизменны, как и анимаформы, хотя те же патронусы имели свойство время от времени меняться. К слову, отец ещё прошлым летом пообещал Ремусу научить его вызывать патронуса. Задача была не из лёгких, особенно для едва закончившего третий курс Хогвартса подростка, но Ремус обрадовался образовавшейся возможности и с энтузиазмом взялся за тренировки. Впрочем, перегорел он быстро, и дело было далеко не в мотивации. Он искренне страшился того, какое обличие примет срывающееся с кончика палочки облачко ослепляющего света. И страшился совсем не неизвестности.

Стоило только представить, что у комочка света вырастут четыре лапы, оканчивающиеся длинными серповидными когтями, и вытянется морда — все светлые воспоминания разом вылетали из головы. Мир превращался в боль и непреодолимое ощущение ужаса. Тренировки Ремус бросил, несмотря на упрёки отца и его же слова, что был он в шаге от прорыва.

К успеху Ремус был не готов. Или не был готов к нему идти. Слишком болезненно воспринимались так реалистично — то была заслуга какой-никакой ментальной магии — заново проживаемые воспоминания о полнолуниях после самых его счастливых. Слишком непроглядной казалась тьма на контрасте с чистым светом. Его каждый раз затягивало в омут, на глубину, и далеко не всегда он успевал перед этим вдохнуть, оказываясь полностью поглощённым чувством совершенной безысходности и собственной порочности.

— Парни, давайте по очереди, если плохо станет всем вам троим, я не смогу помочь… — попросил было Ремус, но его снова не послушали.

Он как никогда остро пожалел, что не может смотреть в трёх направлениях одновременно — последний раз подобная скорбь посещала его в первый день в Хогвартсе, когда хотелось запомнить лицо каждого проходящего мимо человека, каждую мелкую, но от того вдвое более ценную деталь замка. Запомнить всё, потому что был уверен, что больше такого ему увидеть никогда не удастся.

Ремус ожидал, что это займёт минуты. Но нет — всё произошло в один удар сердца. Секунда растянулась в целую вечность — секунда, в которую Джеймс вытянулся и изогнулся, как кусок глины под пальцами гончара, за которую и Сириус оброс чёрной шерстью, а Питер… Ремус вначале побоялся, что друг вообще испарится. Но опасения его были напрасны.

Вечная секунда всё же подошла к концу, и вот перед ним — в пустом кабинете, в котором друзья просто не успели бы спрятаться, пока он позволил себе неверяще моргнуть, — стояли самые настоящие звери: олень, собака и очевидно не верящая в происходящее не меньше его самого крыса.

Ремусу столько раз снились сны об этом, что он, не сдержавшись, ущипнул себя за локоть. Вышло больно. Очень больно.

Отметив его действия, слишком умное и наглое для того, чтобы быть собакой, создание довольно затявкало, и это чем-то напомнило Ремусу до боли знакомый смех. Он видел их уже нечетко — в глазах помутнело, но не от пугающей до потери пульса нереальности происходящего, а от слёз. Самых настоящих и самых искренних.

Животные, явно не менее радостные, чем он сам, отошли от оцепенения и перестали изображать статуи. Олень нетвердо, но уже натужно горделиво зашагал по кабинету, пес понесся в догонку за собственным хвостом, завертевшись волчком, а крыса, попытавшись за своим более крупным товарищем повторить, потерпела фиаско или, наоборот, достигла успеха: догнать такой длинный хвост оказалось простейшей задачей.

Ремус осторожно опустился на колени, боясь, что если не встанет на них сам, то организм его вынудит. Бережно протянул дрожащие пальцы. Грызун робко посмотрел на него своими чёрными глазками-бусинками, осторожно подошёл и несмело забрался на ладонь. Ремус поднёс его к глазам, к самому лицу, и смотрел, смотрел, смотрел, не думая ни о чём. Ни о том, как, наверное, смущен таким пристальным вниманием сейчас Питер. Ни о том, как сам смешно выглядит со стороны: придурок, с благоговением рассматривающий крысу.

Пес — нет, Сириус, — не растерявший с перевоплощением ни единой бесценной черты своего характера, тут же ревниво подскочил и, требуя переключить всё внимание на себя… лизнул Ремуса в щёку. Потом он на мгновение замер, словно сам от себя такого не ожидая. А затем вновь тишину кабинета нарушило тявканье, и пес подбился прямо Ремусу под руку, как будто в своеобразное объятье.

Олень не мог остаться в стороне и попытался присоединиться к ним в этот прекрасный момент. Помешали рога, которыми он рисковал проткнуть присутствующих. В конце концов Джеймс лёг на живот, пес забрался прямо ему на спину, игнорируя сердитое ворчание, а Ремус усадил Пита оленю на голову, сам обнимая могучего зверя за шею.

Так они и просидели около десяти минут — тихо осмысливая произошедшее чудо. Когда годами идёшь к какой-то цели, сложно принять тот факт, что ты её достиг, в одно мгновение. Ремусу казалось, что на это вообще и жизни не хватит. Сириус и Джеймс же были на этот счёт другого мнения.

Они больше не могли вынужденно молчать: перевоплотились обратно — слава Мерлину и Моргане, обошлось без инцидентов — и загомонили, шутя, споря, описывая Ремусу свои ощущения. Он пытался их понять — и не мог, и просыпалась внутри горечь и глухая, нежеланная зависть. Но казались они в этот момент такими мелочными, что Ремус и вовсе не обращал на них внимания. Питер, тоже вернувший себе человеческий облик, коротко пожаловался, что это не так комфортно, как он надеялся. Сириус и Джеймс начали бессовестно насмехаться над его анимаформой, сочтя её жалкой. Питер заметно зажался, и Ремус поспешил заткнуть болванов. И переубедить склонного к сомнениям в себе друга.

— Пит, ты же теперь практически неуязвим для обнаружения! — улыбнувшись, заметил Ремус. — Это бесценный дар.

Питер посмотрел несколько секунд ему в глаза недоверчиво, а потом плечи его медленно расправились. Ремус не успел ничего обдумать, потому что в следующий момент вскочил Сириус.

— Так, народ! — хлопнул он в ладоши, привлекая к себе внимание. — В гостиную! Сейчас же! Прямо сейчас! Мне нужно срочно переварить мысль о том, что я теперь официально самый красивый пёс в этой школе.

— И единственный, — подколол Джеймс. — Собак в Хогвартсе не держит.

— Не единственный! — возмутился Бродяга подобному обесцениванию. — У Хагрида есть шишуга!

Они вышли из кабинета и, гордые за свой успех, зашагали по коридору плечом к плечу, не прекращая своей шутливой перепалки.

В гостиной, как всегда, было людно, но Ремус никого не видел. Он смотрел только на них. Физиономии друзей светились ярче мощнейшего огонька Люмос Максима, иллюминировали, и Ремус поклясться был готов, что и его физиономия сейчас такая же очевидно счастливая. Ему казалось, что по одному их виду окружающие с лёгкостью поймут, что они только что сотворили. Такие мысли обычно посещали его после полнолуний: Ремус всегда чувствовал, что по его измождённому виду, по новым царапинам на коже любой дурак увидит начертанное на его натальной карте проклятие. Но люди оставались слепы к его проблеме, и от этого Ремус был счастлив. Пользовался моментом, пока мог ещё быть счастливым.

— Что вы натворили? — окидывая их насторожённым взглядом и упирая руки в бока, спросила Лили, заметив их и вскочив из кресла. Маккиннон и Оакби, разговор с которыми она прервала, лишь чуть нахмурились.

Ремус мимолётно отметил, что на Лили были надеты самого магловского вида джинсы. Она была маглорождённой, и внешний вид её об этом кричал. Её уверенность в себе, её смелость не скрывать тех своих качеств, что могли кого-то возмутить… Это было недоступно самому Ремусу и восхищало и пугало его одновременно. Если точнее, Ремусу становилось немного страшно за неё.

— А с чего это мы обязательно что-то натворили? — засмеялся Джеймс.

— Я не вчера родилась, Поттер, — вскинула подбородок Лили. — И знаю: если у вас такое выражение лица — жди беды. Или снятия баллов.

— Эванс, поверь, специально ради тебя у меня будет такое же выражение лица, когда мы в этом году в очередной раз благодаря мне заберём кубок по квиддичу, — подмигнул ей Джеймс. — Постарайся не забыть это до конца года.

— А что это меняет? — фыркнула она. — Сегодня Гриффиндор может выиграть квиддичный матч, а завтра вы потеряете все заработанные очки из-за очередной безрассудной выходки. Но ладно, — вздохнула она великодушно, — я поверю, что ничего не произошло. Только потому, что Ремус был с вами.

Ремусу приятно было осознавать, что Лили ему доверяет, пусть доверие это и основывалось на висящем у него на груди значке.

— С каких это пор мы получаем квиддичный кубок только благодаря тебе, Поттер? — встряла Маккиннон. Она в сборной стояла на той же позиции, что и Джеймс.

— Маккинон, все мы — ну или, по крайней мере, я точно — знаем, что всё только благодаря тебе, — польстил Сириус, выполняя галантный поклон и расплываясь в обворожительной улыбке. — Пойдёшь со мной в Хогсмид?

— Поход только через четыре недели, — ухмыльнулась Марлин.

— Ради тебя я могу его и приблизить.

— Предпочитаю не торопить события, — покачала она головой.

Сириус от отказа нисколько не пострадал. Уж он-то всегда сумеет отыскать себе компанию.

Ремус заметил, какой взгляд кинул на Лили Джеймс, и незаметно ущипнул его за локоть, призывая сбавить пыл. Насколько понимал Ремус, шансы друга на согласие пока были на нуле, и не хотелось подрывать его веру в себя. Кто знает, как именно Лили станет отказываться? Иногда сделать больно можно было самыми мягкими словами, так же как одеялом — удушить.

Когда Марлин и Оакби поднялись со своих мест и стали укладывать вещи в сумки, Сириус полюбопытствовал:

— Прелестницы, а вы куда?

— В дуэльный клуб, — ответила молчавшая до этого Оакби, закалывая выбившуюся из пучка прядь заколкой с цветком асфоделя. Нежный цветок смотрелся особенно невинно на её волосах цвета красного вина. Или крови. — Вы разве не идёте?

— Да у меня, когда я вас увидел, всё сразу из головы вылетело! — Улыбка Сириуса стала шире.

— У тебя всё вылетело из головы, когда ты в зеркало посмотрел, — фыркнула Маккиннон.

— Раскусила! — захохотал он, прикладывая руку к сердцу.

Маккиннон лишь закатила глаза, но её губы расползлись в улыбке. Харизма Сириуса не могла оставить её равнодушной.

— Эванс, а ты идёшь? — спросил Джеймс.

Лили раньше никогда в дуэльном клубе не появлялась, и всё равно на занятиях показывала хороший результат. То ли она и в этом была от рождения талантлива, то ли у неё имелись свои возможности для практики. Хотя где бы маглорождённой было их найти?

Ремус ждал ответа с искренним интересом.

— А какая тебе разница, Поттер? — не сдалась она сразу.

— Большая. Так ты идёшь?

Лили чуть поколебалась, явно не желая говорить, но всё же смилостивилась.

— Иду. Меня Сев уговорил.

Если бы Ремус не знал Лили Эванс достаточно хорошо, то обязательно решил бы, что она нарочно бьёт по больному. После того как отзвучала последняя фраза, на Джеймса стало больно смотреть — он сперва побелел до цвета фарфоровой тарелки, а потом на этой самой тарелке возникли, как волшебству — и по волшебству, наверное, не самому доброму, — ярко-красные, налитые помидоры.

— Снейп… — выдавил из себя Джеймс. — Ну конечно, кто же ещё.

Лили посмотрела на него непонимающе, потом в её взгляде промелькнуло что-то ей обычно несвойственное, что-то злое и ядовитое, и, недовольно фыркнув, она первая направилась к выходу из гостиной, гордо тряхнув собранными в хвост волосами. Джеймс смотрел ей вслед, и в его глазах причудливым образом чистая злоба мешалась с обожанием, обычно пылающим ярким костром, а в этот момент чуть притухшим.

Оакби и Маккиннон поспешили за своей подругой, и Мародёрам ничего не оставалось, как последовать за ними. Атмосфера на этот раз в их кругу царила иная: Питер нервно расчёсывал едва не до крови давно не стриженными ногтями тыльную сторону ладони — нервничал, это тоже было его первое посещение дуэльного клуба, хотя его, конечно, его уговорил не Снейп, а всей компанией весь прошлый год подбивали Сириус с Джеймсом; сам Джеймс шёл мрачнее тучи, а Ремусу от осознания мук друга было так же некомфортно. Один только Сириус шагал, всё так же улыбаясь, подкалывая Джеймса и стараясь его растрясти, в буквальном смысле в том числе. Но что-то показывало Ремусу, что и Бродяга лишь прячется за фасадом беззаботности. Как всегда.

Тренировочный зал, где проводились собрания дуэльного клуба, располагался на третьем этаже, если Ремус понимал правильно, — прямо над Большим залом, и едва уступал тому в размерах. Он был разделён на небольшие сектора, которые можно было отгородить магическим щитом, создающимся за счёт энергии само́го Хогвартса. Пол в секторах был выложен особыми плитами, каждый шаг на них отражался яркими бликами — красочными, завораживающими. Как объяснял им ещё давно профессор Флитвик, это было сделано для того, чтобы приучить не полагаться на обычно малоэффективные в условиях реального боя дезиллюминационные чары. Джеймс уже который год горел идеей проверить, обнаружит ли магия Хогвартса человека под его мантией-невидимкой, но его гипотеза так ей и оставалась: профессор Флитвик самолично запирал зал каждый раз, а звался он Мастером чар далеко не только фигурально. Как говорили, тренировочный зал всегда оставался запертым во избежание несанкционированных дуэлей. Впрочем, самопровозглашённые дуэлянты находили и другие места для практики, и от этой меры предосторожности толку было мало.

Окон в зале не было, и помещение озарялось светом сотни факелов и, наверное, как минимум тысячи свечей в словно хрустальных люстрах. Ремус до сих пор помнил, как один семикурсник в прошлом году, вознамерившись буквально сдуть своего противника с поля боя, перестарался и погасил как минимум четверть из них. Флитвик тогда был в одинаковом восторге и ужасе, и забавно было наблюдать, как борются в маленьком профессоре намерение снять и желание начислить баллы.

Там, где в Большом зале располагался преподавательский стол, здесь стоял помост. Именно на него профессор Флитвик, заведующий дуэльным клубом, вызывал студентов. Именно на этом помосте проходили все финальные битвы Дуэльного турнира. Сириус в прошлом году умудрился попасть в число сорока лучших дуэлянтов Хогвартса. Из тогдашних четверокурсников кроме него таким могли похвастаться лишь когтевранец Фолкнер, слизеринцы Розье и Снейп да… Ребекка Оакби. Хрупкая на вид сокурсница, неприметная и тихая, в испытаниях показала себя настоящей воительницей, и Ремусу было очень интересно посмотреть на неё в этом году. Да и сам он хотел попробовать свои силы, посмотреть, насколько сильно он продвинулся в итоге летних тренировок.

— Бекки, встанешь со мной? — предложила Маккиннон, указывая на свободную секцию.

— С удовольствием, — улыбнулась Оакби, опуская сумку с плеча на пол и расстёгивая манжеты рубашки. Выражение лица её изменилось, стало сконцентрированным и серьёзным.

Лили осматривала зал, явно кого-то выискивая. Ремус же наблюдал, как собирается с духом стоящий у неё за спиной Джеймс. Только тот успел открыть рот, как она проронила:

— Пойду навяжусь Севу.

И побежала куда-то в другую сторону зала, где уже собиралась, без преувеличений, маленькая толпа. Многие хотели попробовать скрестить палочки как со Снейпом, так и с безусловно талантливым в дуэльном искусстве слизеринским старостой. Наверняка были охочие и на Сириуса с Джеймсом, да только хогвартские студенты давно уже поняли, что идея разбавить мародёрский квартет своей персоной безнадёжна…

Лили смело подбежала к Снейпу, тот, заметив её, тут же бросил что-то резкое своему собеседнику — Ремус не мог понять, кто это был, но наверняка кто-то с Когтеврана или, может, даже старших курсов Слизерина, — и раздражённо мотнул головой, как бы намекая: «Проваливайте». Намёк поняли безукоризненно: несколько стоящих неподалёку студентов также отошли.

И тут Снейп поймал взгляд Ремуса, а потом посмотрел на Джеймса. И ухмыльнулся — нагло, торжествующе. А затем, словно вовсе забыв о существовании других людей, перевёл всё своё внимание на подругу.

— Да он назло... — раздражённо выдохнул Джеймс. Ремус был далёк от того, чтобы согласиться с другом. Снейп, выбирая в напарницы Лили, явно действовал не только назло Джеймсу. Хотя и этого исключать было нельзя.

В этот самый момент Снейп тихо что-то проговорил, чуть наклонившись к Эванс, но глядя исключительно на преподавателей, среди которых оказался и Грюм. Лили, дослушав его, резко повернулась в ту же сторону, потом обратно, к своему другу, и… стукнула его кулачком в грудь, заливаясь смехом.

Снейпу эта фамильярность явно не понравилась: он скривился и отшагнул от неё, опасливо озираясь по сторонам, словно проверяя, многие ли отметили, как смела с ним гриффиндорская староста. Но тот же Джеймс, насколько Ремус мог судить, уже не видел жестов слизеринца. Глаза друга горели, но не обычным огнём энтузиазма, а слепым пламенем ненависти.

Желая его отвлечь, Ремус подошёл ближе.

— Сириус, давай ты встанешь со мной. А ты, Джеймс, с Питером.

— Что? — хором изумились все трое его друзей. Чаще всего, пусть и не в дуэльном клубе, они делились иначе.

Ремус думал об этом последние несколько минут. Раз в дуэльном клубе оказался Грюм, следовало, как странно бы это ни звучало, показать себя с худшей стороны. Поблистать Сириус с Джеймсом ещё успеют, но куда важнее было извлечь из этого года, из самой ситуации, что им назначили в преподаватели аврора, максимум пользы. Сколь по-слизерински бы это ни звучало.

Грюм был прав: навыки защиты могли понадобиться им в самое ближайшее время. Этим летом Ремус много раз обсуждал происходящее в стране с отцом. Лайелл Люпин не любил вдаваться в политику, но безопасность семьи имела для него сакральное значение. Особенно после происшествия одиннадцатилетней давности, которое определило настоящее и будущее его единственного сына, наполнив их болью, душевной и физической.

На каникулах Ремус несколько раз в неделю практиковался в дуэльном искусстве с отцом. Тот, пусть и не был таким уж специалистом в этой конкретной сфере — отец специализировался на борьбе с тёмными магическими существами, а не волшебниками, — показывал ему некоторые уловки, поправлял, давал самое важное: поддержку и практику. Ремус чувствовал, что значительно продвинулся, и всё же понимал, что даже сейчас, вероятно, его обладающие каким-то врождённым чутьём друзья сумеют его одолеть. Что говорить о реальных противниках!

Сейчас нужно было показать из себя максимальную бездарность, чтобы Грюм в него вгрызся зубами и не отпускал, пока результаты не станут достойными. То же касалось и Питера.

Ремус намеренно отдавал приятеля во власть разгорячённого ревностью Джеймса. Сейчас Сохатый, скорее всего, будет не так сдержан и осторожен, как обычно. Вероятно, Питер по окончании дуэли будет смущён. И всё же другого выхода не было. Неловкость и стыд, как считал Ремус, в перспективе не такая плохая плата за хотя бы призрачный шанс выйти из по-настоящему важного поединка победителем. Или хотя бы не проиграть.

Мародёры поспешили занять два пока ещё свободных соседних сектора. В течение десяти минут распределились и остальные студенты, по крайней мере большинство: некоторые так и стояли у стен. Либо они не нашли себе напарника, либо им не хватило места, либо просто изначально пришли только ради того, чтобы поглазеть.

— Дорогие студенты! — пронесся по залу усиленный Сонорусом, но оттого не звучащий внушительнее, писклявый голос профессора Флитвика. — Приветствую вас на первом собрании нашего дуэльного клуба! Рад, что наш круг стал шире! Так как сегодня только вводное занятие, я хотел бы уточнить, что использование чар серьёзнее простого режущего запрещается. Также…

Дальнейшую речь Ремус не услышал. И далеко не потому, что, подобно многим другим, перестал слушать целенаправленно. Просто студенты загомонили, голоса их отражались от стен и смешивались в такой клубок обрывочных фраз, что распутать его или тем более вытащить необходимую нить представлялось задачей решительно невозможной.

Что ж, по крайней мере, первое правило он будет соблюдать.

Сириус его намерения не разделял. Скоро от привычных всем Экспелиармуса и Таранталлегры он перешёл к Секо, и на этом останавливать себя не стал, только едва ослабил напор, и то лишь тогда, когда заметил, что Ремусу такое совсем не по плечу. Он задыхался, но держался изо всех сил, пока одно из Экспульсо друга не прошло сквозь слабый щит, словно того и не было. Ремус едва успел вызвать Аресто Моментум, чтобы смягчить приземление. Впрочем, заклинание вышло таким же ничтожным, что и защитное, и от повторного поединка Ремус отказался: руки подрагивали от схлынувшего напряжения, да и ушибленная при падении коленка ныла. Добился же своего: выставил себя ничтожеством! Так почему же тогда отчаянная злость барабанит по рёбрам изнутри?

Сириус из вежливости извинился, пообещав в другой раз быть чуточку мягче, и встал с освободившимся Джеймсом, который, ожидаемо, тоже победил. На Питера было прямо-таки жалко смотреть: он весь поник и сжался, явно ущемленный сокрушительным поражением до глубины души.

— Никогда больше сюда не приду! — раздражённо пожаловался он, ударяя ногой по скамье. Скривившись от боли, он тихонько буркнул себе под нос ругательство, адресованное невиновному предмету мебели, и опустился на него рядом с Ремусом. — Чушь какая-то, а не дуэльный клуб!

Ремус одобряюще сжал его плечо, чувствуя, как ворочается, вытесняя злобу, запоздало проснувшаяся-таки в груди совесть.

— Пит, ты слишком рано судишь. Все начинали с неудач. Тем более твой первый поединок был с Джеймсом…

— Я и сам знаю, какой у нас Джеймс молодец, — фыркнул Питер. Он сморщился, уткнулся локтями в колени и, сгорбившись, спрятал лицо за ладонями. — Но, Мордред, даже девчонки в этом сильнее, чем я, я не смогу, не смогу сюда ходить…

Ремус, обдумывая новые аргументы, обвёл глазами зал. Девушек было не так много: бо́льшая их часть даже в политически неспокойное время предпочитала спокойные занятия вроде вышивания и чтения. Хотя те, что присутствовали, и вправду показывали хорошие результаты. Маккиннон и Оакби буквально носились по выделенному для них участку, явно предпочитая уклоняться от лучей, а не ставить щиты. Ремус не представлял, как им вообще это удаётся. Он сам если и был способен на такие подвиги, то заслуга тому была — звериные рефлексы. А девчонки… Что ж, наверное, их результат был заслугой долгой и упорной практики. Только успел Ремус подумать, что хорошо бы указать Питеру, что дело всё в неопытности, как взгляд его напоролся на ещё одну новенькую в клубе.

Дуэль Снейпа и Лили издалека напоминала… Ремус не знал, как это назвать. Ритуал? Танец? Диалог?

Их сектор, также укрытый прозрачным куполом, озарялся разноцветными искрами, они ходили друг вокруг друга кругами, и это не было похоже на дуэль, а напоминало… игру. Да, наверное, именно так. Словно они нарочно красовались, не пытающиеся прыгнуть выше головы, а наслаждающиеся процессом. Эти двое знали друг друга слишком давно и слишком хорошо, и с уверенностью можно было утверждать, что практикуются они в дуэльном искусстве далеко не впервые. Ремусу казалось, что, наблюдая за ними, он впадает в состояние транса, на него накладывается гипноз, и если это продлится ещё чуть-чуть, он с ума сойдёт…

Это закончилось. Снейп, наигравшись, остановился и отразил заклинание Эванс. Через мгновение палочка Лили уже оказалась в руке слизеринца. Ремус не видел их лиц, не слышал голосов. Но очень надеялся, что Эванс из-за поражения не расстроится, как Пит, не бросит, и когда-нибудь он ещё раз увидит, как скрестят палочки эти двое. Красиво сражались в зале многие, те же Джеймс и Сириус, но в этих его сокурсниках — странном, никем не понимаемом тандеме слизеринца и гриффиндорки, грубого и угрюмого Снейпа и сияющей добротой ко всем Эванс — было нечто уникальное.

— Пит, тебе просто нужно время, — наконец сказал Ремус. — И немного потрудиться. Хотя и это не залог результата. Я вот тоже… Ну, ты сам видел. Может, нам с тобой как-нибудь позаниматься вдвоём?

Питер сморщился в ответ на его предложение так, словно Ремус предложил ему не позаниматься несомненно интересными и полезными вещами в свободное время, а поухаживать за флоббер-червями. Впрочем, отказом он так и не ответил, и Ремус решил, что обязательно ещё к этому разговору вернётся. Как-нибудь в другой раз.

Отдохнув, Ремус поучавствовал ещё в трёх дуэлях — с каждым из своих друзей. Что примечательно, все три он проиграл. И даже не нарочно. На последней, с Питером, которого всё же удалось уговорить попробовать ещё раз, перед глазами уже темнело, настолько он был измотан, и ничего удивительного в том, что одно из жалящих он пропустил, а от неожиданной боли выронил палочку, не было. Питер, получив тысячу уверений в том, что ему совсем не поддавались, расцвёл такой улыбкой, что у Ремуса возникло глупое желание проигрывать ему почаще.

В спальню они добрались взмокшие и уставшие. Но довольные. Даже Джеймс, умудрившийся одолеть Сириуса в поединке, выглядел счастливым и, похоже, о неудачах на любовном фронте и не думал.

После второго за день похода в душ, на этот раз горячего, размягчающего, Ремус уже и думать не мог ни о чём, кроме сна. Но пришлось заставить мозг, вновь попавший под осаду — спасибо, ликантропия! — поработать ещё чуть чуть.

— Парни, — начал Бродяга самым серьёзным из доступных ему тонов. — Как мы через неделю выберемся из замка? Под мантией выйдем через парадные двери? Или пойдём через тайный ход, что…

— А зачем тебе через неделю выбираться из замка? — насторожившись, перебил его Ремус, приподнимаясь на локте.

— Как зачем? Мы же должны попасть под Гремучую иву, к тебе!

В спальне повисла тишина. Три пары глаз выжидательно уставились на него. Ремус судорожно сглотнул.

— Давай не будем торопить события, Сириус, — покачал головой он. — Пожалуйста.

— М-да… — протянул тот. — Уже второй раз за день мне отказывают. И что самое паршивое, одной и той же фразой! Вообще не дело. Теряю хватку! — Он резко сел в кровати и обернулся к Ремусу, ухмыльнувшись. — Но у меня есть план!

Через мгновение уже не шестнадцатилетний подросток, а большой чёрный кудрявый пёс спрыгнул на алый ковёр, грациозной, какой-то лисьей походкой проследовал к кровати Ремуса, нагло запрыгнул в изножье. И сел, устремив жалобный, просящий взор на хозяина постели.

Ремус смотрел на друга и думал, действительно ли тот верит, что он, как пятилетняя девочка, поведётся на милые глазки столь же милого пёсика. Особенно когда в этих самых глазах тускло, но явно поблёскивают знакомые искорки безумства.

— Нет, Сириус, — твёрдо возразил Ремус. — Ни в этом месяце, ни в следующем. Я не хочу. — На самом деле он хотел, хотел больше всего на свете, но страх был сильнее. Или просто он сам был трусом. — И даже не думай применять эту технику на Маккиннон.

Пес оскалился, коротко прорычал — у Ремуса на мгновение испуганно сжалось сердце, а где-то внутри расправило плечи странное желание второй его половины: зарычать самому, наброситься, порвать…

Прежде чем он успел хоть сколько-то в себе разобраться, Сириус, уже вновь ставший человеком, заговорил.

— Лунатик, мы три года трудились, — сказал он, а Ремус почему-то услышал за этим неприятное: «Я три года хотел увидеть тебя в волчьей ипостаси». — А теперь ты против. Но, более того, — Сириус ушёл от серьёзной темы, показывая Ремусу, что всё же принимает его нежелание, — ты лишил меня потрясающей возможности добиться сердца девушки моей мечты!

— Кажется, неделю назад это была Хорнби с Пуффендуя, — хмыкнул Джеймс.

— Нужно мыслить шире и не ограничиваться в своих мечтах, — хохотнул Сириус, принимая справедливое замечание. — И вообще, это скорее Сохатый пойдёт гарцевать перед Эванс!

— Никуда я не пойду! И вообще, достал уже говорить об Эванс!

— А что, это только твоя привилегия? — подвигал бровями Сириус.

Джеймс раздражённо запустил в друга подушкой и дернул балдахин. Его плохое настроение вернулось.

Питер последовал примеру Джеймса, напоследок робко попросив не шуметь утром. Сириус, как всегда бодрый, даже после нескольких пока не так просто дающихся в силу неопытности превращений, ещё сказал в их адрес пару острых шуток, получил в ответ пару проклятий на голову и тоже затих. Впрочем, он и во сне умудрялся оставаться шумным: то ворочался с боку на бок, то тихо постанывал, словно ему снились какие-то кошмары, то сонно хрюкал: сказывался насморк, ради лечения которого он наотрез отказался обращаться за бодроперцовым к мадам Помфри.

Ремус лежал в кровати и мысленно прокручивал события этого невозможно длинного и прекрасного, украденного у злой судьбы дня. Он не мог назвать себя оптимистом, но сегодня пытался им стать: гнал от себя мысли о тяготящих и его самого неудачах Джеймса, заставлял себя не думать о пристальном взгляде нового профессора и том, что этот взгляд ему сулит, отрешался от неприятных физических ощущений. Счастливые моменты были редкостью, сокровищем, и Ремус старался их ценить. Возможно, он и сумел бы вызвать патронуса. Если бы точно-точно знал, что свет из палочки разделится на три части, явив собой его друзей: пса, оленя и крысу. А не его самого — волка. Пусть надеяться на такое было наивно.

И всё-таки Ремус не мог понять этого даже после десятка разговоров с отцом: как его счастье могло олицетворяться его проклятием, его болью, страхом, годами неотвратимых страданий, уготованных ему судьбой?

Особенно когда у него были любящие родители. Когда у него были друзья, которые ради него сегодня совершили немыслимое — обманули саму магию. Весь мир.

Эван Розье обожал шахматы. Не настолько, чтобы тратить на них время в школьном клубе, но достаточно для того, чтобы играть ежедневно. Разве что его фигурки не были хрустальными, не блестели золотом, не отражали солнечные лучи сотнями алмазных граней. О нет, с ними всё было куда прозаичней. Они были из плоти и, разумеется, крови. И последняя имела в его случае глубочайшее, если не первостепенное, значение.

Да, Эван в свои пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, да даже в десять мог гордиться тем, что уже играет людьми. Живыми, каждым со своей историей, трудностями, которые почему-то мнит уникальными и непреодолимыми, хотя если смотреть сверху — а Эван иначе и не поступает, — то они все похожи и мелочны. Но самым важным в людях были их слабости.

Слабости являлись главным инструментом, и Эван учился ими пользоваться, набирая силу. И в этом году он сделал огромный шаг в своём развитии: стал старостой. У этой перемены были как плюсы, так и минусы. Но на последние легко было закрыть глаза. Ведь что было в их перечне?

Подпорченные отношения с Эйданом? Шутка ли? Тот подуется, если его хватит, месяц. А если и дольше — не имеет значения. Слишком мелкая фигура. Эван не обманывался показной дурашливостью Эйвери, знал, что за ней скрывается большее, и всё же прекрасно понимал, что очень уж далеко тот не пойдёт.

Меньше свободного времени? Значит, больше стимула тратить имеющееся с максимальной пользой. Эван не привык лениться и умел в нужный момент собраться, но всё же он оставался человеком. И ему тоже иногда нужен был внешний пинок.

Риск не высыпаться? Наверное, только это и пугало. Эван знал, что от недостатка сна голова работает хуже. А ему собственная нужна была в идеальном состоянии. И всё же… Если не готов он ради своих целей пожертвовать даже здоровым сном, то на что он вообще с таким отношением может рассчитывать? Тем более что полуночные дежурства обещали стать интересным и, главное, полезным досугом. Ради них одних можно было стать старостой.

Приятный полумрак коридоров дышащего магией замка прямо распологал к доверительному общению с невольным напарником. Особенно если этот напарник принадлежал к прекрасному полу и не был значительно тебя старше. Эван имел некоторый опыт прогулок с девушками в тёмное время суток и прекрасно знал, что если во время такой прогулки чуть напугать спутницу — а в темноте бо́льшая их часть становится до смешного пугливой, — а потом выступить перед ней в роли рыцаря в сияющих доспехах, то можно почти беспроигрышно заполучить себе в обладание не только сердце юной леди, но и её безоговорочное доверие. Такие, при должной сноровке, становились преданнее домового эльфа и безотказнее Адского пламени. А определённая сноровка у Эвана имелась.

Когда-то давно он боялся флирта, шугался девчонок, смотрел на первые пробы себя Мальсибера с равными презрением и… завистью. А потом… потом хорошенько поразмыслил, осознал, насколько этот инструмент может быть полезен, и в скором времени превзошёл Малкольма. Разве что не стал трубить об этом на весь факультет и явно демонстрировать новые таланты. Такие вещи были слишком интимными и оттого куда действеннее многих других.

Дежурства привлекали далеко не только из-за этого: можно было также попробовать заполучить связи за пределами пусть достойного, но слишком уж узкого круга старост. Ведь что подкупает лучше, чем спасение от отработки у старого садиста Прингла? А ведь во власти Эвана теперь было сыграть в дружелюбие и помочь полезным в перспективе людям улизнуть от ответственности за нарушение школьных правил. Заложить в пока ещё не закостенелые головы — какими они, несомненно, станут уже через пару-тройку лет — хорошее к себе отношение. Эвану казалось, что риск получить выговор от куратора — это ничтожная плата. Тем более если куратор — профессор Косекансус.

Профессор питала к нему явную симпатию, и Эван, сколько бы плюсов ни видел в игре на чужих чувствах, надеялся, что её интерес к нему сугубо платонический. В конце концов, сколь бы несомненно красива и молода ни была эта женщина, она оставалась женщиной. И его преподавателем.

Нет, всё-таки перспектива разговора тет-а-тет, на который могла вызвать его, появись такая необходимость, куратор, пугала его больше, чем он мог предположить. Выдворив из сознания неуместные мысли о профессоре, Эван поднял глаза и обвёл ими Большой зал. Завтрак был в самом разгаре, звенели нестройным хором сотни — нет, тысячи — вилок и ложек. Гриффиндорцы, насколько он вообще мог видеть, снова устроили за столом подобие зоопарка — некоторые озабоченные из них действительно таскали с собой крыс на все приёмы пищи… Пуффендуйцы болтали не переставая, некоторые оживлённо, некоторые намеренно тихо, и Эван мог, даже не слыша их разговора, утверждать: там разворачивалась очередная душещипательная история. Его такие не трогали никогда. Была права Арабелла, когда иногда говорила, что у него есть сердце, но нет души. И как она только к барсукам угодила? За что их семье такое наказание? Сестры с его места видно не было, а вставать он не собирался. Тем более та наверняка ещё нежилась в постели — она всегда предпочитала лишний час сна завтраку. Довольно разумно. Было бы, не ложись она под утро по причине полной расхлябанности.

Когтевранцы привычно устроили за столом читальный зал. И как им только гомон не мешает?

Эвану нравился Слизерин своей тишиной. В гостиной всегда можно было занять кресло у камина и почитать. Шёпот и шипение не мешали. А вот в условиях разговоров и бурных сцен, явно не редких у тех же львов, вряд ли ему было бы столь же хорошо. И за столом у них было… спокойно. И скучно. Иногда даже чересчур скучно, но с этим легко было смириться и не сложно бороться.

Взгляд непроизвольно упёрся в преподавательский стол, а потом встретился с чужим. К горлу подкатила странная тошнотворная кислота, но Эван заставил себя проглотить её и, подавив в себе желание скривиться, улыбнулся. И он знал, что выглядело это натурально. Потому что иначе не могло.

Год обещал быть… интересным. Вежливо кивнув профессору Косекансус в ответ на её лёгкую улыбку и мысленно впервые в жизни прокляв свою внешность, которая обычно служила ему незаменимую службу, но в данном случае являлась одной большой проблемой, Эван вернулся к своей тарелке. Желание есть пропало напрочь, но он проглотил остаток идеально поджаренного тоста. Никому нельзя было показывать, что ему хоть сколько-то некомфортно. А если и был кто заинтересован в его скромной — а правильный во всех отношениях староста иным быть и не мог, верно? — персоне, то этот человек определённо должен был изучить его привычки. А Эван Розье, не в пример своей сестре, доедал свой завтрак всегда.

В тот самый момент, когда он разделался с едой, зал наполнился совами. Самыми разными, разве что не зелёными и не красными. Они несли сотни писем адресатам, и Эван уже не в первый раз поймал себя на мысли о том, что ужасно хочет найти такое заклинание, что позволило бы ему если не прочитать все эти послания лично, то молниеносно получить их структурированный и в нужных местах подробный анализ. Он любил тайны и секреты. Свои — хранить как зеницу ока. Чужие — раскрывать без оглядки на мораль.

Ему самому сегодня лишь очередная министерская сова — такая невзрачная, что он уже завтра, наверное, и не вспомнил бы, какой она породы, если бы они не были все до поразительного одинаковыми, словно в Министерстве даже совам придумали униформу, — принесла номер «Пророка». И Эван уже думал сразу перейти к своим любимым рубрикам, как понял, что сегодня первая страница радует не очередной семейной драмой, не «поразительной» новостью о повышении цен в Косом переулке и даже не скандальной интрижкой набирающей популярность Селестины Уорлок, а чем-то действительно стоящим. Очередной набег Пожирателей смерти — хотя, конечно, газеты предпочитали прятаться за расплывчатыми, не передающими сути эвфемизмами, — произошедший в непосредственной близости от Чаринг-Кросс-Роуд. Убита молодая пара маглов. Какая прелесть. И что, нельзя было устроить операцию всего пару недель назад? Прямо на первое сентября? Он бы не отказался посмотреть вживую…

Эван не был излишне самоуверен, но в данном случае мог совершенно не сомневаться, что ему ничего не грозит. Потому что он — Розье. И по нему это видно, пусть он и не был озабоченным фанатиком, рисующим себе на лице магией — или, не дай Мерлин, магловскими чернилами и иголкой — фамильный герб прямо на лице. А такие и вправду существовали.

В данном случае его принадлежность к влиятельному и уважаемому роду значила если не всё, то очень, очень многое.

По залу пробежал тревожный ропот. Похоже, не каждый мог позволить себе относиться к всё более напряжённой с каждым днём обстановке в стране с той же лёгкостью, что он сам. Что ж, им явно не повезло. Но пока фортуна была благосклонна к самому Эвану, ему было совершенно всё равно на её отношение к другим людям. Впрочем, даже вздумайся этой горделивой стерве от него отвернуться, вряд ли он начнёт о них беспокоиться. Эван вообще уже откровенно сомневался, заинтересует ли его когда-нибудь чья-то судьба хотя бы вполовину так сильно, как волнует его сейчас собственная.

Кроме него самого, Эвана беспокоила разве что семья. Пока семья была его опорой, а когда-нибудь ему, как наследнику, придётся её возглавить. В том числе поэтому Эван в полной мере осознавал колоссальную значимость буквально каждого своего поступка. От него зависило слишком многое.

У него был перед глазами прекрасный пример. Отец делал для них всё, хотя сопровождал каждое своё действие такой гримасой, что можно было не сомневаться, насколько ему всё опостылело. Общались они с ним редко, а если и разговаривали, то Эван скорее получал очередную лекцию о том, как полагается вести себя наследнику благородного рода. Словно он сам не знал, будто не был для половины Слизерина наглядным пособием. Которым не спешили пользоваться. Избалованные глупцы. Впрочем… это и к лучшему. Дураками легче управлять.

Эвану нравилось в происходящем в Магбритании всё: сама возможность в будущем наконец поиграть в реальные, взрослые игры, где цена — не десяток балов или отработка, а человеческая жизнь; развернуться на полную катушку, не думая о том неразрываемом кольце правил, о тех нерушимых оковах, в которые он себя заковал ещё в свои одиннадцать, когда ещё наивно верил, что идеальная репутация и безупречные оценки будут хоть что-то стоить, когда полагал, что налаживаемые сейчас связи приведут его к оглушительному успеху, обогатят его род и, возможно, возвысят над всеми так, что будет не дотянуться. Не думая о тех оковах, от которых он, даже прекрасно понимая ситуацию в мире и осознавая, что, возможно, его настоящие старания могут и не сыграть роли, не мог избавиться.

Ему нравилось в неизвестном ему лично, но уже заворожившем заочно — по подслушанным дома и у старшекурсников разговорам, по статьям в газетах — лорде Волан-де-Морте всё. Всё, кроме одного.

У Эвана с детства имелась, в его понимании, исключительно верная — как и все прочие у него имеющиеся — установка: в этом мире существовало всего три модели поведения. Первая заключалась в том, чтобы прогибаться под окружение. Вторая — в том, чтобы на окружение плевать. Третья — в том, чтобы заставить окружение прогнуться под тебя.

Прогибаться под окружение, уподобляясь подавляющему большинству, исключительному во всех своих иных проявлениях Эвану не хотелось. Плевать — даже если это было фигурально — ему не позволяли манеры.

Он хотел прогнуть мир под себя. Не желал быть ведомым — стремился вести. Не быть последователем — стать предводителем. И, в конце концов, не видел себя солдатом — мог представить исключительно императором. Не хотел дрожать в восхищении чужой магией, а желал сам вызывать эту дрожь.

И пусть о лорде Волан-де-Морте у него дома уже говорили исключительно благоговейным шёпотом, Эван ещё не потерял убежденности в том, что рано или поздно шептаться начнут уже о нём. Он ещё перевернёт этот мир. Даже если перед этим ему придётся какое-то время строить из себя послушную собачку на побегушках. Если вдруг прикажет отец, Эван справится. В конце концов, у него была многолетняя актёрская практика.

От размышлений отвлёк Снейп. Этого своего сокурсника Эван понимал с трудом. И этим тот был по-своему интересен. В нём был какой-то внутренний надрыв, который непременно хотелось найти, раскрыть и куда хотелось щедро напихать раскалённых добела железных прутьев. Он не мог себе этого объяснить, но Снейп в нём вызывал исключительно такого рода желания, хотя на самом деле отношения у них были нейтральными.

Снейп вызывал не ненависть — скорее жутко раздражал. Своим острым умом, идущим бок о бок с безумием. Своей своеобразной свободой — от чужих ожиданий, от законов этикета, от желания если не быть нормальным, то хотя бы показывать себя таковым.

Снейпу было именно что абсолютно плевать на остальных людей. А чего ещё можно было ожидать от выращенного маглами полукровки? Ему же никакое аристократическое воспитание не было помехой.

Снейп мог спокойно, не боясь превратить в невосстановимые руины хоть сколько-то налаженные отношения, бросаться на всех членов их спальни — на него, Эвана, в том числе, пусть такое и происходило редко, — с палочкой, и нащупать, где у него проходит грань между шуткой и делом, становилось задачей практически невыполнимой. Особенно если учитывать, что грани могло не существовать в принципе. И если знать, какое у Снейпа извращенное понимание такой вещи, как чувство юмора.

Он не боялся разрывать связи с ними, не дорожил ими абсолютно. Если и существовала у этого мизантропа привязанность — она ходила, гордо потряхивая огненными волосами, сверкая зелёными глазами, сияя белозубой улыбкой, под гербами Гриффиндора. И Розье этой дружбы не понимал, с какой бы стороны ни смотрел на неё в те вечера, что выделял на анализ окружающих его людей и если мысли его в эти вечера упирались в Снейпа. Что происходило чаще, чем хотелось бы.

Всё, что бы Эван ни не понимал, переходило в разряд неразрешённых загадок. А разгадывать загадки Эван любил не меньше шахмат. И в этом году, когда Лили Эванс, как и он, была назначена старостой, у него появились новые ключи к пониманию сокурсника. А понять того стоило.

Снейп был талантлив, как бы его за это ни хотелось убить, и вполне мог оказаться значимой фигурой в назревающей партии. Партии, в которой Эвану, вероятно, придётся взять на себя даже не скучную, но занимательную роль наблюдателя, не желанное место короля, а занять позицию пешки и потом пробираться на вражеское поле, чтобы уже там занять более высокую позицию. А после, когда прибавится и ума, и опыта, — и до своеобразного дворцового переворота недалеко. И тогда Снейп станет одним из слуг. А о слугах — даже если они ничтожные домовые эльфы — стоит знать если не всё, то как можно больше.

Снейп сегодня, видимо, решил прожечь у него на лице дыру глазами. Он пришёл пару минут назад, непривычно поздно для себя — проспал, вероятно, — и теперь сидел практически ровно напротив и, против обыкновения не следовал своей мерзкой привычке: читать за столом, суя вилку или ложку наугад, но, слава Салазару, хотя бы попадая. Отказавшись от чтения — любимого своего занятия, разумеется, после варки зелий, насколько успел понять за четыре года Эван, — Снейп решил пренебречь и приёмом пищи. Нетронутая яишница, нарезанные овощи, полная кружка черного чая. Вытащенный из корзинки и сейчас лежащий на краю тарелки, в равной степени всему остальному оставшийся без внимания ломоть хлеба. Это что, он все время с того момента, как пришёл, только и делал, что наблюдал за ним, а сам Эван и не заметил? Чрезмерно увлёкся сперва чтением газеты, а потом, что было куда увлекательнее, собственными мыслями. Не дело.

— Какие-то проблемы, Северус? — участливо поинтересовался Эван, стараясь не выдать не единым мускулом свою внутреннюю заминку.

Снейп, словно очнувшись от дрёмы или выйдя из под гипноза, чуть проморгался, что заслуживало уважения, но вызывало раздражение: пришёл он в себя практически молниеносно.

— Стал бы я с тобой делиться своими проблемами, Розье, — фыркнул он, ожидаемо отгораживаясь язвительностью. Взгляд его упал на собственную полную тарелку, и для приличия он наколол на вилку огуречную дольку и поспешил отправить её в рот. Впрочем, сомнительное приличие — начинать есть, когда завязался разговор.

— Я же староста, — выдавил из себя безупречно искреннюю улыбку Эван. — Ты должен знать, что можешь ко мне обратиться со своими трудностями, Северус. — Заметив, с каким интересом и чуть ли не восхищением смотрят на него сидящие, конечно, не рядом со Снейпом, но на соседниих с ним местах четверокурсницы, он подарил улыбку и им, отчего девушки забавно покраснели, уткнувшись в собственные тарелки. А некоторые скрывали робкие, но невозможно счастливые улыбки за чашками чая. Салазар, ну что за наивные дуры? — Это, разумеется, касается всех, — добавил Эван специально для них. И снова обернулся к сокурснику: — Так ты что-то хотел, Северус? Или я могу вернуться к чтению?

Эван для доходчивости чуть махнул всё ещё раскрытой газетой и только теперь прочитал по глазам невольного собеседника, что конкретно того заинтересовало.

— Ты что, хотел прочитать?

— А ты давно сменил фамилию на «Холмс», мистер очевидность? — Северус скривился. А потом его лицо совершенно забавно закаменело, и Эван постарался запечатлеть это выражение в памяти — надо запомнить, как выглядит испуганный Снейп.

Естественно, Эван понимал, что сокурсник имел в виду. Был наслышан — если не сказать «начитан» — о Шерлоке Холмсе. У него вообще имелся весьма обширный кругозор: если ты хочешь научиться налаживать связи с разными людьми — а грязнокровки и маглолюбцы к людям тоже относились, к сожалению, — знать необходимо хоть немного, но обо всём. Только он умел не разбрасываться магловскими аналогиями направо и налево, а Снейп уже который раз на этом попадался. И всякий раз наблюдать это становилось куда смешнее, чем все потуги на юмор Мародёров, Эйвери и Мальсибера, вместе взятых.

Осознавшие, пусть и не в полной мере, произошедшее девушки синхронно сморщили носы и брезгливо отодвинулись от полукровки. Сидящие по другую сторону от Снейпа до того что-то оживлённо обсуждавшие старшекурсники, пусть и не слышавшие их обмена репликами, но по реакции софакультетниц всё понявшие безупречно, поспешили увеличить разделявшее их со Снейпом расстояние едва ли не вдвое.

Северус постарался состроить невозмутимое лицо, схватился за чашку, пролил пару капель на руку, едва не замарав пока ещё чистые манжеты. Судорожно вздохнул, донёс-таки чашку до губ, едва её в себя не опрокинул и — Эван почти физически ощутил его спазм как собственный — попал напитком не в то горло.

Стремительно покрываясь алыми пятнами, Северус очевидно разрывался между потребностью откашляться и твёрдым намерением не привлекать к себе бо́льшего внимания. В какой-то момент Эвану даже показалось, что тот готов задохнуться, лишь бы не унижаться ещё сильнее.

А потом Снейп сдался под напором организма и зашёлся грудным кашлем, стуча себя по груди и стараясь реанимироваться, если ещё было не поздно.

А Эван отчаянно держал оборону против вполне уместного, но нежелательного смеха и давил в себе даже намёк на улыбку. А когда Снейп, наконец, откашлялся, Эван поспешил протянуть ему салфетку. Потому что короли должны проявлять милосердие даже к отбросам, чтобы не отвернуть жестокостью достойных граждан. Или, переводя на их ситуацию, староста должен вести себя безупречно.

Снейп, заметив его жест, чуть не задохнулся вновь, только на этот раз от возмущения. А потом, естественно, решил сыграть в самостоятельность: проигнорировав протянутую руку, взял салфетку из салфетницы. Эван, не поведя и бровью, принял прежнюю позу, думая о том, что показал себя в этой ситуации с лучшей стороны. А Снейп волен и дальше рыть себе яму своими плебейскими манерами.

— Если хочешь, могу отдать тебе выпуск, как дочитаю, — предложил Эван, наблюдая, как Снейп, вытирая губы, резко встаёт из-за стола, напрочь позабыв о едва начатом завтраке.

— Ты ещё мне свои поношенные носки предложи, — выплюнул Снейп. И, уже развернувшись и, видимо, полагая, что это делает людей недосягаемыми для его желчи, добавил: — Кретин.

— Полукровка, — скривил губы Уилл, глядя, как виновник их утреннего веселья спешно покидает зал.

— Полукровка, — с ничего не значащей улыбкой согласился Эван, возвращая своё внимание к газете, но теперь переключаясь на статью о новых правках в министерских законах. И только предательски расползшиеся шире положенного — но недостаточно для того, чтобы выставлять его идиотом, если он вообще мог выглядеть как идиот, — губы напоминали о случившемся. О чём-то интересном. Об очередной партии, не влияющей на результаты турнира, но доставившей несравнимое удовольствие.

В воздухе витало напряжение: студенты шептались, обсуждая прочитанное на первой странице самой популярной в магической Британии газеты. Но вскоре и это напряжение развеялось. Несчастья лишали душевного равновесия, но от них легко было оправиться, когда горе не касалось тебя или близкого знакомого, когда казалось абстрактным и далёким, выдуманной кем-то сценой из страшной книжки. А ещё легче было оправиться, когда всего через час обещал начаться первый в этом году матч по квиддичу.

Гриффиндорцы и пуффендуйцы — именно их команды должны были сразиться сегодня на поле — уже через минут семь оживлённо гомонили, позабыв о прочитанном, казалось, совершенно. Шумели они даже больше обычного, хотя ещё вчера Эван мог бы поклясться, что такое просто невозможно. Находиться в Большом зале с каждой минутой становилось всё невыносимее, и единственное, что спасало Эвана, — в непосредственной близости от него люди ещё сохраняли благоразумие.

От основной массы шумных студентов детей Салазара отделял стол более спокойных — разумеется, в дни, когда научные журналы не выпускали скандальных статей о безумных открытиях, а сейчас был не такой, — когтевранцев. Сами же слизеринцы всегда вели себя сдержанно, предпочитали во время приёма пищи есть, и лишь изредка шепотки проносились по стройным рядам. Сегодня не стало исключением, и приближающийся матч не являлся ни по-, ни противопоказанием к этому. Им было всё равно. Первый матч в сезоне практически ни на что не влиял, и они прекрасно это понимали. Тем более команда Слизерина к делу не имела никакого отношения. Так и зачем зря сотрясать воздух?

Снейп был в некоторой степени уникальным слизеринцем не в силу своей полукровности, хотя студентов с запятнанной родословной на Слизерине и вправду можно было по пальцам пересчитать. Он также принадлежал к меньшинству тех, кто не гнушался тратить своё свободное время в компании учеников с других факультетов. Вообще Снейп, похоже, не понимал, как полезно поддерживать хотя бы нейтральные отношения с большинством. И совершенно не умел выбирать себе правильную компанию.

Так вот, слизеринцы в большинстве своём не имели тесных связей с остальными студентами, и потому их практически не заботил результат столкновения ало-золотых и черно-желтых. Они приучены были во всём искать выгоду для себя, это проявлялось даже сегодня: Эйвери и Мальсибер с самого утра организовали ставки. Впрочем, вряд ли их улов обещал быть большим: мало кто станет ставить на столь незначительную игру.

Тем не менее Эйдан и Малкольм сидели за столом с вполне довольными улыбками. Когда же Эван думал уже отправляться наружу, чтобы немного пройтись перед матчем, его на выходе из зала поймал поднявшийся следом из-за стола Мальсибер.

— Хочу поговорить.

Эван повернулся к нему, отметил, что и Эйдан прибился к их зародившейся компании и тоже смотрит на него выжидательно. Кивнул.

Они свернули в пустой сейчас кабинет. Эван вызвал Гоменум Ревелио, и проверка ничего не показала. Заглушающее ставить он пока не стал: не факт, что дело серьёзное. Это же Малкольм.

Ошибся. Мальсибер вытащил из сумки свернутый в трубку «Ежедневный пророк». Не разворачивая, поднял его на уровень головы и чуть помахал газетой словно дубинкой.

— Что думаешь об этом? — спросил он.

— Думаю, что ты безалаберно относишься к вещам, — хмыкнул Эван.

— Розье, не строй из себя Снейпа, ты прекрасно понимаешь, о чём Малк, — встрял Эйвери.

У Эвана в голове мелькнула странная мысль о том, что даже со стороны Эйдана самонадеянно завуалированно называть Снейпа идиотом. Во-первых, кем-кем, а идиотом их общий сокурсник не был. Во-вторых, он имел пренеприятный талант: знать слишком много. Даже такие мелочи, как то, что о нём говорят за спиной.

Эван, давая себе время обдумать ответ, наложил на помещение несколько заглушающих.

— Рад, Малкольм, что ты догадался, что подобное стоит обсуждать в более уединённой обстановке, чем та, что царит в Большом зале. Даже за нашим столом. Что касается моего мнения… Я бы сказал, что это интересно.

— Какое откровение! — закатил глаза Эйвери.

— А я думаю, что нам тоже надо действовать! — высказался Малкольм.

Уилл переглянулся с Эйданом, и они одновременно кивнули, демонстрируя согласие с Мальсибером. Эван почувствовал, как брови невольно ползут вверх — лишь едва, но всё же…

— Например? — поинтересовался он.

— Грязнокровки смеют считать себя равными нам, — вступил Уилл со своей привычной песней. Он, похоже, узнал об идеях сокурсников не раньше самого Эвана, но уже был обеими руками за. — Они забывают, кем являются на самом деле. Пора бы напомнить.

— Это уже ни в какие ворота, — согласился Эйдан. — Борзеют с каждым днём. Мы должны показать им их место.

— И что конкретное вы придумали? — Эвану было почти любопытно.

— В том-то и проблема, что пока ничего! — скривился Малкольм. — Вернее, есть пара мыслей, но мы решили посоветоваться с тобой. На всякий случай. Вдруг что предложишь.

Эван мог бы сказать, что это было с их стороны умно. Если люди не умеют думать — они должны обращаться к тому, кому в этом плане повезло больше. В который раз Эван убеждался, что все эти годы трудился не зря, вбил же в их пустые головы это!

К нему обращались уже не в первый раз, он знал о планах сокурсников практически всё, а иногда, как сегодня, — даже их планами управлял. Это было удобно и очень, очень полезно.

А ещё был Снейп, которому более чем хватало собственных мозгов и который не делился с ним ничем. Ни своими талантами, ни мыслями, ни знаниями. По крайней мере бесплатно. Это откровенно бесило.

Отбросив мысленным Экспульсо назойливые мысли о полукровке, Эван сконцентрировался на задаче и, в первую очередь, её проблемах.

Парни хотели выпустить пар. Это было почти естественно. Прошло уже больше месяца с начала учёбы, а на всех троих коридорных стычек насчитывалось максимум пять. По крайней мере, насколько Эвану было известно. Да и дуэльный клуб собирался лишь пару раз…

Разгорячённые впечатляющей историей о погроме, описанном в «Пророке», и наверняка раздосадованные, что нельзя эту историю услышать от действующих лиц, — а такие знакомые, или, вернее сказать, родные, имелись у каждого, — они сейчас были способны на многое.

Жаль, посмотреть на это «многое» не удастся: слишком страшили возможные последствия для факультета. Ведь теперь у директора был аврор на побегушках.

Баллы… Баллы, если эти глупцы потеряют слишком много, вернёт Слизнорт. Не явно, но… довольно быстро. Щедро — даже слишком щедро — отсыплет тому же Снейпу. Или самому Эвану.

Что касается того, чтобы не переборщить… Тут нужно было хорошо подумать. Вылететь из школы не так сложно, как может казаться, особенно если ты слизеринец, а директор — Дамблдор.

Да, рода Эйвери, Мальсибер и Уилкис будут прикрывать своих наследников до последнего, но следовало не исключать и самого страшного варианта.

Не то чтобы Эвана сильно заботило, какую беду накликают на свои головы ведомые не чуждыми в некоторой степени и ему самому понятиями о справедливости и жаждой активной деятельности в этом направлении сокурсники, но всё-таки они могли бы ещё послужить ему в оставшиеся три года в Хогвартсе. И, что вероятно, и позже. У него были грандиозные планы на ближайшие пять лет. И в целом на жизнь.

Что ж, если учесть всё…

Эван наклонился и шёпотом озвучил на ухо стоящему ближе всего к нему Уиллу зародившийся в голове план. Тот, когда он отстранился, расплылся в широкой предвкушающей ухмылке. Эван передал эстафету. Он любил делать так: подсознательно переносить бо́льшую часть ответственности на плечи других. Естественно, Эйдан и Малкольм, да и сам Уилл прекрасно будут помнить, кто всё придумал. Но в первую очередь они все вспомнят, что говорил Уилл. Мелочь, но в некоторых случаях она имела колоссальное значение.

Эван облокотился на стену, наблюдая, как Уилкис передаёт его гениальную идею Эйдану и Малкольму и как их глаза загораются… не восхищением, но чем-то отдалённо его напоминающим.

— Джентльмены! — надевая свою привычную маску, окликнул он сокурсников, когда они повернулись, чтобы уйти. Те оглянулись на него. — Надеюсь, вы помните, что в любой ситуации можете ко мне обратиться как к старосте. Но также прекрасно понимаете, что в помощи в этом конкретном вопросе я вам официально отказал.

Малкольм и Уилл, пребывая в воодушевлении, кивнули, всё ещё с совершенно счастливыми улыбками на губах. Эйдан чуть прищурился, сморщился, но всё же склонил голову набок — жест невольного согласия. Эйвери был не так прост.

— Отлично, — прокомментировал Эван, нейтрализовал заглушающие и первым вышел из кабинета, направляясь к квиддичному полю. К людям. В толпу, чтобы там и затеряться.

Ему нужно было посмотреть игру, проанализировать новые позиции в командах Гриффиндора и Пуффендуя, в идеале — сразу понять все их сильные и слабые стороны. Чтобы во время собственной игры быть во всеоружии.

Вероятно, главное событие сегодняшнего дня — постановку одной из многочисленных сценок, в которых он выступал режиссёром, — ему придётся пропустить. Не может же такой идеальный староста, как он, безучастно наблюдать измывательства над студентами! Даже если эти самые студенты — грязнокровки. Даже если старосте на самом деле наблюдаемое до безумия нравится.

Пришлось бы вступиться, а в этом есть свой риск. Парни могут не выдержать такого откровенного лицемерия и начать говорить тогда, когда следовало бы промолчать. Не то чтобы у него имелись причины опасаться за свою репутацию, но посеять сомнения в сердца людей было совсем не сложно.

К тому же ситуация вообще стала бы безвыходной. Снять с Эйвери, Мальсибера и Уиллкиса много баллов — значит стать врагом для своих. А мало — для всех остальных. И Эван даже не знал, что хуже.

 

На дни словно кто-то наложил ускоряющее. К слову, некоторых особенно безумных когтевранцев-третьекурсников, в тщетных надеждах успеть всё использовавших эти чары на себе, уже продержали на двухдневной изоляции и выпустили из больничного крыла. По крайней мере, так знала Лили.

Она, ценой нескольких недель недосыпа и вызванной этим повышенной раздражительности на протяжении этого периода, всё же приспособилась к учебной жизни. И та снова начала приносить ей огромное удовольствие. Вкусные завтраки, доступная целыми сутками магия, общение с подругами, их весёлые шутки, редкие встречи с Севом, его привычная ворчливость и редкие улыбки… Что ещё нужно для счастья? Разве что ответы на безрезультатно отправляемые к Петунье письма…

Неделю назад был первый за этот год поход в Хогсмид, и, Мерлин, Лили готова была назвать его лучшим! Если не брать в расчёт самый первый — тот был просто незабываем и незатмеваем.

Втроём с девчонками они обошли половину волшебных лавочек, обновили гардероб. Марлин пофыркала над их с Бекки счастливыми улыбками, появившимися после посещения хогсмидского филиала «Зелий Пипина». Потом они накупили сладостей, договорились с Памелой и Мэри и устроили ночную вечеринку: болтали о всякой ерунде, играли в настольные игры, объедались вкусняшками, много-много смеялись, зачитывали моменты из любимых книг; в это время не увлечённые чтением Марлин и Памела о чём-то шушукались в углу и кидали на них насмешливые взгляды. А потом Мэри и Памела уговорили их погадать. Лили не соглашалась, пока девочки не объяснили, что это им нужно для домашнего задания.

На третьем курсе Лили думала попробовать себя в прорицаниях, но в итоге — нельзя исключать, что под влиянием бесчисленных ядовитых реплик Сева на этот счёт, — отказалась от этой затеи. Здоровое опасение перевешивало в ней любопытство.

Время всегда казалось чем-то хрупким, чем-то, что будет целее, если его не трогать. И, вероятно, это ей не только казалось. Гадание оказалось далеко не весёлым развлечением.

Памела и Мэри задернули тяжёлые шторы, зажгли ароматические свечи, по комнате растёкся дурманящий аромат каких-то трав; Бекки наверняка могла бы определить их все, но Лили тогда не спросила. Словно карты из колоды, на стол каждой из них в лицо полетело обещание страшных бед. Ребекке досталась «Пятёрка Мячей», Марлин — «Тройка» их же⁽¹⁾. Лили получила «Башню». Сами же девочки вытягивать карту отказались, сославшись на то, что делали это уже тысячу раз и вообще они сегодня предсказывают и им нельзя. Когда же Памела и Мэри наперебой стали расшифровывать таинственные намёки судьбы, у Лили похолодели пальцы. Ей сулили перемены. Внезапные, радикальные, болезненные. Просто замечательно, только этого не хватало для полного счастья!

Марлин и Бекки тоже идею не оценили, и в итоге все скоропостижно переключились на другие занятия, так что вечеринка прошла очень даже хорошо. И всё же Лили, лёжа в кровати, долго ещё не могла уснуть, прокручивая в голове впечатавшиеся в самую душу слова.

Кризис. Озарение. Освобождение. Петунья.

Лили не верила картам, тем более Памела и Мэри заявляли, что это один из самых неточных видов гадания, особенно по всего одной, но…

Походило на правду. Лили знала, что всё к этому движется, и всё же осознание было горьким. Какое освобождение?! Да если они поссорятся с Туни, она… она… она не сможет ни спать, ни есть!

Беспокойные мысли рваными обрывками, закружившимися в вихре, носились в её голове где-то часов до четырёх утра, а потом унесли Лили в такой же беспокойный отрывочный сон.

А после она и не вспоминала так взволновавшие сперва слова. Первая половина воскресенья ушла на сон. Вторая — на выполнение домашних заданий. Потом началась очередная учебная неделя, которая пролетела незаметно: скоро календарь снова гласил: «Суббота». Вдвоём с Бекки — Марлин с самого раннего утра помчалась готовиться к матчу — они спешили к квиддичному полю, и, что было для них редкостью, в абсолютном молчании. Ребекка сегодня не была настроена на разговор: с самого завтрака она хмурилась и молчала, а в ответ на расспросы огрызалась. Лили не наседала на подругу: та иногда впадала в меланхоличное настроение, и в такие моменты не стоило и пытаться её развеселить — сделала бы только хуже. Такие выводы Лили сделала уже давно, так что она старалась соответствовать: молчать и не слишком светиться.

Хотя у неё самой было прекрасное настроение. Лили выспалась, сделала обычную свою зарядку, неспешно собралась и столь же неспешно позавтракала. Статья из «Пророка» немного подпортила ей настроение, но Лили постаралась не забивать голову. Сегодня всю энергию следовало направить на поддержку Марлин на игре. Да и вообще всей их сборной.

Лили с наслаждением вдыхала с детства нравящийся ей аромат свежего, влажного воздуха после дождя, встречала улыбкой каждый редкий лучик солнышка, пробивающийся сквозь туманную пелену туч.

Она не была фанаткой квиддича. Или не такой фанаткой, как на первом курсе. Тогда Лили действительно восхищалась. Мечтала и сама играть… Больше всего мечтала летать…

Надежды разбились о реальность раздражающе быстро. Она не преуспела на уроках полётов. Видимо, мётлы не любили волшебников из Коукворта. У Сева метла вообще относилась к нему прямо как он сам — к людям. Он велел ей: «Вверх!» — она убегала по газону, словно ножками обзавелась. Разозлившись, Сев насильно помещал метлу между ног — та его скидывала, и лишь чудом ему удавалось не свернуть себе шею.

Саму Лили метлы слушались лучше, но… Поднимались они с земли с такой же скоростью, как Лили тогда — по утрам. А у неё тогда уходила на это вечность… Когда же Лили садилась на метлу, та двигалась как картинки в телевизоре в дни, когда у районных электриков что-то барахлило — дергалась и останавливалась, и Лили могла лишь беспомощно обнимать древко, только и молясь, как бы не обогнать метлу в момент остановки. В свои семь лет Лили однажды перелетела через руль на велосипеде и разбила себе подбородок. На том месте остался памятный шрам, и Лили вечно он раздражал, казался заметным. Перестала так уж загоняться по этому поводу она, только когда во время очередной встречи у неё дома летом после второго курса Сев, заметив её кривляния перед ручным зеркалом, съязвил, что этот шрам на подбородке будет виден, только когда Лили обзаведется вторым. Фраза была откровенно грубой, но ей стало легче.

Мечта посмотреть на мир с высоты птичьего полёта себя ещё не изжила, но Лили довольствовалась путешествиями с семьёй на самолёте и завораживающими видами из окон башен Хогвартса.

Трибуны были забиты так, что Лили спустя десять минут безуспешных поисков уже отчаялась найти свободные места, как вдруг вокруг её талии обвились маленькие ручки и под боком радостно заверещали:

— Лили! Лили! Лили!

— Привет, Грейс, — улыбнулась Лили, мягко проводя ладонью по светлым кудряшкам девочки. — Как дела?

— Всё отлично! Я ждала эту игру всё это время! Ты же помнишь, что в следующем году я точно-точно стану капитаном команды Гриффиндора?

Лили встретилась взглядом с Ребеккой и порадовалась проступившим на лице подруги живым эмоциям: брови Бекки взлетели в разы быстрее школьных мётел по её, Лили, приказу.

— Помню, Грейс, обязательно станешь, — рассмеялась Лили.

— А у меня для тебя сюрприз! — воодушевленно воскликнула девочка, отпрыгивая назад. Глаза её хитро блестели: малышка явно была довольна тем, что знает что-то не известное её старосте.

— О… — удивилась Лили. Такой опыт был для неё новым. — И что же это?

— Мы заняли тебе место! Рядом с нами!

Лили быстро стрельнула взглядом на Бекки и увидела, как та выразительно закатила глаза: перспектива сидеть с малышами не прельщала её.

— Эм… — смущенно начала Лили, — спасибо, но я сегодня не одна…

— На твою подругу места тоже хватит. — Грейс безапелляционно схватила Лили за три пальца — ладонь обхватить ей бы не удалось — и потянула за собой. Лили виновато улыбнулась Ребекке и пошла за девочкой.

Места первокурсники заняли едва ли не самые лучшие. Лили даже представить боялась, как давно они торчат на трибунах. Может, и завтрак пропустили…

Усиленный Сонорусом голос Саймона Чаттерджи, извечного комментатора матчей, а в остальное время просто приятного и харизматичного парня, разнёсся по полю. Пара минут — и четырнадцать мётел взмыли в воздух. Двое из игравших держались робко, явно смущённые обращённым на них вниманием всей школы: новый загонщик Гриффиндора — третьекурсник Барнаби Маллет и ловец Пуффендуя Эллиот Уэбб.

Марлин сегодня блистала, за весь матч она забила целых четыре гола. Но важно было не это, а то, что она постоянно перехватывала квоффл у пуффендуйцев и передавала его своим.

После каждого удачного манёвра Лили подпрыгивала и хлопала как можно громче, отбивая ладони так, что те краснели. Естественно, радовалась она и успехам других своих софакультетников, и удачным ходам знакомых «барсуков», хотя сидящие по бокам гриффиндорцы в эти моменты осуждающе на неё косились, а иногда даже шикали. Лили позволила себе сегодня игнорировать людей. К середине матча ладони болели, но её восторги были несравнимы с радостью первачков. Их глаза горели, они сопровождали каждое действие на поле визгом, смехом, охами, ахами, иногда — разочарованными стонами… Во второй половине матча, когда Гриффиндор вышел в значительный плюс, началось нечто странное.

Джеймс Поттер принялся летать прямо над трибунами, близко-близко, рискуя свесить ногу чуть ниже и неосторожно снести кому-нибудь голову тяжёлым ботинком. Но Лили было бы всё равно на его бесшабашные выходки: у Поттера был талант ходить по грани, но не пересекать её, и за сохранность черепушек сидящих на трибунах, наверное, можно было не переживать. Было бы всё равно, но он начал ещё и говорить. И не с кем-то ещё, а, Мерлин, именно с ней. Он бросал ей глупые комплименты, не менее глупые фразы о том, что её поддержка для него бесценна. Надо ли говорить, что Лили резко перехотела эту поддержку оказывать?

Когда же этот нахал прямо посреди матча подлетел к месту, где она сидела, остановился и резко свесился с метлы, повиснув вниз головой, как мартышка на ветке, и спросив, подарит ли она ему поцелуй на удачу, Лили отчаянно захотела дать ему пощёчину. Не успела: подлетел капитан команды — семикурсник Элдред Торн, занимавший позицию загонщика, — и пообещал дубинкой отбить Поттеру голову. Обнаглевший охотник отправился выполнять свой долг.

Лили не знала, почему Поттер над ней издевается. Было предположение — обозлился на неё за позавчерашний выговор. Но разве могла она промолчать, когда Мародёры стали кидаться заклинаниями подножки прямо в гостиной и к ней подбежали с жалобами двое первокурсников?

Лили отчаянно хотелось, чтобы это прекратилось, и единственное, что мешало этому желанию перерасти в жажду убийства Поттера, — характерная ей мягкость характера и то, как восторженно реагировали на выкрутасы парня первокурсники. Они были по-настоящему счастливы тем, что игрок — особенно такой хороший — подлетает к ним настолько близко.

Безалаберность Поттера, на удивление, не сыграла с ним злой шутки. Вудкрофт поймал снитч на сто четвёртой минуте игры, и ало-золотые трибуны взорвались возбуждённым рёвом. Лили похлопала с полминуты, но, не рискуя задерживаться дольше необходимого, поспешила покинуть поле. Поздравить Марлин она может и лично, не боясь, что Поттер вновь возомнит себя комиком, а её — главной темой для шуток.

До раздевалок они с Ребеккой добрались в считаные минуты. Та шла с улыбкой, но та казалась какой-то искусственной и вымученной, словно её что-то тяготило до сих пор. Взгляд был направлен куда-то внутрь, в глазах стояла тоска. Лили хотела помочь, но знала, что ей не будет позволено это сделать.

Марлин, заметив их издалека, подлетела к ним — в прямом смысле. На ходу с прыгнув с метлы, она через мгновение уже заключила их в объятия.

— Ты была великолепна! — искренне похвалила Лили.

— Заслуженная победа.

Отстранившись, Марлин исполнила шутливый поклон, на губах её играла совершенно счастливая улыбка.

Они минут десять обсуждали самые волнующие моменты игры, и тут Марлин повернулась к Лили:

— Слушай, Лилс, я без понятия, что нашло на Поттера. Элдред с него сейчас просто шкуру спустит, пусть тот и забил раз семь…

— Восемь, — флегматично уточнила Бекки.

— Ну, значит, восемь! Это же не значит, что можно забыть про игру! А если бы этот… — Марлин запнулась, вспоминая фамилию нового игрока пуффендуйской команды, — Уэбб поймал снитч?

— Не поймал же…

— Да ладно, — отмахнулась Лили. — Я сама Поттеру устрою.

Марлин довольно усмехнулась.

— Верю в тебя, подруга. Ладно, подождите меня десять минут, я переоденусь…

Лили и Ребекка синхронно кивнули. Марлин вернулась в срок, красная даже больше, чем после матча, словно не в душ ходила, а просто окатилась кипятком.

Прерванное обсуждение продолжилось по пути к замку. Говорила в основном Марлин, а они с Бекки слушали, внимая, открывая для себя только что просмотренную игру с новой, в разы более интересной и захватывающей стороны. Рассказы Марлин о квиддиче Лили готова была слушать хоть целую вечность.

Хогвартс гудел обсуждениями матча. Студенты собирались в группы и оживлённо обсуждали игру, но собравшаяся в коридоре третьего этажа толпа насторожила Лили. Или встревожил полный злорадства голос, отразившийся от стен.

— А коленки-то как дрожат! — улюлюкал кто-то мерзко и злобно.

— Какие мы нервные!

— Сейчас зальёт слезами пол, а потом эльфам придётся эту грязь оттирать, — пожаловался ещё один недовольно.

— Я… Я не… Отстаньте…

Четвёртый голос, знакомый, но за четыре года так и не ставший родным. Голос Мэри Макдональд, её соседки по комнате, дрожащий от сдерживаемых рыданий. Голос, который она едва услышала.

— Что вы делаете?! — Лили бросилась вперёд и уже проталкивалась сквозь равнодушно глазеющую толпу, не думая, что говорит, не думая о так и не вытащенной из кармана мантии палочке, — только о том, что это неправильно, что так нельзя. — Отстаньте от неё сейчас же!

Один из парней обернулся, и Лили узнала Эйвери, на лице которого промелькнуло удивление, быстро сменившееся наглой усмешкой.

— А, Эванс, — фыркнул он. — Малкольм, — обернулся он к одному из своих сподручных, — я уже дрожу от страха! Она же нам приказывает! «Властью старосты, данной мне директором, заклинаю вас!..»

Парни захохотали — громко, натужно, смех их эхом разлетелся по коридору. Некоторые из толпы также поддержали это нездоровое веселье.

Лили не смотрела на них, она видела лишь Мэри: такую всегда весёлую, иногда даже слишком, сейчас сотрясаемую крупной дрожью, с текущими по лицу ручьями слёз, стоящую к ней полубоком. И только она хотела броситься к ней, как Мальсибер направил на ту палочку. Произнёс незнакомое Лили заклинание, и луч — страшная смесь дымчато-серого и ядрёного фиолетового — полетел в бедную девушку.

Когда проклятие достигло цели, Мэри не сдвинулась с места, не покачнулась даже. Она, как в замедленной съёмке, повернула голову чуть влево, от Лили. Раздался оглушительный, в одно мгновение прошивший все внутренности Лили лезвием полувизг-полувскрик. А потом тело Мэри обмякло, колени подогнулись, и она с глухим стуком упала на холодный пол коридора. Слизеринцы в восторге загоготали пуще прежнего.

Толпа — то ли в порыве любопытства, то ли ведомая наконец проснувшейся совестью — синхронно сделала шаг вперёд. Лили опередила их всех. Не думая о том, что рискует собственным здоровьем, она бросилась к пострадавшей.

Остальной мир перестал существовать. Мэри была смертельно бледна, Лили дрожащими пальцами нащупала у неё под подбородком пульс — так, как когда-то давно научил её отец на всякий случай. Жилка пульсировала редко, но ровно. Когда Лили наконец сумела отвести глаза от белого лица, взгляд её упал на до того не видную ей руку Мэри. Та уже сняла с себя мантию и сейчас была в одной футболке, что оставляло кожу рук полностью открытой.

Лили почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Пальцы Мэри… Мерлин, её пальцы… Они почернели, обуглились. Кожа на них на глазах лопалась, словно под ней что-то копошилось, словно там завелись червяки, словно они прорывали — прогрызали — себе норы, стремясь выбраться наружу. Тьма расползалась стремительно, на глазах поднималась всё выше, и Лили через мгновение увидела, что страшная зараза достигла локтя.

Она смотрела — и не представляла, что делать, как помочь. В голове вертелась пара рецептов зелий, которые могли бы если не спасти руку, то хотя бы запечатать проклятие в ней, если оно было не слишком серьёзным, они с Севом о таком когда-то читали… Но у неё не было зелья. И Сева не было тоже, хотя он бы наверняка помог, придумал бы что-то, он же столько всего знает… Её собственные таланты в сфере целительства ограничивались жалким Эпискей.

Слизеринцы что-то кричали ей, возмущенно роптала толпа, но Лили их не слышала. Все только и могли, что чесать языками, но никто — никто! — не шёл на помощь. И она сама, сколь бы ни хотела спасти, была бессильна. А проклятие уже достигло рукава, забралось под футболку, и Лили чувствовала, как слёзы собираются на ресницах — может, только чтобы не дать ей увидеть, как подкожные черви изроют молодое лицо.

Лили не слышала также, как в круг ворвалась Ребекка, не видела, как подруга воинственно приставила к подбородку Мальсибера палочку, не слышала её страшных угроз. Не видела и того, как с удивительной для человека с протезом скоростью преодолел коридор как из земли выросший профессор Грюм, не слышала, как он по-звериному рявкнул на слизеринцев, как разогнал толпу зевак.

— Эванс, — чьи-то сильные руки до боли вцепились Лили в плечи, резко поднимая её на дрожащие ноги. Она даже не вскрикнула, лишь сильнее вцепилась в плечи лежащей без сознания — или безжизненно — сокурсницы, не думая о скрываемой тканью гнили в тех местах, в которых держала её обмякшее тело. Не думая о том, что это проклятие может перекинуться и на неё. — Эванс, отпусти, — повторил голос грубо, и её встряхнули. И так слабые, пальцы Лили разжались. Хорошо, что она и не успела поднять Мэри — или то, что от неё осталось, — высоко над полом…

Она не понимала, что от неё хотят, почему ей не дают быть хотя бы рядом… Кто-то, более осторожный, но твёрдый и надёжный, перехватил её. Лили почувствовала аромат духов — полынь, ветивер, скошенная трава — и поняла: Бекки.

Профессор Грюм — именно он оторвал её от Мэри — склонился над пострадавшей и тут же выпрямился, занося палочку. У Лили возникло какое-то инстинктивное желание если не выбить артефакт из его рук, то заслонить Мэри собой, и она бы обязательно исполнила бы своё намерение, держи её ноги.

Профессор произнёс простую Финиту, и… помогло. Небольшая рябь на мгновение исказила страшную картину, по ней прошла волна, словно магия не желала сдаваться сразу, и вдруг… Кожа стала чистой. Здоровой. Без следа травм.

Наверное, Лили должна была почувствовать облегчение. Но она ощущала только то, как стремительно и безвозвратно воздух покидает лёгкие, как уходит из под ног земля, как её сердце заходится в барабанном соло. Ей казалось, что скоро музыкант не выдержит бешеного ритма и бросит палочки. Может быть, даже навсегда.

— Лили. — Голос подруги звучал сдавленно. Похоже, даже такую всегда уравновешенную Ребекку ситуация выбила из колеи, и она тоже не могла до конца поверить, что всё обошлось. Тем не менее она уже успокаивала её, Лили. — Всё хорошо.

Откуда-то сбоку раздался голос Марлин: подруга трансфигурировала прямо из воздуха стакан и наполнила его водой. Протянула Лили. Та выпила, стараясь не захлебнуться и выровнять дыхание.

Профессор Грюм тем временем привёл в сознание Мэри: та похоже, всего лишь упала в обморок от испуга. Что ж, Лили в этом свою соседку по комнате прекрасно понимала: сама была недалека от того же.

Памела бросилась к ошарашенной Мэри. Причём бледны лучшие подруги были одинаково.

— Отведи её в больничное крыло, — приказал профессор Памеле. Заметив, как та побелела ещё сильнее, он добавил: — Ей всего лишь нужно успокоительное. Верно, мисс Макдональд?

— Да, н-наверное, — слабо выдохнула Мэри, но смотрела она не на Грюма, а ему за спину, туда, где стояла, ожидая своей участи, компания слизеринцев.

Глаза Мэри вновь наполнились слезами. Вернулась и дрожь. Памела подхватила подругу под локоть и быстро увела её. Лили не дышала, пока всхлипы не затихли полностью.

Профессор повернулся к слизеринцам. Те стояли в одинаковых позах, излучающих одно высокомерие: скрещенные на груди руки, устремлённые в потолок взгляды, полные нарочитого интереса. У нормальных людей под взглядом Грюма дрожали колени — эти же либо не боялись, либо мастерски свой страх скрывали. Впрочем, Лили больше никогда не сможет считать этих троих нормальными.

— Мальсибер, Эйвери, Уилкис. — Голос Грюма был тихим, но в тишине коридора звучал страшно. — Вы хоть понимаете, что только что натворили?

Мальсибер пожал плечами, и его губы расплылись в беззаботной, довольной, почти блаженной улыбке.

— Мы просто пошутили, профессор. Неудачно, наверное. Но мы же не знали, что у неё такие слабые нервы.

— Пошутили, — повторил Грюм, шагнув к нему, и Малкольм, несмотря на всю свою браваду, заметно напрягся. — Вы направили палочку на девушку, наложили на неё заклинание, от которого она потеряла сознание, и называете это шуткой?

— Это была всего лишь иллюзия, сэр, — встрял Эйвери, и его голос звучал нарочито скучающе, словно он объяснял очевидное неразумному ребёнку. — Простая иллюзия. Сама виновата, что такая впечатлительная.

— Грязнокровки вообще не умеют контролировать свои эмоции, — вставил Уилкис с такой убеждённостью, словно это была неопровержимая истина. — Она сама себе навредила больше, чем мы ей.

— Иллюзия, которая вызвала у неё обморок. — Грюм не повышал голос. — Иллюзия, которая заставила вашу сокурсницу думать, что она умирает. Вы хоть представляете, что с ней сейчас? Что с ней будет в ближайшие дни?

Выражение лица всех троих ясно демонстрировало, насколько их это заботит. Вернее, насколько не заботит.

— Ну, может, теперь будет осторожнее. — Уилкис усмехнулся, и его узкое лицо исказила гримаса превосходства. — Авось что-нибудь поймёт. Например, где её место.

Грюм смотрел на него долго. Уилкис выдержал тяжёлый взгляд. Старый аврор медленно кивнул, словно отмечая что-то для себя.

— Вы трое, — сказал он почти спокойно, — вы, видимо, считаете себя очень умными. Очень хитрыми. Очень… неуязвимыми. — Грюм взял паузу, давая словам осесть. — Но я видел десятки таких, как вы. Знаете, чем они все кончили?

Мальсибер открыл рот, чтобы что-то ответить, что-то наверняка высокомерное и язвительное, но Эйвери едва заметно качнул головой. Мальсибер тут же захлопнул рот. На лице не проступило и тени раскаяния — только досада, что их «веселье» прервали.

— Я снимаю со Слизерина по пятьдесят баллов за каждого. И вы будете ходить на отработки к мистеру Принглу каждую субботу до самого Рождества.

— Но, профессор! — не выдержал Эйдан. — Это же…

— Несправедливо? — перебил Грюм, и его обычный глаз опасно сверкнул. — Вы правы. Несправедливо. Будь я в полной власти, ваше пребывание в компании мистера Прингла принесло бы вам больше пользы.

Слизеринцы переглянулись. Угрозы профессора их, похоже, наконец проняли: Прингл действительно иногда применял физические наказания.

Эйвери первым развернулся и зашагал прочь, не дождавшись позволения.

— Мы поняли, профессор, — бросил он через плечо.

— Уверен, что нет, — выплюнул Грюм ему в спину.

Мальсибер, проходя мимо оставшихся в коридоре гриффиндорок, задержался на мгновение. Его взгляд мазнул по лицу Лили, по мокрым дорожкам слёз, задержался на дрожащих губах. Он ухмыльнулся.

— Передавай привет своей подружке, Эванс, — сказал он, и в его голосе было столько самодовольства, что Лили передёрнуло, — что мы с ней ещё повеселимся. А может, с тобой. — Он нарочито медленно провёл языком по губам, окидывая её оценивающим взглядом сверху вниз. Лили подумала, что она сейчас либо умрёт от сковавшего все внутренности иррационального страха, либо её стошнит. Прямо на начищенную мантию этого урода.

Мальсибер хохотнул, очевидно догадываясь о её состоянии, довольный произведенным эффектом, переглянулся с остановившимся было у поворота Эйвери, догнал его, и они пошли уже плечом к плечу. Уилкис, слегка задержавшись, бросил на Лили короткий пренебрежительный взгляд, и на его губах застыла кривая усмешка.

Лили смотрела им вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, тяжёлое. Они уходили с гордо поднятыми головами, и это было совершенно неправильно.

Ей казалось, что хуже уже просто не может быть, но уже через несколько мгновений Лили суждено было понять, как она ошибалась. Профессор Грюм повернулся прямо к ней.

— Мисс Эванс, ваше неравнодушие похвально, но в сочетании с абсолютным бездействием бесполезно. В реальной ситуации ваш смелый, но совершенно безрассудный поступок стал бы причиной не одной смерти.

Лили понимала, что профессор говорит правильные вещи: она последние минуты мысленно кляла себя теми же словами. И всё же в горле встал ком, по щекам градом посыпались маленькие льдинки.

Лили ненавидела плакать, не позволяла себе делать этого на людях, но сейчас не могла сдержать слёз. Ей казалось, будто она сегодня увидела смерть. Или по крайней мере достаточно отчётливо её себе представила. Что-то внутри рвалось, оставляя болезненные царапины на самом её естестве, а на обычно таком твёрдом фундаменте её душевного покоя уродливой сеткой расползались трещины.

Этот день начался ослепляюще хорошо, но сейчас Лили мечтала, чтобы он поскорее закончился, пусть и обречённо понимала, что в спальне, на пуховой подушке, под мягким одеялом, всегда дарующим тепло и покой, сегодня её будут ждать кошмары.

---

1) Автор приводит известную ему трактовку и не исключает существование иных.

Основные значения «Пятёрки Мечей» — конфликт и победа «любой ценой», уход от конфликта, склонность к эгоизму и манипуляциям во имя цели или встреча с человеком с такими склонностями, предзнаменование поражения и унижения.

«Тройка Мечей» — очищение через боль, разрыв (с людьми или иллюзиями ) и разделение, эмоциональная боль, горькая, нежеланная правда.

Вернуться к тексту

Фортуна была той ещё стервой и, вероятно испытывая к нему с детства лишь глубочайшее отвращение, предпочитала обходить Северуса стороной. В идеале — за милю. Его мать носила фамилию Принц, но ему самому это не дало ничего, кроме разбившейся о реальность мечты ступить когда-нибудь на порог родовой библиотеки. Отец ненавидел сам факт его существования, а самого сына — и того больше. А Северус… Он слишком рано понял, что чудеса случаются лишь с теми, кто может их себе позволить.

Если бы Лили спросила его, о чём он мечтает, Северус бы, наверное, либо соврал, либо огрызнулся. А потом, оставшись в одиночестве, признался бы себе: он хотел сварить «Феликс Фелицис», попробовать удачу на вкус. Он чаще думал о своих целях: обучении у мастера, а потом и собственной лаборатории и библиотеке, но иногда, когда всё же выдавалась минутка, на которую можно было позволить себе почувствовать себя свободным человеком, не обязанным из каждого мгновения пытаться извлечь для себя выгоду, Северус позволял себе фантазировать об этом.

Эта мечта зрела курса со второго, на котором он узнал о существовании этого зенита алхимического искусства, об этом поразительном снадобье. До сих пор Северус не вполне понимал принцип его действия, и это в равной степени давало ему пространство как для праздных грез, так и для смеха.

Удача — настолько абстрактное понятие, насколько это вообще возможно. Феноменальнее только время, способное непредсказуемо в одни дни мчаться резвой тройкой, а в другие — ползти улиткой.

«Выпившему Феликс Фелицис везёт». В чём? Достанься Северусу это снадобье, он бы… что? Тут же получил бы письмо от, ну, к примеру, Флимонта Поттера, с искренними уверениями, что тот спит и видит, как Северус у него учится и что готов это самое обучение предоставить совершенно бесплатно? Как знакомому сына? Пусть и знакомому печально…

Первое абсурдное предложение порождало десятки, сотни таких же… Если на что у Северуса и был «глаз намётан», так это на всякого рода колкости. Как дурак издалека видит себе подобного, так он сам мог с лёгкостью найти тысячу и один изъян.

Этот навык часто пригождался — вспомнить только все усовершенствованные им рецепты. Да и последний пример не хуже: пятьдесят баллов за то, что перечитал учебник и отчитался аврору о том, какой бездарь это жалкое подобие пособия писал! Второе даже было сложнее: Грюм смотрел на него пронизывающе, ощупывал колючим взглядом, и взгляд этот мрачнел с каждым мгновением, с каждым произнесённым Северусом словом, словно он перечислял не ошибки автора книги, а собственные преступления, зачитывал повинный список перед судом, уже определившим, что за такое полагается лишь одно — поцелуй дементора.

Тем не менее, как бы аврор на него ни смотрел, баллы он в итоге начислил именно Слизерину. Пара старшекурсников даже сочли своим долгом подойти к нему в гостиной и одобрительно похлопать по плечу. Северус же счёл своим долгом послать их куда подальше. Как же только жил он без их похвалы? Да сдалась она ему! Ещё от чтения отвлекают!

В общем, Северус мог до бесконечности перечислять, в чем ему могло повезти, но как-то не срослось. Свалившееся с самого неба наследство — желательно с довеском в виде известия о смерти дорогих бабушки с дедушкой, в своё время знатно потрепавших его матери нервы, — было бы очень кстати.

Или получи он вдруг письмо от родительницы о том, что она наконец включила голову и послала Тобиаса ко всем драклам, письмо о том, что он больше отца не увидит… Впрочем, на такое была не способна даже самая сильная магия. Куда там фортуне!

Мозг подсунул ещё несколько совершенно идиотских вариантов, в чём бы удача могла ему подсобить, но Северус предпочитал их игнорировать. Чертовы гормоны.

Он мечтал приготовить Феликс Фелицис, но в ближайшие месяцы, а то и годы можно было об этом и не думать. Рецепт-то был, но вопрос, где взять ингредиенты, оставался открытым. Яйца существ четвертой категории опасности на дороге не валяются, а если и валяются, то, говоря конкретно об оккамиях, где-то в Индии и непременно охраняются озабоченными родителями. В общем, цена была не то что заоблачной, её и с помощью телескопа, как бы профессор Вега ни верила во всемогущество этого аппарата, увидеть было невозможно.

Вероятно, именно поэтому «Феликс» и изучался в Хогвартсе исключительно теоретически. Впрочем, Северус видел в этом критически мало смысла: речь ведь шла о рецепте из учебника в обработке Любациуса Бораго. В книге этого идиота Северус уже нашёл в три раза больше ошибок, чем в пособии Вола.

На профессора Слизнорта надежды не было — как, в общем, и всегда. Тот регулярно хвастался своим богатым запасом этого эликсира — увы, богатым настолько, что не было необходимости его пополнять, а следовательно, и искать для этого ассистента — тоже. Не было надежды и на то, что в один из дней профессор поделится с ним хоть каплей.

Если ещё пару лет назад Северус перед сном мог разрабатывать операции по задабриванию декана и выпрашиванию у него волшебного эликсира, то сейчас он сомневался в том, что у того действительно был запас «Жидкой удачи». Если бы у Северуса был «Феликс», он бы точно не тратил свое время в Хогвартсе, занимаясь столь бессмысленным и неблагодарным делом, как преподавание. Неужели должностью профессора зельеварения в Хогвартсе ограничивались мечты Слизнорта?

В отсутствие амбиций у декана Слизерина и обычным людям верилось с трудом, а Северус не верил в него вовсе. Он вообще мало в чём понимал своего профессора и на самом деле предпочитал не вдаваться в тонкости его душевной организации. Как, к слову, и других людей. Северусу вполне хватало того количества коммуникаций, что ему навязывалось. А на самом деле даже этого было много.

Северус быстро разочаровался в сперва показавшейся ему даже привлекательной перспективе ассистировать Слизнорту. В прошлом году они с профессором рука об руку на протяжении месяца чуть ли не каждый вечер работали над сложным отваром, избавляющим от последствий наложения проклятия, вызывающего постепенное превращение человека в камень. Слизнорт ещё постоянно жаловался на то, что заказчик, беспокоящийся за своего поражённого брата, подгоняет его. На этот раз Северус две недели практически в одиночку варил простейшие лечебные отвары — он всё не мог отделаться от чувства, что зелья эти для больничного крыла, — в то время как доля профессора состояла в том, чтобы забрасывать его советами — бесполезными, как дыбоволосное зелье, — и создавать фоновый шум. Слизнорт всегда любил говорить, но в те дни всё было даже запущеннее. С этим Северус ещё мог смириться. Но куда страшнее было то, что декану не нравилось, что собеседник куда больше занят делом, чем беседой, то есть слишком отличается от него самого.

В итоге этому моржу неведомым образом — может, Слизнорт тогда распылил в кабинете зелье болтливости и это сработало? — удалось не только узнать у Северуса некоторые подробности его стажировки у Краудена, но и услышать пару слов о его матери… Слизнорт потом прочувственно сокрушался о том, какой трагедией стал для магического мира неправильный выбор наследницы уважаемого рода Принц, а главное последствие этого самого выбора в этот момент нарезало и толкло ингредиенты, сжимая до боли зубы и мысленно проклиная себя за то, что вообще открыло рот.

Любовь Слизнорта к пустому чесанию языками проходилась по изрезанному в кровь многочисленными испытаниями нутру Северуса наждачкой. Честное слово, уж лучше бы у Краудена работал — там хоть тихо. Там можно работать, не отвечая на глупые вопросы, не обсуждая, что ел Слизнорт на ужин и что не ел он сам.

Вообще Северус за эти полтора месяца частенько вспоминал своего начальника, и не сказать чтобы такими уж нелестными словами. Если не учитывать, что на работе и после неё Северус чувствовал себя каким угодно, но только не живым, то в «Слезах» ему было даже хорошо. Ежедневный доход, постоянная практика любимого искусства… Практика на простом, но всё же. Тишина…

В Хогвартсе всё было иначе. За прошедшие недели Северус успел прочувствовать все прелести учёбы в Хогвартсе. Учителя в этом году потеряли всякое чувство меры. Сокурсники только подливали масло в огонь — постоянно трещали над ухом, и Северусу только и оставалось, что носиться по замку в поисках укромных уголков или окутывать себя куполом заглушающих чар. Последнее было малоэффективно: голоса пробивали защиту, а сил уходило немерено. Легче было поставить заглушающее на большое помещение, чем на небольшой, но не очерченный ничем физическим участок пространства. Он в своё время долго бился с этим свойством магии, работая над Муфлиатто.

Мародёры в этом году досаждали ему даже чаще, чем мигрени. Он уже раз десять сцепился в коридоре палочками с Поттером и Блэком, потерял из-за этого около сотни баллов, и, что самое смешное, в половине случаев не мог вспомнить, с чего, по сути, началась потасовка.

Особенно забавно было, когда одну из таких стычек пришлось останавливать Лили. Вернее, забавно было наблюдать, как тяжело подруге быть объективной. Но когда она, сняв с факультетов баллы, попросила его «на очень серьёзный разговор»… Смешно быть перестало. Давно же она его так не распекала!

Разошлись они в тот день чрезвычайно друг другом недовольные. Северус, всё ещё не остывший после стычки с Мародёрами, позабыл о своих «методиках общения со злой Лили Эванс» и не в самых мягких — или, точнее, в самых не мягких — выражениях высказал ей собственное недовольство и ретировался.

Примирение после не первой — и уж точно не последней — за почти семь лет дружбы ссоры настигло их на уроке зельеварения. Они всегда сидели на общих занятиях вместе, и даже разногласия не становились поводом для исключений. За работой они и не заметили, как молчание, нарушаемое лишь редкими «подай то» или «ты нарезаешь не так», сменилось тихим диалогом. Извинений в тот день не прозвучало, но они им были без надобности. Оба понимали, что не хотели ссориться, и каждый знал о сожалениях другого без всяких слов.

И всё же быть друзьями в полном смысле этого слова в Хогвартсе не получалось. Северус не знал, как обстояли дела у Лили, а его сокурсники просто достали. Не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из них попробовал «умудрить» Северуса на тему того, как позорит волшебника якшание с грязнокровками… А естественная реакция Северуса на эти умозаключения если и заставляла их заткнуться, то ненадолго, а в долгосрочной перспективе словно лишь распаляла…

Ему было наплевать на этих придурков, и всё же эти тёрки, ставшие привычными с течением лет, создавали определённые неудобства.

К тому же около Лили вечно ошивались Маккиннон с Оакби. Замечая эту троицу в библиотеке, Северус предпочитал делать вид, что слеп, и всячески игнорировал факт их существования. Даже не поздоровавшись с Лили, он направлялся за свободный стол, где впоследствии часами сидел в гордом, как хотел верить, одиночестве, отгораживаясь от мира стопкой книг. Лишь раз — в редком случае два — в неделю они с Лили занимались вместе.

Сегодняшний вечер провести с подругой ему бы не удалось. Вчерашний день не задался сразу. От воспоминаний об утреннем разговоре с проклятым Розье хотелось удавиться. Северус прочел в итоге ту статью, что хотел, — нашел забытый кем-то в гостиной номер «Пророка». И почему только он так бесхитростно продемонстрировал свой интерес, когда только и нужно было, что подождать?

Потом день постарался загладить свою вину перед ним. Северус, пусть никому бы в этом и не признался, просто обожал дни общественных мероприятий, таких как квиддич или походы в Хогсмид. Хотя, конечно, его радость отличалась по своей природе от той, что испытывали остальные студенты. Пока все веселились в компании или бездумно тратили родительские состояния на сладости и всякую мелочёвку, он наслаждался уединением. Предоставленной только ему — и изредка какому-нибудь ещё ценителю — лабораторией. Или библиотекой…

В моменты, когда замок пустел, Северусу нравилось представлять, что самые ценные его части становятся его личной собственностью. Словно он читает не сотни раз пролистанные тысячами студентов до него книги. Словно работает не в довольно просто обустроенной — разумеется, в целях экономии и из тех соображений, что бо́льшая часть попадающих в неё — ни на что не годные посредственности, через раз устраивающие взрывы, — лаборатории, а в своей…

Разумеется, предаваться самообману и глупым мечтам Северус позволял себе лишь мимолётно. Ему куда эффективнее было думать о том, сколько всего нужно сделать для достижения целей, чем их визуализировать.

Весь день он провёл над котлом — к слову, позаимствовав несколько ингредиентов из школьных запасов, — а вечером вернулся в спальню и обнаружил там в равной степени раздосадованных и довольных собой сокурсников, не замедливших поделиться с ним новостями.

Первую новость о том, что гриффиндорская сборная выиграла, Северус пропустил мимо ушей, лишь мысленно посетовав, что чувство вседозволенности Поттера станет абсолютным.

А вот вторая новость его разозлила. Его сокурсники натворили дел. Но что самое поразительное: потеряли полторы сотни баллов и умудрились сохранить уважение софакультетников. А всё потому, что издевались над Макдональд — грязнокровкой. Что ж, и Северусу эта история поначалу показалась… не такой плохой. К гриффиндорке он жалости не испытывал. И всё бы ничего, да только оказалось, что во всём этом замешана Лили, и именно ей выпала сомнительная честь останавливать его сокурсников. Ну или попытаться их остановить.

Северус так и не понял, что конкретно произошло: Эйдан и Малкольм не смогли долго говорить внятно, голоса их срывались на смех, а Северус, не сумев долго выносить их веселья, вызванного беспомощностью его подруги, заткнул обоих Силенцио.

В любом случае вряд ли Лили захочет его сегодня видеть, а если они и встретятся — начнёт попрекать за то, что он не сделал из сокурсников нормальных людей. Как будто он мог на них повлиять! Она вообще имела вредную привычку ждать от него слишком многого и винить во всех бедах во вселенной: и с Мародерами, мол, он грызётся из чистого удовольствия, и вообще, наверное, тучи на небе — тоже его ответственность. Северус не хотел ссориться, а потому предпочёл провести выходной в более безопасной компании собственных мыслей. Тем более у него были планы.

Первая половина воскресенья ушла на выполнение домашних заданий — прямо в спальне, чтобы точно не пересечься с подругой. А как только прозвенел колокол, призывая к обеду, Северус отправился на улицу. Там было практически безлюдно: погода ухудшалась, холодало, а конкретно в этот час все набивали животы.

Северус двигался в сторону Запретного леса. С начала третьего курса он периодически выбирался туда для сбора ингредиентов — несмотря на запреты учителей и доводы рассудка. За два года он лишь трижды умудрился попасть в неприятности. Может, дело было в том, что он выбирал для посещения несомненно опасной территории наиболее безопасные часы и дни.

Из Запретного леса Северус возвращался в несомненном плюсе. Однажды ему даже посчастливилось найти несколько волос единорога. Тончайшие полупрозрачные нити были едва заметны в траве и на ветвях кустарников, и всё же он сумел их различить, а потом использовал в некоторых сложных снадобьях, сэкономив немало галлеонов.

Волосы единорогов были невероятно ценны, даже использовались для создания волшебных палочек. У Лили, к слову, в сердцевине её собственной был именно такой.

Северус мог бы похвастаться подруге своими находками, но никогда этого не делал: она бы не оценила выбранного им места для прогулок. Да и давать ей повод для размышлений о том, как ему приходится выкручиваться из-за своей нищеты, не хотелось.

Запретный лес одаривал Северуса не только ингредиентами, но и, как бы странно это ни звучало, чувством спокойствия. В этих сумрачных дебрях, где вековые деревья, сплетаясь ветвями, скрывали небо, а тишину нарушал лишь шёпот ветра в листьях, он мог позволить себе забыть о том, кем был. Мог просто быть тенью среди теней, частью этого древнего, дикого мира, где никто не задавал вопросов и не требовал ответов.

 

Воскресенье выдалось для Сириуса отвратительным. Рем, которому уже завтра прямо после занятий предстояло отправиться в своё убежище, хандрил в спальне и наотрез отказался как идти к целительнице, так и вообще подниматься с кровати. Пит хандрил из-за очередного выговора от декана по причине плохих оценок. Джеймс… с этим всё было ещё запущеннее: Сохатый хандрил из-за хандрящей Эванс. Сириус предпочел бы совершенно ничего не знать об этой занудной девчонке, с получением значка старосты неясно что о себе возомнившей, но, похоже, теперь о блаженном неведении можно было лишь мечтать.

Атмосфера подстрекала и Сириуса начать хандрить, но он старался не поддаваться и сохранял весёлость, пытаясь шутками воодушевить хотя бы двух из трёх своих друзей.

Это удавалось половину утра. А потом случился Регулус.

Мародёры, в своём неполном составе, плотно позавтракали и уже направлялись на улицу, намереваясь прогуляться по Запретному лесу и — в идеале — нарваться на неприятности. Им всем необходима была эмоциональная встряска, сколь бы Питер этого ни отрицал.

Они уже почти достигли парадных дверей, когда столкнулись с компанией слизеринских четверокурсников. Сириус узнал братца издалека — тот был его точной копией, только лучше, на вкус родителей, и хуже по меркам самого Сириуса. Если волосы Сириуса свободными волнами обрамляли лицо, то причёска Регулуса представляла собой прилизанный, щедро облитый какой-то дрянью хвост. Брат даже сумел побороть их природную структуру — выглядели они идеально прямыми.

Спина Рега была такой же ровной. Сам Сириус тоже не позволял себе горбиться, и всё же его осанка выглядела, как он пологал, естественно, а не так… натужно. Вообще всё в брате кричало об искусственности, мертвости безупречной куклы: прическа, выглаженная рубашка, такая же мантия, сдавливающий шею галстук правильных, как сказала бы матушка, цветов. Идеальный — потому что пустой — взгляд синих глаз. Если у Сириуса в них бушевал океан, то у Рега это были просто две капли, настолько невзрачные, что они рисковались расползтись, растечься по лицу. Сириус давно заметил, что почему-то не может долго смотреть брату в лицо: всегда создавалось впечатление, что он глядится в кривое зеркало, а оттуда на него зыркает его мертвая, пустая версия — он сам, такой, каким хотела видеть его мать. Безнравственный, всецело отдавшийся семейным ценностям.

— Малыш Реджи, — осклабился Сириус, ничем не выдавая настоящих чувств.

Они не общались в Хогвартсе. По крайней мере, бо́льшую часть времени. Игнорировали факт существования друг друга. Так было легче. Так было правильнее.

Сириус отошел от Питера с Джеймсом и приблизился к братцу. Похлопал по плечу, намеренно выбрав такой дружеский жест, ожидая реакцию.

Она была хуже, чем он мог вообще себе представить: брат брезгливо отшатнулся, скривился, а в довершение всего отряхнул плечо. Словно от прикосновения Сириуса на его чистой мантии осталась грязь.

— Сириус. — Голосом его можно было заморозить Чёрное озеро. — Ты выглядишь… Впрочем, как всегда.

— А ты всё так же наряжен, — наигранно улыбнулся ему Сириус. — Тяжело самому, без помощи маменьки, одеваться?

Регулус сперва побелел от злости, но быстро вернул себе контроль над эмоциями. Кинул на Сириуса быстрый взгляд, в котором можно было прочесть лишь одно — усталое снисхождение. Он даже нашёл в себе силы улыбнуться.

— Не будем о ней. Это вопрос уважения к роду. — Регулус окинул Сириуса взглядом с головы до пят, и выглядело это весьма высокомерно, пусть младший брат и был ниже. — Но тебе не понять. Кстати, раз уж ты её вспомнил, мама просила передать, чтобы ты ей написал. Как можно скорее. Хорошего дня.

С этими словами он слишком быстро зашагал прочь, махнув рукой своим дружкам, чтобы шли следом. Один из них — кажется, его звали Барри или как-то так — подошёл к нему, и Сириус даже сквозь шум шагов услышал обжёгшие его слова брата: «Когда же он наконец от меня отстанет?»

Сириус со своих одиннадцати ненавидел писать письма родителям. Впрочем, возникни у него необходимость писать им и до Хогвартса, он бы возненавидел это и раньше. Каждое его письмо — вне зависимости от содержания — встречалось ответным гневным посланием матери, в половине случаев — громовещателем.

Первые годы он ещё, как маленький придурок, судорожно хватал эти письма и мчался с ними по замку, чаще всего тщетно надеясь обнаружить укромный уголок, чтобы послушать, какими словами будет попрекать его мать на этот раз. А потом плюнул и просто сжигал их.

И на этот раз, даже если высокомерный засранец, бывший ему братом, не блефовал, он ничего не станет писать матери. Ни за что. Ему нечего с ней обсуждать, он даже ничего не сделал.

Но больно было не из-за этого. Больно было от очередного доказательства той гипотезе, что подтверждалась Сириусом постоянно, но которую он никак не хотел называть аксиомой: брат пропадал. Всё реже за маской идеального наследника, слизеринца, проглядывалась личность. А может, она оттуда и испарялась, вытесняемая грузом возложенных на неё ожиданий.

Сириус винил себя за то, что теряет Рега. Но ещё больше тяготило его осознание, что он в какой-то мере испытывает облегчение. Облегчение, что он не зависит от родителей. Облегчение, что не он вынужден подстраиваться под общественные рамки.

Он не боялся наказаний. Он нарывался и грубил, получал взбучку, и, драклы его подери, радовался. Потому что в такие моменты не ощущал себя предметом мебели. Ощущал себя живым.

Дома его игнорировали. С ним не здоровались, не говорили, не звали к столу. Дома его не существовало.

Зато в большом мире был он — Сириус Блэк, бесстрашный весельчак, душа компании, способный заявиться на платформу девять и три четверти в черной кожаной куртке и гордо идти в ней прямо на глазах у десятка аристократов, мнение которых так заботит его мамашу и совершенно не заботит его самого. Сириус Блэк, который остаётся на все праздники в Хогвартсе вовсе не потому, что не хочет возвращаться домой и, вероятно, получать там пыточные за все те проступки, которые совершил за время отсутствия и о которых родителям если не сообщила администрация школы, то непременно наябедничал малыш Реджи. Сириус Блэк, который всегда смеётся и шутит.

Иногда Сириус настолько далеко убирал настоящие эмоции, что даже начинал забывать, каков он на самом деле, если вообще когда-то знал это. И на самом деле даже радовался этому. Быть Сириусом Блэком-восходящей-звездой-Гриффиндора было не легко, но точно легче, чем быть Сириусом Блэком-не-пойми-почему-с-Гриффиндора.

Изначально они направлялись во двор, чтобы позаниматься анимагией. С каждым разом превращения давались всё проще, естественнее, и все же занятие это оставалось очень даже многозатратным.

Хотя было весело. Они с Джеймсом носились наперегонки, также Сохатый успел их всех троих на себе покатать, пусть не долго и не быстро, а ещё Сириусу было интересно выслеживать Питера по запаху.

Нет, всё-таки ощущать себя собакой было и любопытно, и даже приятно. От собаки почти ничего не требуют: выполняй простейшие команды, лай себе на прохожих, это даже поощряется, да умей в нужный момент подластиться, и тогда тебя ещё и почешут… Что-то странное в мысли, что ему в собачьей ипостаси приятны прикосновения друзей — то есть парней — определённо было, но, учитывая ситуацию, Сириус почти не смущался… Хорошо, что собаки — и Блэки в целом — не краснеют.

В общем, в том, чтобы быть псом, он пока видел одни плюсы. У псов же нет братьев, которые так озабочены мнением родителей, что предают некогда самого близкого друга?.. Впрочем, близким другом он был — и, следовательно, Рег был ему — слишком давно. Когда-то в прошлой жизни.

В груди что-то выло от отчаяния. Он ощущал себя не молодым резвым щенком, а искалеченной жизнью псиной. Он ощущал себя бродягой, и далеко не в хорошем смысле — бездомным, никому не нужным.

И это было невыносимо. И всё это было из-за Регулуса. Из-за родителей. Из-за Слизерина.

Запретный лес, как всегда таинствененный и мрачный, вне зависимости от погоды и времени суток, сегодня казался совсем непроглядным. Стволы деревьев в отдалении сливались с друг другом, становясь похожими на одну сплошную стену. Но стоило сделать ещё пару шагов вперёд — и в стене образовывались бреши. Сириусу даже любопытно было узнать, как долго это продлится.

Казалась, сама природа отражает его состояние — густые ветки создавали угрюмый сумрак, ветер шумел листвой, шептал что-то на своём языке, непонятное и совсем не обнадёживающее. Редко задерживающиеся в здешних краях птицы молчали.

Друзья уже час — или два, если не все три — развлекались, а Сириус всё не спешил к ним присоединиться. Не мог.

Он понимал, что собакой быть легче, что ему не помешало бы пробежаться, развеяться, пролаяться, в конце-концов, раз проораться человеком не позволяет гордость.

— Не хочешь с нами? — подойдя, снова позвал его Джеймс.

— Нет, — отрезал Сириус.

Джеймс не стал лезть в душу, и слава Мерлину! Перевоплотившись обратно, он медленно зашагал прочь, постепенно ускоряясь. Сириус мог бы заметить, что друг в зверином обличии двигался элегантно, но всё величественное и статное сейчас вызывало в нём исключительно отвращение.

Друзья скрылись где-то далеко, а Сириус всё шёл, погружённый в собственные мрачные мысли. Регулус не лез из головы. Холодный, высокомерный взгляд, не вяжущийся с мягкой, почти снисходительной улыбкой. С таким выражением общаются с безумцами, а не со старшими братьями!

От мыслей отвлекло процеженное сквозь зубы печально знакомым голосом ругательство. Резко обернувшись, Сириус вскинул палочку. И встретился глазами с так же застывшим в дуэльной стойке Нюнчиком, не пойми когда и как подобравшимся настолько близко. Этот слизеринец собирался на него напасть?

Воздух между ними сгустился в напряжении, и, вероятно, оставалось лишь гадать, кто первым разрежет его заклинанием.

— Блэк, — выдохнул Снейп.

— Нюнчик, — ответил Сириус, приятно отметив, что слизеринца обращение покоробило: лицо его посерело.

Нет, Сириус, конечно, знал, что в Запретном лесу можно напороться на всякую тварь: однажды они с Джеймсом в поисках приключений даже обнаружили гнездо пикси, но он не представлял, что тут водятся Нюнчики. Наверняка Снейп практиковал тут тёмную магию!

— У тебя прямо-таки талант оказываться в тех местах, где тебе быть не следует, а, Снейп? — расплылся в усмешке Сириус. — Ты ведь здесь явно не просто так!

Снейп его выпад проигнорировал.

— У тебя тоже много талантов, — оскалился он. — Например, ты мастерски умеешь позорить свою семью.

Снейп знал, куда бить, и часто пользовался этим. Но сегодня он сделал это зря. Не успел Сириус всё обдумать, как уже говорил:

— Знаешь, Нюнчик, если ты не трус и умеешь бросаться не только острыми словами, проберись завтрашней ночью в тоннель под Гремучей ивой. Нужно всего лишь надавить длинной палкой на узел на стволе, и дерево тебя пропустит. Приходи. Там и поговорим.

Снейп недоверчиво прищурился, то ли неспособный осмыслить факт существования тоннеля под Гремучей ивой, то ли обдумывая ответ. Сириус тем временем на мгновение задумался, не переборщил ли он. Но всего на мгновение. А потом отмахнулся — Нюнчик слишком труслив, слишком слизеринец, чтобы рисковать тем, что на его сальную башку могут свалиться неприятности.

Только Снейп нашёлся с ответом и открыл рот, как относительную тишину леса прорезал взволнованный голос Джеймса:

— Нюнчик?!

Сириус не стал оборачиваться к другу: слишком опасно было оставлять Нюниуса за спиной. Особенно Нюниуса, у которого после достойного его обращения глаза загорались безумием. Джеймс подбежал к нему, и Сириус обменялся с другом взглядом. Тот был столь же насторожён тем, что Нюнчик мог видеть их в аниформе, сколь и сам Сириус. Впрочем, судя по тому, что слизеринец молчал, он ничего не заметил.

Пока Джеймс взялся осыпать Снейпа остротами, явно сбрасывая напряжение, отыгрываясь и за месяц постоянных неудач с Эванс, и за вчерашнюю стычку слизней с Макдональд — пусть Сириус и не мог понять, с чего друга последнее вообще заботит, — Снейп смотрел на него как-то странно: сжав челюсти, так что ходуном ходили желваки, со смесью глухой злости и усталой снисходительности во взгляде, словно Джеймс был несмышлёным ребёнком. И из-за последней он напоминал Регулуса, отчего Сириусу невыносимо хотелось сбить эту высокомерную спесь.

Право слово, именно Нюниус был виновен в продолжении их войны. Он сам по себе бесил, но распаляла их именно эта его несгибаемость. Он встречал насмешки холодными взглядами, удачные остроты — не менее колкими ответами, и никогда, никогда, никогда не казался ущемлённым или сдавшимся. Один раз на третьем курсе Джеймс ввязался с ним в совершенно магловскую стычку, и мало того, что Нюниус, этот тощий замухрышка, сумел неведомым образом его одолеть, словно в секции занимался, так ещё и несколько минут той живописной драки совершенно игнорировал тот факт, что ему дали в нос и кровь оттуда хлещет фонтаном. Даже когда ему было больно, он скалился. Даже когда ему было страшно…

Нет, этому, похоже, страшно не было никогда. Готовый темный маг. Сириус даже позволил себе помечтать о том, чтобы Нюниус всё-таки встретился бы с Ремусом в его волчьей форме. К сожалению, Сириус не знал, насколько страшны оборотни в полнолуние, но он обладал достаточной фантазией, чтобы представить это. И был уверен, что перед таким не устоял бы даже Нюниус Снейп.

Наконец Снейпа всё достало. Он крепко сжал палочку, как обычно делал, прежде чем начать с ними дуэль, но в этот раз изменил привычке. Резко сменил стойку, выпрямился — неестественно, прямо как Регулус.

— У меня нет настроения с вами бодаться, — выплюнул Снейп. Он перевёл взгляд на Сириуса и ядовито ухмыльнулся: — По крайней мере, сегодня.

Он явно намекал о согласии на приглашение, но Сириус не повёлся. Это пустая бравада. Нюнчик скорее наябедничает учителям, мол, старший из Блэков вне своей спальни после отбоя. А если кто-то из учителей и придёт в их спальню следующей ночью, то не обнаружит там лишь одного — Ремуса.

— Поттер, — Снейп перевёл глаза на Джеймса, — предлагаю забыть об этой встрече. В любом случае, если мы решим просветить профессоров на тему того, где предпочитаем проводить своё свободное время, ваш факультет потеряет больше баллов, чем мой. Так что…

— Как будто у Слизерина вообще остались баллы, — фыркнул Джеймс. — Вы вчера пали даже ниже барсуков. Признайся Нюнчик, жалеешь, что тебя с ними не было?

Снейп опасно прищурился, но провокацию — и прозвище — проигнорировал.

— В любом случае, — повторил Снейп, и на этот раз он растягивал гласные, — у меня есть идеи для досуга получше, чем пахать на завхоза, тем более в вашей компании. Надеюсь, ваши мозги разжижились не настолько, чтобы вы могли сказать обратное…

Парни уже хотели вставить пару комментариев о том, в каком запущенном состоянии находится мыслительный аппарат самого Снейпа, но тот не дал им договорить, резко бросив угрозу:

— Пальнёте мне в спину — пожалеете.

И с этими словами он развернулся и зашагал прочь.

Сириус, глядя в эту гордо выпрямленную спину, чувствовал невероятное раздражение. Он был зол на Рега, и эмоции требовали выхода. Он уже вскинул палочку, чтобы потом «пожалеть», но Джеймс ухватил его за запястье. И тогда Сириус, как обезумевший — Мордред, он хотел хорошенько подраться! — крикнул мерзкому слизеринскому ублюдку вслед:

— Нюнчик, ты самый настоящий трус!

Снейп только на ходу, не оборачиваясь, вскинул кулак с красноречиво поднятым средним пальцем. Сириус почувствовал острую необходимость этот и остальные пальцы ему переломать.

Джеймс висел у него на плечах, удерживая, а Сириус хотел сорваться и броситься за этим гадом. Одним из тех гадов, что отнимали у него брата. Когда Снейп всё же скрылся в чаще леса и Сириус хоть немного остыл, он наконец перекинулся в анимагическую форму и помчался прочь — прочь от своих друзей, от своей стаи. Он не мог подраться с Нюнчиком. Он не мог быть Блэком. У него не всегда получалось быть нормальным другом.

Но сегодня больнее всего было оттого, что он не мог быть нормальным братом. И нормальным не мог быть его брат.

Утро для Лили началось с понимания, что на праздничном ужине первого сентября она пригрела у себя на груди стайку змей. Ну или одну — точно.

Если Грейс Бенкоу была самим очарованием, то её сокурсница Сабрина уже успела истрепать Лили все нервы. Это создание, совершенное в своей избалованности и кукольной внешности, которая через пару лет обещала превратить её в одну из главных сердцеедок Хогвартса, обладала капризным и потому совершенно невыносимым характером. Лили уже чисто по-человечески устала от её истерик, устраиваемых на ровном месте, но долг старосты и собственное желание сделать хоть для кого-то этот мир лучше не давали ей бросить всё. Сегодня Сабрина не могла найти шарф, а тот ей был жизненно необходим, чтобы дойти до ближайшей к Хогвартсу теплицы и вернуться, не простудившись. Лили даже в какой-то мере восхищалась тем, что эта девочка так ответственна: сама Лили в её возрасте вечно пренебрегала утеплением головы, даже зимой. А потом ходила с красным отмороженным носом и больным горлом…

Вместе с шестью первокурсницами Лили обшарила всю их спальню. Даже под кровать лазила. Безуспешно. Шарф как сквозь землю провалился.

И тут началось… Сабрина озвучила такую невероятную теорию заговора хогвартских домовых эльфов, суть которой заключалась в разорении рода Макмилланов, что Лили даже заслушалась. Когда же выступление маленькой выдумщицы закончилось, по долгу старосты Лили стала её переубеждать, объяснять, что никаким эльфам её шарф не нужен. Даже привела в аргумент то, что эльфы просто не могут присвоить одежду. Сабрина, раздражённая её несогласием, возразила, что у неё дома эльфы постоянно прячут вещи. А потом обозвала Лили ничего не смыслящей в устройстве магического мира грязнокровкой.

Последнее слово стало для Лили откровением. В смысле… Она, конечно, знала, что именно так её называют — вербально или лишь у себя в голове, не имело значения — многие студенты, но слышать это от кого-то с собственного факультета… от такой крошки… от крошки, которой, в крайнем случае, Лили была готова отдать собственный шарф или самолично связать новый… Это было больно.

Это слово всегда проходилось по её сердцу скальпелем. С самого первого разговора с Северусом о волшебном мире, с первого с ним знакомства в ней почему-то росли глупые неоправданные сомнения в том, достойна ли она, Лили, всех этих чудес. И стоило ей только убедить себя, что да, достойна, или Северусу уверить её в этом, — в самую суть кто-то врывался с этим словом и переворачивал внутри всё вверх дном.

В первые мгновения хотелось плюнуть на все свои моральные принципы и репутацию, нагрубить малявке, как Лили без зазрений совести грубила всем чистокровным фанатикам, смевшим называть её или кого другого так при ней. А потом захотелось убежать, сесть где-нибудь и вновь зарыться в самокопания…

Но Лили сумела с собой совладать. Сыграло свою роль то, что Сабрине хватило совести извиниться и глаза её были полны искреннего сожаления. Шарф таки нашёлся, выглядевший совершенно не так, как девочка его описывала, и стало понятно, почему манящие чары Лили не работали. Каким-то образом он оказался прямо под клеткой с совой Сабрины, а так как сознаваться в преступлении никто не пожелал, загадке того, как он там оказался, суждено было оставаться неразрешённой. А Лили наконец покончила с обязанностями старосты,

только теперь её ждали обязанности школьницы. Уже уставшая, в не самом лучшем состоянии после неприятного разговора, пропустившая завтрак, она побежала на первый на этой неделе урок.

День пролетел незаметно. Только она успела на выходных обрадоваться, что закончила все эссе заранее и теперь на неделе будет попроще, как профессора поспешили пополнить пункты в её списке задач. От этой несправедливости хотелось выть.

Вечером у Марлин была квиддичная тренировка, у Ребекки — факультатив по её любимой травологии, а у Лили — лучший друг, с которым она хотела вместе заняться домашними заданиями, чуть-чуть поизучать что-нибудь дополнительно и… просто поговорить.

Может быть, даже обсудить произошедшее с Мери. Если духу хватит: её до сих пор при воспоминаниях о той иллюзии бросало в дрожь, и слёзы выступали на глазах, и ком вставал в горле — да так, что не проглотишь.

Она нашла его в библиотеке, за дальним столом. Сев сидел, сгорбившись над книгой по продвинутой трансфигурации, и даже не поднял головы, когда её тень упала на страницы.

— Занято, — буркнул он, не отрываясь от чтения.

— Врёшь. — Лили плюхнулась на лавку напротив.

Сев поднял на неё взгляд поверх книги. Тёмные круги под глазами стали ещё заметнее — всего полтора месяца учёбы, а он выглядел так, словно всё это время не имел возможности и глаз сомкнуть. Лили вздохнула.

— Ты опять не ел? — спросила она, прекрасно зная его привычки.

— Ел. — Он закрыл учебник.

— Когда?

Последовала пауза. Слишком долгая пауза для такого простого вопроса.

— Вчера, — наконец сознался друг.

— Северус!

— Лили, если ты пришла читать мне нотации, не советую. Лучше приставай с ними к кому-нибудь, у кого хотя бы есть совесть делать вид, что слушает.

Лили порылась в сумке и с нарастающим раздражением — в первую очередь на друга, а не на свою непредусмотрительность, — осознала очевидное: еды у неё с собой не было. Не так удивительно, если подумать — зачем бы ей её запасать?

— Последи за сумкой, я через пятнадцать минут вернусь.

Водрузив тяжёлую ношу на стол, не желая носиться с ней по замку, Лили собиралась покинуть библиотеку и уже почти вырулила из-за стеллажа, когда ей в спину прилетел вопрос:

— И куда ты собралась?

— В Большой зал, вдруг там что с ужина ещё не убрали…

— Лили, сядь. — Северус скривился, со стуком кладя книгу на стол. — Я не нуждаюсь в том, чтобы со мной носились.

Чуть поколебавшись, Лили всё же вернулась и села напротив.

— А мне кажется, что ещё как нуждаешься. Ну серьёзно, Сев! Что ещё за «вчера»? — Заметив, каким нехорошим огоньком загорелись глаза друга, Лили поспешила его остановить: — Даже не смей сейчас призывать толковый словарь.

Сев так счастливо ухмыльнулся, что на мгновение она даже забыла, что этот безумец вытворяет со своим организмом. Но только на мгновение. Не есть сутки! Это вообще как?!

— Нельзя же так, Сев, — не сдавалась Лили. — Твоё наплевательское отношение к здоровью обязательно тебе аукнется.

— Ты сейчас говоришь, как моя мать.

— Обижаешь, — фыркнула Лили. Колкость с языка слетела сама собой, она просто не успела её остановить: — Я хотя бы забочусь.

Тишина в библиотеке не стала абсолютной, мир не замер: шушукались, словно бы незаметно для всеведущей мадам Пинс, студенты за другими столами, скрипели перья по пергаменту. Просто воздух между ними сгустился, зазвенел.

И прежде чем Лили успела извиниться, Северус усмехнулся вновь, но не довольно и нагло, как минуту назад, а горько, так горько, что Лили почувствовала, как к горлу подступает комок. Спорить он не стал.

Он поднял книгу с пола, открыл её на нужной странице и снова уткнулся в неё взглядом. Разговор был окончен. Лили знала этот жест — когда Сев закрывался, пробиться к нему было невозможно.

— Сев…

— Если ты собираешься говорить не о трансфигурации, я не буду слушать.

— А если мне нужно было бы что-нибудь тебе рассказать?!

Северус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Но тебе ведь не нужно. Ты хочешь, чтобы говорил я.

— А ты говорить не хочешь?

Северус снова уткнулся в книгу. Лили уже думала, что он не ответит, но он добавил:

— Ты сама знаешь.

Лили посидела ещё минуту, глядя на него, прислушиваясь к странной тишине, наступившей в сознании. А потом тишину заполнили непрошенные мысли, сперва кажущиеся глухим, как из-под завесы, гулом, слишком невнятным, чтобы к нему прислушиваться. Но с каждым мгновением мысли набирали громкость. Не желая их слушать, Лили поднялась и вышла из библиотеки и не подумав попрощаться: всё её существо было занято мольбами о возвращении тишины, о молчании внутренних голосов.

В коридоре она остановилась и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Глаза почему-то щипало. Она не плакала — давно уже не плакала из-за его выходок — но внутри было гадко. Гадко и больно.

Лили и не ждала ничего особенного от этого вечера. Скорее наоборот — ей и хотелось именно что чего-то привычного. Родного… Очередной сеанс совместной учёбы, подготовки к СОВ — год только начался, а сколько таких было уже у них на счёту, можно было гордиться! — пара рождённых ситуацией шуток — такие всегда выходили у них сами собой! — пара-тройка беззлобных подколок…

Но Сев оставался Севом, и иногда его характер становился совершенно невыносимым. Как сегодня. Вот именно — в произошедшем не было ничего необычного. Просто Сев, её колючий, закрытый, вечно недовольный, острый на язык друг. Друг. Который тоже имел право уставать и злиться. Но почему так больно оттого, что раздражение ему вздумалось выплёскивать именно на неё?

На неё столько всего в этом году навалилось! Ей так хотелось хоть чуточку тепла! А Сев мог одарить её лишь холодом. И даже не старался этого изменить.

Ну почему с ним только так сложно? Почему они не могли просто поговорить как нормальные люди?

Люди сама не заметила, как оттолкнулась от стены, как преодолела пяток коридоров и десяток лестничных пролётов до гриффиндорской башни, как услышала чужой — безжизненный и безрадостный, но почему-то чудовищно напоминающий её собственный — голос, произносящий пароль портрету Полной Дамы, сама не поняла, как преодолела гостиную, одним чудом не остановленная ни первокурсниками, ни более необходимого настырным в этом году Поттером. Из состояния, в чем-то схожего с сомнамбулическим, её вывел непривычно встревоженный голос Марлин.

— Всё в порядке, Лилс? Ты чего?

— Всё отлично. — Оболочка, в которую Лили заключил, наверное, какой-то страшный, жестокий тёмный волшебник, оболочка странно знакомая, но совершенно не подвластная ей, растянула губы в улыбке. И протолкнула через себя искренние, но такие лживые по причине абсолютной недостаточности слова: — Просто устала.

Не давая продолжить расспросы, Лили прямо в форме, не расчёсываясь, едва скинув туфли-лодочки с ног, рухнула на кровать. Перевернулась на спину. Потянулась ногой. Достала. Плотной завесой опал балдахин, отрезая её от людей, и как рада она сегодня была возможности почувствовать хотя бы подобие изоляции! Палочка выполнила короткий взмах, обескровленные искусанные губы сами прошептали: «Муфлиатто». Заклинание — его заклинание! — окутало её куполом, обещающим надёжно сохранить все поведанные ему секреты, готовое — в отличие от своего гениального и, наверное, именно поэтому такого сложного для понимания создателя — выслушать всё.

И только тогда Лили позволила себе, уткнувшись в подушку, разрыдаться. Выталкивая из себя все накопившиеся обиды, усталость, злость. Чувствуя горячие слёзы на холодных щеках. Зная, что те её очищают, смывают с её души всю грязь, всю тьму, что способна была оплести своей безумно опасной и потому неудержимо притягательной паутиной даже её светлое сердце.

 

После окончания занятий Джеймс первым делом отправился на четвёртый этаж замка, к статуе Одноглазой ведьмы. А оттуда — по уже знакомому проходу — добрался до самого подвала «Сладкого королевства». Набрав там необходимое, он оставил небольшой кошелёк, надеясь, что хозяева лавки его обнаружат. Джеймс не считал это воровством: он же всё оплачивал.

Он мог бы поступить иначе: выбраться из подвала, добавить себе пяток лет чарами гламура, чтобы не возникало вопросов о его принадлежности к студентам Хогвартса, но… Обратно в подвал он мог и не суметь пробраться...

Как бы то ни было, в Хогвартс Джеймс вернулся с потяжелевшей сумкой и справедливо опустевшими карманами.

Он отчаянно хотел устроить себе свидание с одной девушкой… Ну или не так: просто одной прекрасной девушке — праздник.

Эванс последние два дня была сама не своя. На уроках молчала и хмурилась, сегодня все занятия просидела на последних партах, в свободные часы пряталась в спальне, а если выбиралась в гостиную, на неё было прямо тревожно смотреть: под глазами начинали уже проглядывать синяки, свидетельствующие о бессонных ночах, а её взгляд… В изумрудных радужках больше не плясали озорные, живые, завораживающие огоньки. И она, казалось, вообще не смеялась эти двое суток. Даже над не его шутками.

Но самый важнейший показатель: первокурсники, вечно маячившие около неё, как магнитом притягиваемые, теперь сидели поодаль, обособленными кучками, такие же грустные и тихие, словно перенимавшие настроение своей старосты.

Случившееся с Макдональд, казалось, сказалось на Эванс едва ли не сильнее, чем на самой Мери. Джеймс слышал, как компания когтевранцев обсуждала произошедшее после квиддичного матча — эту гнусную выходку слизеринцев, затмившую даже счастливую весть о победе команды Гриффиндора в игре, и злоба на Уилкиса, Эйвери и Розье в нём была примерно столь же сильной, сколь ощущение гордости за сокурсницу.

Какой же грифиндоркой всё-таки была Эванс! Смелой, не бросающей в беде! Только Джеймс думал, что не может влюбиться в неё ещё сильнее, как она неизменно обманывала его ожидания!

Да, с течением времени ему открывались и другие — негативные — стороны Эванс, но с ними он мирился и практически их не замечал. Слишком значимы были её достоинства, чтобы уделять внимание недостаткам.

Когда же он вернулся в Хогвартс, Эванс нигде не было. Карта же показала ему картину плачевную: Эванс уже легла спать. Да, он пришёл к самому отбою, но всё же…

Эванс часто засиживалась за уроками в гостиной до полуночи, и то, что сегодняшний вечер стал исключением, Джеймс мог объяснить только невезением. Раздосадованный, он отправился в спальню. В конце концов, он может её порадовать вкусняшками и завтра. А так она хотя бы отоспится… Основная же его цель была — чтобы Эванс стало лучше. А сон точно этому поспособствует…

В спальне его встретил Сириус, как всегда сияющий и занятый, что удивительно, чтением какого-то древнего вида гримуара.

Когда Джеймс вошёл, он поднял глаза от книги.

— Сорвавшаяся свиданка? — догадался он. — О, не парься, ты ещё к этому привыкнешь! У меня вот сегодня тоже.

— Правда? — удивился Джеймс. — А с кем? Маккиннон?

Он стянул жилет и небрежно бросил его в изножье кровати.

— О, пока нет, — засмеялся тот. — Лучше.

— Лучше? — переспросил Джеймс. Ему казалось, что Сириусу Маккиннон нравится по-настоящему, как ему самому нравится Эванс… Ну или почти так. А себя, говорящего, что есть что-то лучше свидания с Лили Эванс, он представлял слабо…

— Нюниус, — коротко пояснил Бродяга.

— Что? — Джеймс не вполне понимал, при чем тут Снейп…

— У меня сегодня должна была быть встреча с Нюниусом. Но я не иду.

— А где? — Джеймс уже расслабился, как следующий ответ заставил его замереть.

— Под Гремучей ивой.

— Что?! — вскрикнул он так, что Питер, не спи он как убитый, обязательно должен был проснуться. — В смысле?

— Я вчера сказал Снейпу приходить под Гремучую иву, если он не трус, — фыркнул легкомысленно Сириус. — Но он не придёт, побоится правила нарушить…

— Ты сказал Снейпу — что?!

Джеймс вскочил с кровати.

— То и сказал, — беспечно пожал плечами Сириус. — Эй, ты чего?

Джеймс уже запрыгивал обратно в брюки со скоростью, достойной настоящего аврора.

— Да не пошёл бы он, Джеймс, ты что… — начал было Сириус, но его уже не слушали.

Джеймс вылетел из комнаты, хлопнув дверью; пролетая через три ступеньки разом, оказался в гостиной, скоро покинул и её, не слыша жалоб Полной дамы. Уши были забиты ватой.

Он должен был проверить. Удостовериться. Потому что если он что-то и понял за годы войны со Снейпом, тот был совершенно сумасшедшим.

 

Сумка с учебниками оттягивала плечо. Шаги по пустому туннелю отдавались эхом. Только их и было слышно в этом бесконечном коридоре. Становилось очевидным, что на его конце Северуса никто не ждё: ни Блэк, ни тем более Мародёры всей компанией не смогли бы сидеть настолько тихо. И всё же Северус, подстёгиваемый любопытством, продолжал идти. Тайный ход, подумать только! Честное слово, даже нажав на названный Блэком сук, Северус не мог отделаться от ощущения, что вот-вот дерево оживёт и прихлопнет его одной из ветвей, как назойливую муху.

Северус весь день не мог найти себе места. Не то чтобы ему так не терпелось поцапаться с Блэком, скорее даже наоборот. Просто перспектива исследовать что-то новое — особенно если речь шла про окрестности Хогвартса — не могла не взволновать его душу. На уроках мысли были только об этом. В библиотеке — тоже. И вот он здесь.

Лишь пару раз до этого дня Северус оказывался после отбоя за пределами замка, но его это нисколько не пугало. Чем ночь, в сути, отличалась ото дня? Просто разное время суток.

Хорошо, что у них с сокурсниками давно уже сформировалось правило о том, что дела друг друга их нисколько не касаются. Никто из них не станет докладывать декану или другим профессорам, даже если он до утра так и не вернётся в спальню. Как и сам Северус не стал бы докладывать, не окажись после отбоя в кровати, например, Розье… В этом правиле определённо были свои минусы. Но свобода была бесценна.

Туннель резко сузился, так, что пришлось ползти… Северус, после нескольких минут вынужденного возвращения в младенчество, невольно скривился: наверняка же Блэк всё это устроил, только чтобы поставить его на карачки. Через ещё несколько минут в голову закрались сомнения, есть ли вообще этому туннелю конец, но вскоре за новым поворотом забрезжил тусклый свет.

Северус выбрался из узкого отверстия и снова смог идти. И вскоре оказался в комнате, заваленной трухлявой мебелью и едва освещаемой из заколоченных окон. Северус нахмурился. Дом? В окрестностях Хогвартса? Он в Хогсмиде? Жажда раскрытия неведомой тайны вскружила голову. Он проскользнул в тёмный коридор, осторожно зашагал по шаткой лестнице, надеясь что та не обломится под ногами, подсвечивая себе путь Люмосом…

Толкнув отозвавшуюся пронзительным скрипом дверь, Северус шагнул в огромную комнату. Здесь наблюдался ещё более страшный погром, а стены изрезали длинные царапины.

Периферийным зрением — или обострившимся внутренним чутьём — заметив движение, Северус наотмашь, не думая о последствиях, ударил заклинанием. Крыс, не предупреждающих о своём появлении голосом, не жалко.

Вот только алый луч подсветил во мраке не крысу. И даже не человека. О стену ударился настоящий монстр. И тут же вскочил обратно, явно не пронятый оглушающим.

— Петрификус Тоталус! Экспульсо! Импедимента! Ступефай

Дверь, какого-то чёрта открывающаяся внутрь, захлопнулась, отрезая путь к отступлению. Северус, вслепую невольно отступая назад, бил не переставая, но, стоило только ему хоть на ярд увеличить разделяющее их расстояние, как зверь стремительными рывками его закрывал. Он ставил щиты — волк на них бросался, и под напором они рушились. И, не отправляй Северус его в обратный полёт в последний момент, монстр обязательно бы уже сжимал его в своих не сулящих непрошеному гостю ничего хорошего объятиях.

В этой не прекращающейся ни на мгновение битве со смертью Северус провёл, наверное, вечность, а по человеческим меркам — около десяти минут. И с каждым мгновением становилось отчётливее понимание, что больше он так не выдержит. Он чувствовал, как слабеют заклинания, что и руки, рисующие в воздухе руны, теряют отточенность движений. Что магический резерв на исходе.

Зверь же и не думал сдаваться. Он, похоже, был не так уж и голоден, иначе Северусу было бы тут не стоять… Зверя явно распаляла эта игра в кошки-мышки, ему словно нравилось, что жертва наивно полагает, что сможет спастись. Потом меньше трепыхаться будет — есть будет проще.

Мыслей в голове не было никаких. Кроме одной, бившейся в черепушке, как беспокойная птица в клетке: что делать? что делать? что делать?!

Когда осознание того, что проживает последние, вероятно, свои минуты, наконец достигло его разгорячённого сознания, Северус понял, что обязан рискнуть. Иного выхода не было.

И, сняв щит, он бросил на зверя Инкарцеро — верёвки опутали оборотня, но наивно было полагать, что это надолго. В дополнение он обрушил на волка одну из покоцаных тумб.

Северус, добравшийся до двери, дернул ручку и понял, что просчитался. Зверь оказался рядом, сверкнул клыками. Лапа, загребая, оторвала Северуса от двери, воздух со свистом вылетел из лёгких, и он полетел. А в следующий миг мир взорвался искрами. Затылок обожгло болью — похоже, он умудрился попасть на один из поваленных шкафов. По шее разлилось пугающее липкое тепло.

Но худшим было не это. Рука налетела на металлический штырь, бывший когда-то карнизом, и предплечье оказалось пробито насквозь чуть ниже локтя, а он сам — пригвождён. Из отнявшихся от боли пальцев выпала палочка, откатившись по полу куда-то во тьму, лишив последнего шанса на спасение. Зверь замер напротив, готовый к финальному рывку.

Северус не был готов сдаваться так просто. Собрав все оставшиеся силы, он рванул руку на себя, задохнувшись от боли, когда штырь, противно скрежетнув по кости, вышел из раны. Но важнее было другое — он отделился-таки от стены, пусть и залив её собственной кровью. Отпрыгнул в сторону — только для того, чтобы уступить место оборотню, налетевшему на тот же шкаф. Жаль, зверь оказался проворнее его и умудрился избежать столкновения со штырём. Ах, если бы тот только пробил ему глотку…

Не видя иных вариантов — дело было далеко не в темноте и даже не в том, что в глазах потемнело от адской боли, — Северус выполнил прыжок и кувырком закатился под кровать. И замер, понимая, что только что сам вырыл себе могилу. Зверь найдёт его по запаху. В комнате на мгновение стало обманчиво тихо. Слишком тихо… И тут Северус понял, что это просто он отключается. Сознание медленно, но верно уплывало…

Не время спать! Словно в подтверждение этой мысли, в паре дюймов перед глазами возникли чужие глаза. Голодные. Торжествующие. Клацнули клыки. А через мгновение страшные когти разрезали воздух перед самым его носом. Северус резко дёрнулся назад, надеясь вжаться в стену, но та ожидаемо не приняла его. Научиться ходить сквозь стены можно было, только умерев и став призраком. А он ещё надеялся пожить…

Ситуация казалась безвыходной. Сейчас зверь поймёт, что к чему, и вытащит улитку из её раковины. А если не выйдет — расколотит саму раковину.

Был только один вариант — снова попытаться выбраться из комнаты, благо дверь теперь была распахнута. И будь что будет. Там оставались ещё участки открытого пространства, куда у оборотня даже при его громадных размерах был доступ… Но лучше умереть рискнув, чем сдавшись. Времени на подготовку к очередному бою не было, и Северус, подгадав момент, выкатился из своего убежища.

Сам не понимая как, он проскочил мимо обходящего кровать с другой стороны оборотня, вылетел на лестничную площадку. Рванул дверь на себя, вцепился в ручку мёртвой хваткой, готовый продержать её хоть всю ночь… Едва успел сделать рваный вдох, как тварь всем весом ожидаемо навалилась на преграду. Северус только обрадовался, хотя радость в его ситуации была какой-то тусклой, что нашёл способ отгородиться от животного, которое будет безуспешно таранить дверь… А потом где-то в районе его пальцев дверь прошили острые лезвия когтей, словно та была сделана из масла…

Едва успев проглядеть предстоящий маршрут, Северус отпустил ручку и бросился дальше, прыгая через невидимые в темноте — или на адреналине — ступеньки, борясь со странным головокружением и молясь всем известным ему богам о том, чтобы не споткнуться, не оступиться.

Северус уже бежал по туннелю, когда услышал, как на площадку первого этажа с оглушительным эхом приземлилась звериная туша. Ему оставалось всего лишь ярдов двадцать до сужения, но сейчас это расстояние показалось непреодолимым. Ровная площадка — он как на ладони. Не успел.

— Импедимента!

Изумрудный луч просвистел где-то над ухом. Сзади раздался оглушительный рык. Северус бросился вперёд, не думая о том, кто таится в темноте, и на полпути столкнулся с… Поттером.

— Снейп, беги! — едва успел крикнуть его школьный враг, прежде чем, подобно ему самому несколько минут назад, начать обстреливать монстра самыми разными заклятьями.

Северус замер, не зная, что делать. Он хотел спастись, вроде бы даже понимал, что ничем не может помочь, но бросить… даже Поттера…

— Беги, драклы бы тебя побрали! — заорал Поттер. — Ты только мешаешь!

И Северус нырнул в темноту резко сузившегося тоннеля, пополз, как последняя крыса, бросая человека наедине с едва не лишившим его жизни монстром, быстрее, быстрее, только бы спастись.

Голос Поттера эхом звучал в ушах, пока Северус полз, игнорируя боль в руке, затылке и висках, а вскоре затих и он. А потом раздался вой. Северус, не веря, замер посреди тоннеля. Руки онемели от усталости, но сам он резко обессилел не от этого. Поттер… Джеймс Поттер… Умер?

— Снейп, Мордред, ты чего разлёгся? Ползи уже!

Северус не знал, что он может быть рад слышать голос Джеймса Поттера. И всё же он был рад. Собрав себя в кучу, он продолжил движение. Кое-как выкарабкался в свежую ночную прохладу и рухнул на траве у ствола. И тут же замер, готовый нырнуть обратно в туннель, даже к оборотню — лишь бы подальше от смертоносных ветвей.

Но… Дерево убивать его явно не собиралось. Северус лежал и думал о том, что выжил. И чувствовал, что умирает. В прямом смысле — кровь выходила из него толчками. Заставив себя поднять гудящую голову от травы, Северус закатал рукав. И обомлел.

А он-то думал, почему так больно… Оказывается, сотня магических ожогов, что он перетерпел, не могли сравниться с простой сквозной раной. На предплечье, чуть выше локтя, разрасталась рваная дыра, из которой бордовым, а в ночной тьме кажущимся почти чёрным, ручьём лилась кровь. Немного загипнотизированный этим зрелищем, Северус не сразу сообразил, что надо бы перетянуть руку. Будь рядом палочка, он наложил бы заживляющее, но она осталась там, рядом с… рядом с…

Сняв ремень с пояса, он обмотал его чуть выше локтя и пережал до боли, хотя та и была едва различимой по сравнению с остальной. Поток не прекратился, но хотя бы чуть-чуть замедлился. Северус опустил рукав, зажал рану свободной рукой в наивной надежде спасти положение хоть этим, и вновь рухнул на спину. Адреналин схлынул. Он был пуст.

Но нельзя было этим ограничиться. Северус полез в висевшую у него на плече сумку. Где-то на её дне — в недосягаемости без палочки из-за наложенных на хранилище чар незримого расширения — у него была самая настоящая переносная аптечка — самые разные зелья, которые он собирал на все случаи жизни.

Ещё у него был маленький кармашек, в котором лежали всего два флакона: кроветворное и ранозаживляющее. Первое он поспешил выпить. Сознание чуть прояснилось, кровь из раны захлестала с удвоенной силой, но теперь можно было не сомневаться, что запасы будут восстанавливаться. По крайней мере, какое-то время.

Что касается ранозаживляющего… Северус попробовал применить и его, но по эффективности это было сравнимо с магловским пластырем, приклеиваемым на разрез длиной в десяток дюймов и глубиной в пару-тройку. На этом его возможности самолечения были исчерпаны.

Северус смотрел на небо и не мог поверить, что видит его. Мириады звёзд. Полная луна — проклятая, равнодушная. Та самая луна, из-за которой он чуть не погиб.

Он смотрел на неё и думал. О том, какой же он идиот. Не проверил лунный календарь. Забыл про Люпина. Знал целую вечность, но забыл. Полез в логово монстра, вооружённый только гордостью и… любопытством. Даже смешно. Почти.

Северус не мог поверить, как близко была смерть. И как ему, оказывается, может везти. Штырь мог войти на десяток дюймов левее — пробить рёбра, сердце… Оборотень мог достать его, пока он боролся, пока прятался под кроватью, пока бежал… Поттер мог бы не появиться…

Поттер. Что Поттер там делал? И как он выжил?

Северус заставил себя сесть — только для того, чтобы увидеть, как из туннеля выползает он. Нет, не едва его не погубивший оборотень — Поттер. Живой. Целый. Взмокший, бледный, но целый.

Они уставились друг на друга, не говоря ни слова.

— Ты… — начал спустя полминуты Северус. — Что там было? Как ты…

— Ничего не было. — Поттер поднялся на ноги, протёр очки, запустил ладонь во влажные волосы. — Забудь.

— Забыть?! — Северус нашёл в себе силы для злости. — Там оборотень, Поттер! Ты чуть не погиб! Как ты выжил?!

— Я сказал, забудь. — Поттер повернулся к нему, и в его глазах горело что-то странное. — Ты вообще зачем сюда попёрся, Снейп? Решил самоубиться?

— Это всё Блэк! Или ты не знал, Поттер?!

Поттер побледнел.

— Сириус… Он не хотел… Он не думал, что ты пойдёшь… Это была шутка…

Северус похолодел. Шутка. Просто шутка. Просто очередная шутка Мародёров.

Он только сейчас осознал, по чьей вине оказался там.

— То есть шавка хотел натравить на меня Люпина?.. — просипел он сам себе. Воздуха не хватало.

Вдох. Выдох.

— Люпина?.. — Поттер смотрел на него так, словно видел впервые. — Не может быть… Ты знал!

Вдох. Выдох.

— Конечно, я знал, — раздражённо рыкнул Северус.

— Годрик, ты знал! Но… но… но тогда зачем? Зачем ты полез?!

— Да я же сказал! Потому что Блэк вызвал меня!..

— А ты записался в домовые эльфы благороднейшего и древнейшего рода Блэк, чтобы рваться к Сириусу по первому его зову? Почему мы только раньше не были знакомы с этим прекрасным обстоятельством?.. — Поттер расплылся в неуместно довольной ухмылке.

Брошенная наугад стрела попала прямо в яблочко. И вправду, какого… он позволил шавке собой командовать?!

— Мы должны возвращаться в замок, Снейп, нечего разлёживаться. — Поттер вновь стал предельно серьёзным. — Вставай.

Северус подумал было заспорить — сил не было ни на что, но выставлять себя слабаком перед Поттером не хотелось. Шумно выдохнув, он поднялся на ноги. Сделал пару шагов и… рухнул на колени, зайдясь в приступе тошноты.

— Снейп, ты чего? — Поттер навис над ним.

Чертыхнувшись и сплюнув, Северус снова поднялся на ноги. Наверное, всему виной стресс. Раньше его, конечно, не тошнило из-за душевных переживаний, но, собственно, переживания, подобные тем, что ему достались этой ночью, раньше как-то и не выпадали на его долю.

— Палочку дай, — попросил он Поттера, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Тот, чуть поколебавшись, всё же протянул ему артефакт. Северус одним коротким пассом наложил Экскуро, убирая следы рвоты. И замер в нерешительности, борясь с желанием наложить заживляющее заклинания на руку, из которой — он всё ещё чувствовал это, пусть и не видел её, скрытую длинным рукавом мантии, — рваными толчками хлестала кровь. И всё же от заманчивой идеи облегчить свои страдания пришлось отказаться: такие серьёзные чары, как целительские, следовало накладывать в лучших возможных условиях, а не с раскалывающимся на части черепом, истекая кровью и сверх этого всего — чужой, непослушной палочкой. Иначе магия могла среагировать любым возможным образом: он был ещё недостаточно опытен. Стиснув зубы, Северус только и позволил себе, что просушить мантию. Это оказалось безуспешным — через пару мгновений она вновь была мокрой. Вернуть палочку владельцу оказалось тяжело — непривычно оставаться без спасительного древка, хоть какого, даже чужого, страшно — да, именно так! — становиться безоружным наедине с врагом.

Поттер неожиданно рассмеялся. И вскоре Северус получил новую причину для слепой убеждённости в его абсолютном идиотизме.

— Да ты у нас, оказывается, чистюля, Нюниус! Кто бы мог подумать?! Ты, оказывается, не только знаешь очищающие чары, но и ещё умеешь их использовать! Странно, что брезгуешь ими в обычной жизни!..

Северус, которому было не до шуток — он вообще сейчас мечтал просто проснуться в своей кровати в подземельях под шум очередного спора Эйдана и Малкольма — мечтал, чтобы всё произошедшее этой ночью оказалось очередным кошмаром, а если такое счастье высшие силы даровать ему не могли — оказаться либо в той же постели и наконец отрубиться, плюнув на раны, главное — сон, либо на койке в больничном крыле, под надзором мадам Помфри… Руку от боли сводило.

— Поттер, я знаю заклинание, способное стереть человека с лица земли. И не побрезгую его опробовать сейчас. На тебе.

Поттер ещё раз беззаботно хохотнул, хотя видно было, что он не на шутку встревожен и недавний смех по природе своей был истерическим. До замка они дошли в тишине: Северус боялся открыть рот, ожидая повторения неприятной, унизительной ситуации и чувствуя, что не так до этого далёк — его неплохо так шатало. А что было в голове у Поттера — драклы знают.

А на пороге их поджидал, словно бы дорогих гостей, старик Прингл. Стоило им только закрыть за собой тяжёлые дубовые двери, как раздался его полный довольства голос:

— Значит, очередные дуэлянты. Благо хватило мозгов не портить имущество школы и выяснять отношения на территории. И всё же… Нарушение комендантского часа, несанкционированное покидание замка… Пара ударов розгами. Думаю, будет вполне заслуженно.

Северус непроизвольно вздрогнул. Ему пару раз прилетало от чокнутого смотрителя. Судя по тому, как вздрогнул рядом Поттер, и он был наслышан о талантах Прингла в области измывательств над студентами. Северус уже думал о том, как тот постарается «силой подвешенного языка», которая спасала гриффиндорскую звезду от многих проблем, уклониться и от этой напасти, но его враг решил этой ночью удивлять. Как-то странно стрельнув глазами на Северуса, он внезапно попросил:

— Отведите нас к Дамблдору.

Прингл, кажется, был ошеломлён не меньше Северуса.

— К Дамблдору? Хогвартс в этом году избавится от двух нерадивых студентов?

Последний вопрос прозвучал едва ли не с благоговейной надеждой.

— Мы хотим понести своё наказание перед Дамблдором, отведите нас к директору. Мистер Прингл, пожалуйста.

И тут Северус наконец понял, чего добивается Поттер. И чего — или, скорее, за кого — боялся Поттер.

Не спрашивая мнения третьего присутствующего, обрадованный перспективой переложить две свалившиеся на него проблемы на голову кому-нибудь другому, Прингл действительно повёл их к директору. Северус старался не отставать, но чувствовал, что сознание с каждым мгновением ускользает, едва скрывал боль, вызываемую пожаром на пробитой руке и плавящимся мозгом, неясно каким образом держался-таки на ногах, когда вместе с волшебными лестницами в движение приходило всё окружение. И всё же он шёл, не давал себе отключиться. Не давал себе поддаться боли. Не мог позволить ей себя одолеть, лишить последнего права на восторжествование справедливости.

Поттер оставался Поттером. Даже несмотря на то, что сегодня он… спас ему жизнь… Нет, не спас! Он спасал свою шкуру, шкуру Блэка! Шкуру Люпина, в конце концов… Перед глазами возник фантомный образ огромного, покрытого серой шерстью волка. Нет, человека в волчьей шкуре. Оборотня. Крупные мурашки побежали по спине. Не думать, не думать, не думать об этом!

Поттер наверняка попробует перекинуть всю вину на Северуса. Ему остаётся лишь одно — суметь убедить Дамблдора. Директора, у которого гриффиндорцы ходили в любимцах. Светлейшего мага, который, бросив один беглый взгляд на Северуса, точно поймёт, какие книги тот читает перед сном и в какие магические дебри лезет…

Но ведь… Ведь не может директор не знать о Люпине! А значит, тут он отнекиваться попросту не сможет! Не сможет!

Нужно только собрать мозги в кучу — непосильная задача, они растекались жидким пламенем, грозя в скором времени вылиться у него прямо из ушей. Нужно только собраться, абстрагироваться… Включить мозг. Включить мозг. Включить…

Прежде чем сделать последний шаг по винтовой лестнице — от движения по кругу и так вертящийся мир ускорялся, — Северус сцепил руки на груди, предусмотрительно приложив правую, раненую, ближе, скрыв её за двумя рукавами и дополнительно обмотав вторым слоем, сжав пальцы, хотя от этого и стало больно. Чтобы мимика его не выдавала, сжал челюсти. Проморгался — на глазах непроизвольно выступили недостойные слёзы. Северус их сморгнул. Он никому не покажет, что с ним что-то не так.

Северус прекрасно умел скрывать боль. Однажды он полторы недели проходил со сломанным ребром. На самом деле он тогда не совсем понимал, насколько всё серьёзно, и всё же…

Это случилось, когда ему было… семь? Мать тогда уехала на неделю к захворавшей тетке — единственной родственнице, ещё поддерживающей с ней контакт, ныне мертвой, — оставив Северуса полностью на попечение отца. Надо ли говорить, что то был худший период в его жизни?

Отец, естественно, готовил исключительно для себя, хотя мама и просила его об обратном, игнорируя сам факт существования дьявольского отродья. Северус первые несколько дней питался одним хлебом — единственным доступным ему продуктом. На третий или четвертый день этого ада, когда хлеб закончился и живот уже сводило от голода, он решился приготовить себе кашу.

Да, мать с пяти лет учила его готовить зелья. Но не на магловской же плите, до которой он, не по возрасту низкорослый, тогда едва доставал! Каша — как и кастрюля, в которой она готовилась, — подгорела, запах гари всё никак не спешил выветриваться, на нервах у него ещё и случился магический выброс, из-за которого струя воды, под которой он старательно пытался отмыть кастрюлю, отчего-то разбилась на тысячу капель, разлетевшихся по полу… Позже эта влага смешалась с его собственными слезами.

Отец, вернувшийся из бара пьяным в хлам, осознав масштаб трагедии, рассвирепел. Впрочем, вряд ли он в том состоянии мог вообще испытывать что либо ещё: алкоголь всегда делал Тобиаса Снейпа лишь злым.

Северус тогда был настолько погружён в себя — вернее, в свой ужас, что и не услышал, как отец пришёл с работы. Очнулся, только когда, отброшенный широкой ладонью, оказался на полу. А потом получил с размаху удар тяжёлым ботинком…

Его отец был человеком жестоким, но до того он никогда не доходил дальше подзатыльников или порки. Происшествие это стало результатом нескольких неприятных обстоятельств: Северус слишком оплошал, мать была слишком далеко, Тобиас был слишком пьян.

В тот день Северус так и не поел. Как и на следующий день, потому как просто не покидал комнаты. Прогулял школу и просто весь день провёл запершись в комнате, лёжа на прохладном полу, умирая от острой боли в груди, вспыхивающей с новой силой с каждым вдохом.

Отец о произошедшем не помнил. Вообще. Пребывал в блаженном забытьи похмелья, и совесть его, естественно, не мучила.

Северус мог радоваться, что по пьяни отцу не пришло в голову прибегнуть к методам инквизиции и сжечь ведьминское отродье на той самой плите…

На следующий день, когда боль чуть поутихла, Северус пошёл в школу. Он был достаточно осторожен и имел репутацию ребёнка, которому вполне свойственно постоянно морщиться. Разве что раньше это было из странного, не свойственно обычно маленьким детям — детям не волшебникам, разумеется, — презрения к окружающим, а сейчас — от боли.

В общем, никто не обратил на его странности внимания: либо он в детстве был прекрасным актёром, что вряд ли, либо, что вероятнее, всем было плевать.

Когда вернулась мать, он успел к боли привыкнуть: и к режущей — в груди, и к тянущей — в желудке. Он не стал ей рассказывать о произошедшем и жаловаться. Сам не знал почему. Наверное, думал, что оно того не стоит. Что он достаточно сильный, чтобы справиться без чьей-либо — даже маминой — помощи. К тому же она тогда была такой… почти счастливой после общения с любимой тёткой… Да и ребро болело с каждым днём всё меньше…

Вскрылось всё скоро. Невыносимее всего были ночи, когда он просыпался оттого, что ворочался во сне и, видимо, кость смещалась. В одну из таких ночей Северус, не в силах лежать в кровати, тупо пялясь в потолок и надеясь на забытье, спустился в гостиную и, взяв с полки книжку, сел на диван, погрузившись в чтение. Книга была, конечно, про мир, диаметрально противоположный его собственному — светлый, такой, где родители даже выпив, не бьют своих детей, где, кажется, вообще нет боли… Он сам и не знал, как тогда расплакался, и от рыданий, сдерживаемых лишь частично, вздрагивал, а ребра болели лишь сильнее.

А потом пришла мама. Она как-то услышала его — а может, почувствовала. Спросила, что происходит. Он постарался закрыться, сделать вид, что всё в порядке, нёс какую-то чушь про то, что растрогался из-за книжки…

Мать ему, естественно, не поверила, и в конце концов тайное стало явным. Северус плохо помнил, как отнекивался отец, утверждая, что ничего такого не было, зато ему хорошо запомнилось острое чувство обиды. Даже не за то, что Тобиасу ничего за сотворённое не было. А за то, что мать не изменила своего к тому отношения. И за то, что потом она не переборола себя и не решилась отвести его в Мунго, и вылечили его не за пару дней волшебники, а за три недели маглы.

Как бы то ни было, в детстве он протерпел полторы недели и не такое. А сейчас тем более продержится сколько угодно, хоть целую вечность. Главное, чтобы на этот раз виновные понесли наказание.

Едва зародившиеся надежды рухнули карточным домиком, стоило им только попасть в директорский кабинет посредством произнесения идиотского пароля «Сахарные перья» идиотской же горгулье. Дамблдор обменялся с Джеймсом Поттером полным какого-то интимного понимания взглядом и чуть ли не прямым текстом отослал Прингла.

Северус едва успел мысленно посетовать на недостаточность своего образования в сфере магической генеалогии. Вдруг Поттер приходится директору внучатым племянником? Походило на то: старик смотрел на гриффиндорского звезду с куда больше теплотой, чем на самого Северуса. Впрочем, взгляд в большей степени оставался сосредоточенным и холодным: ночные визитёры, тем более в таком всклокоченном виде, тем более в полнолуние — а уж директор об этом помнил точно — не могли его радовать. И всё же он вежливо поинтересовался:

— Чаю?

Поттер покачал головой. Северус, боясь, что его мозги при новых резких движениях просто выплеснутся, лишь скривился.

— Присаживайтесь, молодые люди. Вы выглядите уставшими.

Больше всего на свете Северус хотел рухнуть на или во что-то мягкое. И всё же он стойко остался стоять. Как и Поттер.

— Что же у вас случилось? — покончил наконец с любезностями директор.

Северус знал, что должен сейчас перехватить инициативу, пока этого не сделал Поттер, заговорить, объяснить всё произошедшее, потребовать немедленного исключения всех Мародёров… Ну хотя бы двух из них… Знал — и не мог. Его едва хватало на то, чтобы стоять и слушать. Говорить было просто выше его возможностей.

И тогда заговорил Поттер. Тот рассказывал на удивление честно, хотя и пытался увиливать. Директор задавал уточняющие вопросы, и Поттеру приходилось вскрывать факты, которые он надеялся скрыть — участие Блэка, например… «Какой бы Поттер ни был козёл, друг из него был отменный», — нехотя признал Северус.

Сколь он ни старался, часть разговора от него ускользнула. Очнулся Северус лишь тогда, когда Дамблдор обратился лично к нему:

— Мистер Снейп. Я вынужден просить вас о величайшем одолжении. То, что вы узнали сегодня… это не должно покинуть стен этой комнаты. Ради блага школы. Ради мистера Люпина, который ни в чём не виноват…

Силы наконец появились. Злость вернула в сознание.

— Ни в чём не виноват?! — Северус нашёл в себе силы усмехнуться. — Этот… этот монстр… он меня чуть не…

— Мистер Люпин — не монстр. Он ребёнок, ставший жертвой обстоятельств. И он заслуживает шанса на нормальную жизнь. Так же, как и вы. — Дамблдор наклонился вперёд. — Если эта история станет известна, он никогда не сможет найти работу, не сможет жить нормально. Вы этого хотите, мистер Снейп? Разрушить невиновному человеку жизнь?

Северус хотел сказать да. Хотел, чтобы этот проклятый оборотень, его дружки-Мародёры, вся эта шайка получила по заслугам. Плевать, что по отношению к Люпину это было, наверное, и в правду несправедливо… Но мир в целом несправедлив и без его, Северуса, участия! Да и какое к чёрту «несправедливо»? Он оборотень!..

Но перед глазами стояло лицо Поттера в туннеле. «Беги!» Поттер, который мог дать ему умереть, но не дал. Поттер, который полез в пасть к монстру, чтобы дать шанс ему самому…

Поттер, которому он, Северус, теперь должен.

Мордред, нет! Нет! Нет! Нет!

Но это было не основное. Северус услышал главное. «Так же, как и вы». Если в школе не будет Люпина — не станет и его самого. Дамблдор явно питал какую-то странную симпатию к оборотню. Может, тот тоже его внучатый племянник? Проклятая полукровность, знаний не хватает катастрофически!

Директор найдёт повод его исключить. А без ЖАБА можно и не мечтать об обучении у мастера…

Северус чувствовал себя рыбой, вытащенной на сушу, которой для пущего эффекта ещё и сжали жабры. Ощущал себя загнанным в угол острее, чем в хижине с час назад. И если оттуда он ещё сумел сбежать, то из этой западни ходу не было. А ему нужно было в больничное крыло, и имелся лишь один способ туда попасть — согласиться на чужие условия.

— Я вас понял, — выплюнул он. — Ладно. Я никому не скажу.

— Отлично, Северус, — улыбнулся Дамблдор. — А теперь — немедленно в больничное крыло. Вам необходимо показаться мадам Помфри.

«Да неужели?» — расхохотался внутренне Северус, но на это ушла вся имеющаяся у него в распоряжении энергия.

Пошатываясь, он направился к выходу из кабинета.

— Но, профессор! — встрял Поттер. — Он же всё растрезвонит! Как вы можете ему верить?! Он же слизеринец! Нужно потребовать магическую клятву! Или даже непреложный обет!

Северус, уже добравшийся до ручки — и в каком-то смысле до ручки доведённый, — замер в ожидании нового приговора.

— Джеймс, ты ошибаешься, — нравоучительно осек гриффиндорца директор, и Северус идентифицировал его тон как тот, каким отцы — нормальные отцы, а не такие, как Тобиас Снейп, — учат своих сыновей жизни. Что было между Дамблдором и Поттерами? — Я уверен, что Северус и без таких… радикальных мер сохранит нашу тайну. Я ведь прав? — полетел Северусу в спину вопрос.

«Уверен он! Выбора же не оставил!»

— Правы, — выдохнул Северус, проглотив подступившую к горлу тошноту.

Он налёг на ручку, та поддалась, и наконец дверь треклятого кабинета осталась за спиной. Оставалось всего лишь преодолеть ползамка…

Северус прислонился лопатками к холодной древесине и попытался вспомнить, как работают ноги. Они, кажется, ещё функционировали. По крайней мере, пока держали…

Надо идти. До больничного крыла. Просто идти.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Потом ещё один. Коридор качался, как палуба корабля в шторм, но Северус упрямо переставлял ноги, цепляясь взглядом за стыки камней, за оконные рамы, за любую неподвижную точку, которая не плыла перед глазами.

Лестницы издевались. Стоило ему на них ступить, приходили в движение, заставляя его хвататься за перила мёртвой хваткой здоровой руки и отчаянно глотать подступающую к горлу тошноту. Рана пульсировала в такт сердцу, и каждый удар одновременно подтверждал факт того, что он жив и выталкивал из тела очередную порцию этой самой жизни. Северус чувствовал, как рукав мантии набухает, тяжелеет. Хорошо, что перед глазами темно — ему хотя бы не видно, сколько крови он уже оставил на каменных плитах… А завтра эльфы уже всё приберут, оберегая сознания деток от ненужных вопросов…

Нужно только дойти. Шаг. Второй. Третий. Осталось немного. Ещё. Немного. Шаг. Второй. Шаг. Второй.

Он уже не понимал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Мир сузился до одного — шаг, ещё шаг, удержаться на ногах, не упасть.

Дверь больничного крыла возникла перед глазами неожиданно. Северус навалился на неё плечом, опустил ручку, и — наконец! — оказался внутри.

Свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Он услышал резкий вдох, торопливые шаги, и чьи-то сильные руки подхватили его, не давая рухнуть на пол.

— Хильдегарда всеблагая, мистер Снейп!⁽¹⁾ — голос мадам Помфри звучал откуда-то издалека. — Что с вами? Идёмте, идёмте, осторожно…

Она почти потащила его к ближайшей койке, и Северус не сопротивлялся — сил не было даже на гордость. Когда он наконец рухнул на жёсткий матрас, это показалось величайшим облегчением в жизни.

— Лежите смирно, — приказала Помфри, и её руки, одна с палочкой, уже порхали над ним, разрывая рукав мантии, обнажая то, что скрывалось под ним. — О Мерлин… О Мерлин мой…

Северус приподнял голову, чтобы увидеть, что её так потрясло, и пожалел об этом. Предплечье представляло собой месиво и выглядело… мягко говоря, неправильно. Рана всё ещё кровоточила, несмотря на ремень, которым он перетянул руку. Его замутило, а боль от одного осознания серьёзности травмы будто усилилась вдвое. Но хуже всего было от света — он бил по глазам, разрезая сетчатку…

— Это… Это вас он так?.. — ахнула женщина. — Оборотень?

— Вы хотели сказать — Люпин? Называйте вещи своими именами, мадам Помфри…

Он будет язвить даже на смертном одре, и никто его от этого не остановит.

— Мистер Снейп, отвечайте на вопрос. — Голос Помфри был твёрже стали. — Ликантропия заразна, и вы без меня это знаете, если это…

— Нет! — вскрикнул Северус. Одна мысль о том, что он тоже… Ни за что. — Я не буду оборотнем! Это… это… просто царапина.

Северус взял эмоции под контроль и почти ухмыльнулся собственной иронии. Впрочем, вышло криво.

— Хорошая «царапина». — Помфри кинула на его руку тяжёлый взгляд, затем пару раз взмахнула над ней палочкой, накладывая диагностирующие, явно не поверив его словам. Вскоре облегчённый вздох сорвался с её губ: — Действительно хорошая. Но… откуда столько крови? Как вы до сих пор держитесь в сознании?..

— Я… выпил кроветворное.

Помфри не стала спрашивать, откуда он его взял, и слава Салазару. Северус не собирался обсуждать свои привычки. Тем более сегодняшний вечер показал, что они были отнюдь не так параноидальны, как всегда смеялась над ним Лили.

Целительница вновь взмахнула палочкой, шепча заклинания, и Северус почувствовал, как боль незначительно отступает и кровотечение замедляется.

— Это временно, просто чтобы вы не истекли кровью до того, как я разберусь с остальным, — пояснила Помфри, уже по богатому опыту его содержания зная, что ему так спокойнее. — Сами пережали? — деловито уточнила она, уже взяв себя в руки фигурально, а его — буквально, чтобы снять туго затянутый, залитый кровью ремень. — Умно. Очень умно. Это вас спасло.

Она навела палочку на его голову, и Северус внутренне собрался. Он уже догадывался. Догадывался по тошноте, по головокружению, по тому, как мир плыл перед глазами. Догадывался, но всё равно надеялся, что обойдётся.

— Сотрясение мозга, — подтвердила Помфри худшие его опасения. — Не слишком серьёзное, и всё же… Как вы только умудрились?.. Нет, не отвечайте. Потом. Помолчите лучше.

Она глубоко вздохнула.

— Сотрясение я вылечу… Но рука… — Помфри покачала головой. — Повреждена локтевая кость. Тут нужен костерост… — Она сделала паузу, и Северус невольно содрогнулся. Но не от перспективы пить костерост — он знал, какая это гадость и какая ужасная боль, но это не пугало. Пугало то, что Помфри должна была сейчас ему сказать, что он не сочетается ни с зельем сна без, ни с обезболивающим… Мистер Снейп, эта ночь будет для вас очень, очень веселой. Голова будет раскалываться, рука — жечь, а я ничем не смогу вам помочь, потому что если смешать эти зелья, будет ещё хуже.

Северус поднял глаза к белому потолку и подумал о том, что судьба — та ещё шутница. Спасся от оборотня, пережил допрос у Дамблдора, дополз до больничного крыла — и теперь умрёт от лечения.

— Просто блеск… — выдохнул он и невольно подумал, что теперь даже ругается названием изобретений отца Поттера.

Северус скривился. Медиведьма протянула ему несколько флаконов, он выпил их один за другим, даже не сморщившись, и с едва подавляемым стоном рухнул обратно на кровать. Реальность мутнела, терялась, но Северус понимал — когда боль обострится, она станет невыносимо чёткой.

— Отдыхайте, мистер Снейп. — Помфри сочувственно вздохнула. — Утром станет легче.

Может, утром и должно было стать легче. А этой бесконечной, самой длинной в его жизни ночью ему суждено только одно — страдать.

За окном вставало солнце. Жизнь продолжалась. Пока, вопреки всему, продолжалась.

---

1) Хильдегарда Бингенская — удивительная фигура Средневековья: немецкая монахиня, мистик, писательница, композитор, учёная, натуралист. Известна в том числе своими трудами по медицине.

Вернуться к тексту

Наутро на тумбочке появилась волшебная палочка, а в палате, на дальней койке, пусть и за ширмой, — Люпин. И Северус осознал, что не вынесет такого соседства. С него достаточно. Ненависть к власть имущим Хогвартса — к светлейшему директору с его грязным шантажом, к колдомедичке, которая нехотя обрекла его на ночь страданий и кошмаров о жёлтых глазах, о вязкой слюне… — чёрным дымом, ядовитым газом клубилась под рёбрами. И, сев на кровати, Северус взялся за самолечение. Кость в руке срослась — хоть за это спасибо костеросту; чудовищная рана, обработанная от заражения, почти затянулась, и ему оставалось лишь чуточку помочь своему организму. Использовать целительские чары с не до конца вылеченным сотрясением было практически самоубийством, но и смерть, от которой он лишь чудом спасся ночью, не казалась такой уж ужасной перспективой в сравнении с тем, чтобы ещё хоть одну лишнюю минуту ощущать себя зависимым от кого-либо другого, чтобы слышать хриплое дыхание из-за ширмы, за которой спал его неудавшийся убийца. Пусть и невольный.

Он немного не рассчитал, что на предплечье сейчас красовалась не просто царапина. Сил ушло зверски много. После полубессонной ночи и со всё ещё гудящей головой, ситуация с которой после колдовства лишь усугубилась, Северус едва нашёл силы на побег, если так вообще можно назвать то, что он вытворил в следующие пятнадцать минут.

Мадам Помфри, пришедшая, чтобы его осмотреть, отметив выздоровевшую в невероятно короткие сроки руку, с полминуты смотрела на него, словно он сотворил что-то, в перспективе обещавшее как минимум разрушить жизнь половины студентов Хогвартса. Впервые он видел школьную целительницу, повидавшую за годы работы очень и очень многое, настолько ошеломлённой.

Она была выбита из колеи, и Северус поспешил этим воспользоваться. Вернее, попытался. Заявив, что абсолютно здоров, Северус попробовал покинуть больничное крыло официально и с разрешения все ещё бывшей немного не здесь целительницы.

Он и вправду вполне мог выздороветь без её помощи. Надо было просто ещё сутки подождать, пока принятое накануне зелье от сотрясения завершит свою работу.

Помфри оказалась в этом с ним катастрофически не согласна и отпускать отказалась. Только сегодня Северус не собирался слушаться. Всё ещё не отошедший от пережитого кошмара и раздражённый просмотренными ночью, Северус, как ему казалось, вполне оправданно пребывал не в лучшем из своих настроений. И когда ему стали мешать, не выдержал — вспылил. Буквально послав к чертям — и даже дальше — ни в чём не виновную целительницу, вылетел из больничного крыла. А потом старался просто не думать о том, как теперь будет смотреть Помфри в глаза. А сомневаться в том, что за оставшиеся три года в Хогвартсе ему ещё случится посмотреть ей в глаза, не приходилось. Мародёры и раньше наносили ему физические увечья — как, впрочем, и он им. Только теперь, похоже, ставки повышались.

В слизеринской гостиной его, заметив, окликнула пара знакомых, но Северус их проигнорировал. Ему нужно было в спальню — добраться до собственного сундука, на дне которого хранились некоторые ингредиенты для зелий. И в первую очередь его интересовало всё, что могло пригодиться для приготовления зелья сна без сновидений. Раз Помфри не в состоянии обеспечить его даже столь малым, он способен позаботиться о себе самостоятельно. Только на тернистом пути к заветному забытью образовалось новое препятствие — сокурсник с его бесконечными вопросами.

— Северус?! — Эйдан, валяющийся на своей кровати с каким-то спортивным журналом, изумлённо вскинул брови, наблюдая живой чёрный смерч, пронёсшийся по спальне и остановившийся у сундука в углу, чудом его не снеся. — Ты откуда взялся?

— А ты угадай. — Северус опустился на колени, нейтрализовал защитные чары и принялся рыться в собственном хранилище.

— Профессора утверждали, что ты в Больничном крыле…

— Профессора не врали.

— …и пробудешь там ещё пару суток, — закончил Эйдан, игнорируя его вставку.

— Планы изменились, — хмыкнул Северус. — А твой вопрос самоисчерпался — ты сам верно отметил, что я был в больничном крыле.

— И что ты в больничном крыле забыл, Снейп?

— А что там обычно забывают?

— Я о том… — Эйвери запнулся. — Что с тобой произошло?

— Ты не хуже меня знаешь.

Северус понятия не имел, в чём заключается официальная версия произошедшего под Гремучей ивой. Его попросту не успели в неё посвятить — вероятно, это должно было произойти ближе к дню его предполагаемой выписки. И если момент последней он приблизить сумел, то узнать, что наплёл студентам Дамблдор — или кто другой с его щедрой подачки, — у него возможности не было. Оставалось надеяться на болтливость Эйдана.

— Ты серьёзно ночью полез в Запретный лес ради ингредиентов и напоролся не пойми на что? — у сокурсника в глазах неверие боролось с чем-то подозрительно напоминающим восхищение, какое вызывают самые безумные поступки.

Северусу стоило огромного труда не выказать своего изумления.

— Серьёзно.

Следовало ожидать нечто подобное. И всё же он надеялся, что старику в голову придёт что-нибудь поизощрённее. Но, конечно, тот предпочёл выставить его на всю школу бездумным фанатиком! Да, Северус нередко ходил в Запретный лес за ингредиентами. Но даже он понимал, что ночное отправление туда стало бы добровольной поездкой на тот свет. С билетом в один конец.

И напоролся он, вообще-то, не на «не пойми что», а на нечто конкретное и совершенно понятное. На, мать его, оборотня. Только он не мог никому об этом рассказать. Не Эйвери — точно.

И тут его, как вчера штырём, пробило осознание. Он шёл не туда. Ему нужно было не лечиться, не думать о том, как хочется спать. Вернее, лечиться и спать следовало, но не в первую же очередь. Важнее всего было увидеть её. И предупредить.

Резко встав — перед глазами закружились в подобии вальса чёрные пятна, — Северус подлетел к тумбе одного из сокурсников, нейтрализовал сложные, но после собственных показавшиеся детскими защитные чары и начал рыться уже там.

— Снейп, ты в этом лесу совсем озверел? Кто тебя там покусал? Это же ящик Розье!

— Если ты, Эйдан, знаешь расписание всех курсов и факультетов наизусть, я могу прекратить своё занятие, — отозвался Северус, выуживая из стопок таких же много раз видимую в руках у сокурсника папку.

В обилии листов быстро отыскался нужный. Травология. Потом уход за магическими существами. Какое невозможное везение!

Быстро затолкав всё обратно, не заботясь о конспирации — Розье и так всё поймёт, даже если постараться скрыть, — а если не поймёт — ему всё растрещит Эйдан. Прикладывать сокурсника обливиеэйтом не хотелось. Слишком велик был шанс отшибить ему мозги.

Не прощаясь с Эйвери, Северус с максимальной доступной ему сейчас скоростью покинул подземелья и замок, направляясь к теплицам. И там подкараулил Лили.

Северус был чертовски рад её видеть, и радость эта подкреплялась тяжёлым осознанием, что их вчерашний разговор в библиотеке мог стать последним.

Лили шла чуть позади своих подруг, глупо о чём-то лепечущих, полностью погружённая в собственные мысли. Наложив на себя дезилюминационные чары — слабая защита, но хоть какая, — Северус пристроился за ней. Подошёл невозможно близко — так, как не позволял себе практически никогда и вряд ли позволил бы, будь видимым, положил невидимую руку на плечо, чуть наклонился и быстро прошептал:

— Надо поговорить наедине.

И резко отстранился. Вовремя: Лили уже обернулась с палочкой наголо и беспокойно оглядывалась, тщетно стремясь найти его там, где он был всего мгновение назад, когда сам Северус уже ушёл в совершенно противоположную сторону.

— Лили, всё в порядке? — Маккиннон оторвалась от трёпа с Оакби и теперь встревоженно глядела на Лили. Та повернулась к ним, и лицо её было явно взволнованным. Актриса из его подруги никакая.

— Не особо, — не стала врать Лили. — Я… кое-что забыла в кабинете.

— Опять?! — синхронно простонали сокурсницы.

— Да, опять. — Лили закатила глаза. — Бекки, не нужно меня ждать. Я сама дойду до загонов. Марлин, увидимся на чарах. И удачи на магловедении!

Так, не слишком элегантно отмахнувшись от подруг и не слушая их вопросов, Лили быстрым шагом припустила к теплицам. И там столкнулась с Мародёрами — со всеми, кроме, разумеется, Люпина.

Поттер был непривычно бледен и смотрел на Лили сейчас не с каким-то странным обожанием, которое Северус отмечал в этом году и которое его отчего-то чертовски выводило из себя, а с затаённой болью, виной…

Блэк выглядел мрачнее тучи, личина весельчака сползла с него потрескавшейся маской, и Северусу даже стало интересно, что за наказание ему назначили.

Петтигрю… Этот привычно вызывал разве что отвращение.

— Эванс, что-то стряслось?

— Отстань, Поттер, — отгородилась Лили. — Не твоего ума дело.

У Северуса в груди необъяснимо, но приятно потеплело. И следующая фраза Лили прошлась по этому теплу, как по подтаявшему маслу столовый нож.

— Мы с тобой поговорили достаточно.

Северус, не давая себе углубиться в анализ, тенью проскользнул в теплицу мимо шайки. Через мгновение туда же заскочила Лили, отмахнувшись от Мародёров и захлопнув дверь. Северус огляделся.

Профессора Спраут не было — она, наверное, уже ушла в другую теплицу, в которой у неё намечался следующий урок. На столах остался совершенный беспорядок: разбросанные секаторы, комья земли, стоящие опасно близко друг к другу горшки с китайской жующей капустой… Впрочем, чего ещё можно было ожидать от пуффендуйцев и гриффиндорцев? Оставалось радоваться, что его собственные уроки проходят с «орлами».

Когда через окна стало видно, что все студенты отдалились на достаточное расстояние, Лили задала в воздух вопрос:

— Сев, ты здесь?

И замерла в ожидании ответа, судя по выражению лица думая о том, что сошла с ума и пару минут назад ей послышалось.

Северус снял с себя дезиллюминационное заклинание, на поддержку которого уходило незаслуженно большое количество сил.

— Здесь.

— Я тебя просто убью!

Лили подлетела к нему, и у Северуса мелькнула глупая, шальная, идиотская, Мордред её побери, мысль, что она его сейчас обнимет. Как лет пять назад, когда родители заперли его на неделю, а потом они с Лили встретились. И подруга тогда бросилась ему на шею, словно он с войны вернулся…

Но нет — и слава Мерлину! — Лили накинулась на него с обвинениями, подкрепляемыми слабыми, но ощутимыми ударами в грудь, которые Северус сносил молча. Заслужил, наверное.

— Ты полез в Запретный лес за ингредиентами ночью?! Ты серьёзно, Сев?! Ты же не настолько безумен!..

«Не настолько!» — хотелось закричать Северусу. Она должна была знать. Но он не мог. Обещание, данное Дамблдору, следовало сдержать… Но ведь…

Лили же не могла оставаться в неведении… Она же днями в компании этого оборотня! А иногда и ночами: треклятые дежурства! Что, если Блэк решит пошутить над ней?! У Лили нет той же выдержки, что имеет он сам, подруга в такой ситуации просто не выжила бы…

Северус привык держать слово, даже даваемое в условиях шантажа. Но если Лили сама догадается, а он ей лишь чуточку поможет, это не будет считаться за раскрытие тайны?..

— Да, я полез.

«Спроси, за чем; спроси, за чем; спроси, за чем… » — мысленно взмолился Северус.

— И за какими такими ингредиентами? — голос Лили прозвучал с какими-то незнакомыми скептичными нотками. Словно она точно знала, что он врёт. Умница! — Что может быть дороже жизни, Сев?

— Мне нужны были листья серебряного папоротника, — ответил он через пару мгновений, которые ушли у него на мысленный перебор и анализ списка зависимых от фазы луны свойств редких растений, растущих в Запретном лесу.

— И почему именно ночью? Это же опасно!

— Вчера было полнолуние.

Северус постарался вложить в эту фразу максимум двойного смысла. И попробовал крикнуть ей глазами: «Пойми же!»

Повисла пауза. Лили смотрела на него с каким-то глубочайшим пониманием, но явно не того, что он хотел ей сказать. Потому что вместе с пониманием в её глазах цвета свежей травы под солнечными лучами, глазах цвета тёплого лета плескалось ледяное разочарование.

— Ты мне врёшь, Сев, — выдохнула она. — Я знаю. Теперь знаю точно. И я тебя ненавижу за это.

Оттого, как серьёзно Лили это сказала, у Северуса внутри всё похолодело. Она откуда-то узнала обо всех его экспериментах? О Краудене? Слагхорн, которому Северус невольно всё-таки рассказал о летней практике, всё ей разболтал? Не может быть…

Лили проскочила мимо него и вылетела из теплицы. Северус бросился следом, отметив, что двор замка уже опустел.

— Лили!

— Не хочу тебя видеть.

— Подожди! — Он догнал её, схватил за локоть. Лили развернулась к нему, глаза её сверкали яростью, но вырываться она не стала.

— Зачем, Сев? Чтобы ты солгал мне ещё раз?

— Нет, я хочу…

— Сев! — Она практически кричала. — Почему всё теперь так? Почему ты постоянно закрываешься?

Северус замер.

— Всё из-за твоего дурацкого Слизерина! — продолжала распаляться Лили. — Сев, ты там становишься другим! Там на тебя плохо влияют! И это ужасно! Я тебя иногда совсем не узнаю! И не хочу тебя такого — закрытого, отмахивающегося от меня, — знать!

Вот оно. То, чего он боялся. Она поняла, какой он. Увидела его без розовых очков. И такой он стал ей неудобен. Их дружба не выдерживает такой мелочи.

— Я-то думал, мы друзья… — выдохнул Северус. — Лучшие друзья.

Лили, вновь зашагавшая по направлению к загонам, где у них проводились уроки ухода за магическими существами, уже открывшая рот для новой тирады, осеклась. Потом сказала уже тише, но всё так же твёрдо:

— Мы и есть друзья, Сев, но мне не нравятся люди, с которыми ты связался. Прости, но я не выношу Эйвери и Мальсибера. Мальсибер! Ну что ты в нём нашёл, Сев? Он же подонок! Ты знаешь, что он на днях пытался сделать с Мэри Макдональд?

Северус не понял, с чего она так резко переключилась на случившееся с Макдональд. Потом его пронзило неприятное осознание, что если подругу сейчас не остановить, она начнёт рассуждать о том, что раз он стал скрытнее на Слизерине — хотя это была полная чушь, он оставался прежним, — то может стать и таким же идиотом, как Мальсибер. Смысла в таких логических цепочках было мало, но Лили в моменты гнева могла и не такое сообразить.

— Да ерунда это, — постарался смягчить он. — Он хотел просто посмеяться, и всё.

— Это тёмная магия, и если ты считаешь, что это смешно…

Северус чуть не расхохотался. Тёмная магия! Если бы Лили только понимала в полной мере, на что способна на самом деле тёмная магия, то точно не стала бы опрометчиво называть мелкие развлечения его сокурсников так.

Но он не собирался обсуждать с ней Эйдана и Малкольма. Ему нужно было донести до неё другое, пока оставалось время. Открыть ей глаза на другую, более страшную опасность.

— Ну а то, чем занимаются Поттер и его дружки? — перекинул он стрелки.

— При чём тут Поттер? — нахмурилась Лили.

— Они где-то шляются по ночам, — ответил Северус. — И с Люпином этим что-то странное творится. Куда это он постоянно уходит?

— Он болен. Говорят, он очень болен.

— Ага, заболевает каждый месяц в день полнолуния?

Плевать на Дамблдора. Всё равно он давно ей об этом твердил, нужно лишь, чтобы она поверила на этот раз…

— Я знаю твою теорию, — холодно откликнулась Лили, явно не воспринявшая его слова всерьёз. — Но почему это тебя так волнует? Тебе-то какое дело, чем они занимаются по ночам?

— Я просто хочу показать тебе, что не такие уж они замечательные, какими их, похоже, все считают.

«Пойми! Пожалуйста!»

— По крайней мере они не применяют тёмную магию, — понизила Лили голос. Северусу до боли захотелось закатить глаза. Но это мелочное желание испарилось из вмиг опустевшей головы. — А ты просто неблагодарный. Я знаю, что случилось прошлой ночью. Ты полез в тот тоннель под Гремучей ивой, и Джеймс Поттер спас тебя от того, что там подстерегало…

Поттер. Ей. Рассказал. Какого дракла? То есть вчера распинался о том, что ему, слизеринцу, нельзя доверять тайны, а сам… сам… Впрочем, наверняка тот обыграл ситуацию себе на пользу, скрыл самое важное… Как же всё же изощрённы гриффиндорские понятия о чести!

— Спас?! Спас?! — Злость сожгла остатки самообладания, Бомбардой снесла все внутренние барьеры. — Ты считаешь его героем?! Он спасал свою шею. Спасал своих друзей! Ты ведь не… не… Я… Я тебе не позволю…

— Не позволишь? Мне?

Лили опасно прищурилась. Северус прикусил язык. Что он несёт?

— Я не то хотел сказать… Просто я не желаю, чтобы тебя дурачили… — Северусу нужно было открыть ей глаза… — Он за тобой увивается, Лили! Джеймс Поттер за тобой увивается! А он вовсе не то… что все думают… чемпион по квиддичу…

— Я знаю, что Джеймс Поттер — безмозглый задавака, — прервала его Лили. — Можешь не трудиться мне это объяснять. Но юмор Мальсибера и Эйвери — это безобразие. Безобразие, Сев. Не понимаю, как ты можешь с ними дружить!

Северус почти её не слушал. У него в голове гудело, сознание уплывало неумолимо, и всё же он сумел понять главное: Лили понимает опасность Мародёров. Не в полной мере, но хотя бы не станет слепо им доверять. Лили сейчас ему не верит — из-за Поттера и его неумения держать язык за зубами, но он найдёт слова и донесёт до её сознания правду. Они ещё обязательно поговорят, не сегодня, а чуть позже.

И плевать, если его выпрут за это из Хогвартса. Если что, он всегда сумеет себя прокормить. У того же Краудена. Лучше он будет ежедневно трудиться в подвале «Фениксовых слёз» до изнеможения, чем в один день ему сообщат, что Люпин загрыз Лили, потому, что она ничего не знала. Потому что он, Северус, ей не сказал из-за запрета Дамблдора.

Нужно было возвращаться в замок и спать. Пусть без зелья. Вряд ли кошмары вновь станут его мучить. Нужно было возвращаться в замок.

Можно было отдыхать. А ему хотелось побыть рядом с Лили, смотреть на неё и думать о том, как же хорошо — жить. Даже когда стреляет в висках. Даже когда слипаются веки. Даже когда она не верит ему. Даже когда обвиняет в одной лжи, не зная о множестве других. Даже когда называет Мальсибера и Эйвери его друзьями, хотя они ему никто.

Ему хотелось побыть с ней, но Лили спешила на занятие, а ему не следовало показываться на людях. А ещё он не хотел видеть Поттера. И боялся, что не сдержится и вызовет Блэка на дуэль. На настоящую дуэль, хотя идея устроить ответный убийственный в прямом смысле розыгрыш и казалось чрезвычайно привлекательной.

Когда он остановился, Лили оборвала свой монолог и обернулась.

— Сев?

— Я не пойду на урок, — просто сказал Северус.

— В смысле?

— Прогуляю.

— Но Сев!.. — возмутилась Лили.

— Можешь сейчас снять со Слизерина хоть сто баллов, староста. — Последнее слово прозвучало иронично. — Мне абсолютно плевать.

С этими словами он развернулся и не очень твёрдо зашагал к замку, оставляя подругу за спиной. Остановился и бросил через плечо:

— Если мы и вправду всё ещё друзья, не говори никому, что видела меня.

И зашагал дальше, чувствуя на спине прожигающий до боли взгляд и мысленно молясь, чтобы завтра узнать о том, что она никому не сказала.

Северус не помнил, как добрался до подземелий. Ноги двигались сами собой, по многолетней привычке находя путь даже тогда, когда в мыслях стоял туман. Голова гудела. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках, перед глазами плыли тёмные пятна, и единственным, что удерживало его на ногах, было упрямство — чистое, неразбавленное упрямство, которое мать в далёком детстве называла «главным даром и проклятием рода Принцев». Что ж, хоть что-то ему от предков досталось.

В гостиной было пусто. Занятия уже давно шли, и те, кому повезло меньше — или больше, тут как посмотреть, — чем ему, сейчас корпели над конспектами, практиковались в заклинаниях или нарезали ингредиенты. Северус проскользнул к лестнице, ведущей в спальни, стараясь ступать как можно осторожнее и тише — не по обыкновению, а потому, что любой громкий звук отдавался в черепе новой ослепляющей вспышкой боли.

Спальня встретила его полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкая полоска зелёного света пробивалась сквозь щель, освещая беспорядок на тумбочках и разбросанные мантии. Северус сделал шаг к своей кровати и замер.

На ней, скрестив руки за головой и задумчиво глядя в потолок балдахина, лежал Розье. У него, очевидно, было окно: Эван не посещал уход за магическими существами. И магловедение тоже, что для наследника рода, придерживающегося идеалов чистоты крови, не было удивительным.

— Северус, — произнёс он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — А я всё гадал, когда ты соизволишь появиться.

Северус внутренне застонал. Только этого ему не хватало. Сейчас, когда каждое слово требовало усилий, когда веки слипались, а мысли путались, ему меньше всего хотелось вести светские беседы с Розье. Меньше всего хотелось держать маску невозмутимости, когда его одолевала слабость.

— Рад за тебя, Розье. А теперь не соизволишь ли ты покинуть мою кровать? Как ты вообще в ней оказался?

— Не соизволю, Северус. — Губы Розье изогнулись в наигранно беззаботной улыбке. — У нас же теперь всё общее.

— С какой это стати?

Северус уже мысленно перебирал список подходящих для такой ситуации заклинаний.

— С такой стати, Северус, — Розье резко сел, не меняя выражения лица, что выглядело жутковато, — что сегодня я обнаружил, что кто-то рылся в моих вещах.

— Плевать.

— Конечно, тебе плевать. Но объясни мне одну вещь…

— Я не обязан тебе ничего объяснять.

— О, я знаю. Но дело в том, что на мою тумбочку были наложены защитные чары — довольно сложные, между прочим. И эти чары были нейтрализованы. Кем-то, кто, судя по всему, неплохо разбирается в таких вещах.

Северус промолчал. Спорить было бессмысленно.

— Мои вещи, Северус, — продолжил Розье всё тем же ровным, почти ласковым тоном. — Мои личные вещи…

— Ты хочешь мне что-то сказать конкретное или так и будешь ходить вокруг да около? — огрызнулся Северус, чувствуя, как силы покидают его.

— Я хочу знать, зачем ты это сделал. — Розье встал и подошёл ближе. Двигался он плавно, по-змеиному опасно. — Что ты искал? Расписание? Узнал, что хотел?

Северус усмехнулся — вышло криво и, наверное, не слишком убедительно.

— Я искал вдохновение, Розье.

Розье смотрел на него долго, и Северус, как всегда, не понимал, что кроется за спокойствием в его взгляде.

— Остроумно, — сказал Розье наконец. — Но я всё равно узнаю. Рано или поздно.

— Ты такой же, как все, Розье. — Северус невольно покачнулся и вынужден был опереться о спинку кровати, проклиная себя за это. — Ты не можешь знать всё.

Розье хмыкнул, словно это утверждение вызывало в нём сомнения. Затем склонил голову набок, рассматривая его с новым интересом.

— Ты бледен как привидение, Северус. И шатаешься. Что с тобой?

— Тебе какое дело?

— Такое, что у меня есть письменный указ, подписанный деканом и школьной целительницей, о том, чтобы в случае встречи реализовать твою отправку в больничное крыло.

Он вытащил из кармана сложенный втрое лист пергамента, развернул его и протянул Северусу.

— Какая туманная формулировка… — усмехнулся Северус, беря лист. — Отправить человека в больничное крыло… Надеюсь, если когда-нибудь появится необходимость такого указа по отношению к Поттеру или Блэку, по вопросу его исполнения обратятся ко мне.

— Думаю, Северус, для подобного нужно было стать старостой. — Розье был сама любезность. — Ну так что, пойдём или ты будешь препираться?

Северус чуть постоял, взвешивая за и против. Затем кивнул.

— Пойдём.

И первым вышел из спальни, стараясь не обращать внимания на то, как всё плывёт перед глазами.

В гостиной Розье обратился к нему с предложением:

— Может, нужна помощь?

— Ни за что.

— Ладно. Но я всё же провожу. Прослежу, чтобы ты не рухнул по дороге.

— Я не рухну.

— Конечно. — Розье многозначительно улыбнулся. Наблюдательный, мерзавец.

Дорога до больничного крыла показалась бесконечной. Когда они наконец добрались до дверей, Северус обернулся к своему спутнику:

— Дальше я сам.

Не хватало ещё, чтобы Розье слышал, как его станет отчитывать Помфри.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Розье посмотрел на него оценивающе, что-то для себя решил и кивнул.

— Ладно.

Северус позволил себе зайти в больничное крыло, только когда Розье пропал из поля видимости. Он уже дошёл до той койки, на которой лежал ещё утром, когда из кабинета вышла мадам Помфри.

— Мистер Снейп, — сказала она, и в её голосе не было прежней строгости, только усталость. — Вы вернулись.

Северус почувствовал, как к горлу подкатывает необъяснимый комок. Он вспомнил, как наорал на неё утром. Как вылетел отсюда, хлопнув дверью. Стыдно стало почему-то только сейчас.

Помфри несколько секунд сверлила его глазами молча. Потом подошла, достала палочку. Произнеся нескольких диагностических заклинаний, она тяжело вздохнула.

— Вы сбежали, не долечившись. Сотрясение никуда не делось. Вы не пойми что могли сотворить со своей рукой по неопытности, и мне предстоит ещё с этим разобраться. А общее истощение… — Она покачала головой. — Мистер Снейп, вы себя убиваете.

Северус молчал. Он смотрел в пол и чувствовал, как жжёт щёки.

— Ложитесь, мистер Снейп. Сейчас я дам вам зелье, и вы будете спать до завтрашнего утра. И чтобы больше никаких попыток сбежать. А ещё вы сдадите мне палочку.

Северус, уже сделавший первый шаг к койке, замер. Ему вдруг нестерпимо захотелось предпринять попытку сбежать уже прямо сейчас, и он непременно сделал бы это, если бы не непреодолимая слабость.

— Я… Можно не…

Северус сам не понял, как начал просить. Он ненавидел молить о чём-либо кого-либо, но…

— Нет, мистер Снейп, — отрезала Помфри. — Вы сдадите мне палочку. Пока не успели ещё больше себе навредить.

Северус сдался не сразу. Вытащил палочку из рукава мантии и так и замер, вертя её в пальцах и не решаясь протянуть целительнице. Салазар, как мог он добровольно остаться безоружным?

Но сил бороться не осталось. Помфри, молча наблюдавшая за его внутренней борьбой, приняла палочку и убрала куда-то в карман собственной мантии. Северус проводил ставший родным магический артефакт тоскливым взглядом, но, похоже, недостаточно жалобным: по крайней мере, целительницу не проняло.

Помфри приказала ему ложиться. Северус нехотя повиновался. Голова коснулась подушки, и тело наконец-то позволило себе расслабиться, даже несмотря на то, что на душе было тревожно.

Помфри отошла к шкафчику и теперь звякала там склянками. В остальном в палате было тихо, только из-за ширмы в углу доносилось чьё-то ровное дыхание. Люпин. Северус внутренне сжался. Табун ледяных мурашек промчался по спине. Он заглушил недостойные эмоции.

— Вот, выпейте. — Вернувшаяся Помфри протянула ему пузырёк с мутно-лиловой жидкостью.

Северус сел, взял пузырёк. Помедлил. Поднял глаза на целительницу.

— Я… — слова застревали в горле. — Про сегодняшнее утро… Я не должен был…

— Не должны были, — согласилась Помфри. — Но я понимаю, мистер Снейп. Иногда мы все говорим не то, что думаем. Спите.

Северус кивнул и залпом выпил горькое на вкус зелье. Лёг обратно и закрыл глаза.

— Спите, — сказала Помфри, поправляя одеяло. — Всё будет хорошо.

«Хорошо, — повторил с сомнением Северус, проваливаясь в вязкую темноту. — Ничего не будет хорошо. Никогда».

Но сил на эти мысли уже не осталось. Вообще ни на какие мысли. Остался только сон — глубокий, без сновидений, без пугающих жёлтых глаз. Без Лили.

 

Эван не верил в совпадения. Всё в этом мире подчинялось либо закономерностям, либо чьей-то воле. Но то, что сегодняшнее дежурство выпало ему на пару именно с Лили Эванс, даже он мог назвать исключительно удачей.

Открытая, лёгкая на подъём болтливая гриффиндорка! Что могло быть хуже? И всё же ждал её у портрета Полной Дамы Эван с чувством радостного предвкушения.

Со Снейпом произошло нечто чрезвычайно интересное. Это висело в воздухе — неоспоримое, очевидное. По крайней мере для Эвана оно было таковым. И всё же любые подробности ускользали как песок сквозь пальцы, не давая ухватиться и прийти наконец к желанному выводу.

Лили Эванс обещала стать ключом к этой загадке, а оставлять их неразрешёнными Эван ненавидел.

Появилась гриффиндорская староста вовремя — как и полагалось, в половину десятого.

Эванс не пренебрегала, подобно некоторым их ровесникам, школьной формой в неучебное время. И при этом всё же умудрялась не выглядеть заучкой или безупречной во всех отношениях старостой. В ней всегда было что-то распологающе неправильно. Что-то, что делало её живой, а общение с ней — приятным.

Сегодня сама суть Эванс проявлялась в причёске. Из свободного, почти небрежного, но почему-то очень идущего ей пучка выбились непослушные пряди, и сейчас они красивыми кудрями обрамляли такое же красивое — Эван не мог отрицать очевидное, даже если речь шла о грязнокровке, — лицо.

— Привет, Розье, — улыбнулась Эванс. Выглядело вполне естественно, но что-то в выражении её лица неуловимо выдавало искренние эмоции, палитра которых этим вечером, похоже, могла похвастаться лишь разными оттенками серого. Непривычно. И очень интересно. — Готов обойти коридоры и убедиться, что никто не нарушает правил?

— Всегда готов. — Эван позволил себе ответную лёгкую улыбку, уверенный, что его собственная мимика не выдаст ничего лишнего. — Тем более в такой приятной компании.

Комплимент слетел с губ легко. Он уже использовал его на этой неделе. Трижды — с девушками-старостами шестого курса Пуффендуя, пятого Когтеврана и седьмого — Гриффиндора. Теперь ещё и со старостой пятого. Эван всегда запоминал такие вещи, чтобы ни в коем случае не повториться, не показаться шаблонным или однообразным.

Эванс, на его лесть никак не отреагировав, твёрдым шагом направилась по коридору, ведущему в левое крыло замка. Впрочем, наверняка эта девушка была к подобному отношению привычна — с её-то внешностью. Его самого, например, тоже давно уже не трогали ничьи пламенные взгляды. А любые попытки поговорить и найти дополнительный повод для совместного времяпровождения воспринимались навязчивостью и вызывали лишь брезгливое желание отмахнуться. Желание, которое иногда, сколь сильно оно бы ни было, приходилось игнорировать во имя высшей цели.

Сегодняшнее дежурство ярко контрастировало с тем, что они провели вместе в конце сентября. Тогда Эванс болтала без умолку о всяких пустяках, рассказывала о своих и расспрашивала Эвана о первокурсниках на его попечении, жаловалась на изнуряющую подготовку к СОВ, весьма недурно шутила — всяко лучше Мальсибера — и смеялась. Сейчас же молчала, хмурилась и, замкнувшись в себе, не уделяла своему спутнику никакого внимания. Это только дополнительно подтверждало то, что происходит нечто значимое. И только подогревало интерес. Хотелось вытрести из неё информацию сейчас же, но метод «импульсивно слушай свои желания» никогда не приводил Эвана к нужному результату, и потоэму эффективнее было держаться обычной тактики.

Нужно было дать Эванс время привыкнуть к его присутствию, сделать своё общество комфортным для неё. Лучше всего можно было себя проявить, дав человеку то, в чём он нуждается. В прошлый раз Эванс хотела болтать, и Эван ей эту возможность предоставил. Сегодня же ей необходимо было подумать. И Эвану несложно было подарить ей тишину, тем более что и ему самому было о чём поразмыслить.

За четыре года в Хогвартсе Эван так и не сблизился с этой девчонкой, и в этом не было совершенно ничего удивительного.

Во-первых, он вообще ни с кем не сближался. Даже их отношения с Уилкисом никак нельзя было наречь дружбой. И пока ещё не получалось назвать отношением господина со слугой. Только пока.

Во-вторых, Эванс была грязнокровкой. Эван старался держаться со всеми значимыми представительницами прекрасного пола на почтительном расстоянии, чтобы не давать повода для пересудов, и всё же с некоторыми интересными особами он позволял себе общаться больше необходимого. С той же Аспазией, к примеру. Только вот какому-никакому сближению с Эванс препятствовало то, что оно стало бы причиной для разрыва других, не менее важных связей.

Наконец, в третьих, Эванс отличалась умом. Это можно было утверждать, даже не заглядывая в её безупречный табель. Знающим людям хватало того, что она была подругой Снейпа. Тот, с его вселенским презрением к любой глупости, просто не смог бы терпеть на протяжении стольких лет рядом с собой идиотку. И сколь бы Эвану ни было иногда приятно поговорить с интеллигентными людьми, тесный контакт с ними был нежелателен. Находясь в непосредственной близости, умный человек рано или поздно снял бы с него маску, которая уже практически приросла к лицу. Расставание со второй личиной обещало выйти болезненным, поэтому, стремясь его избежать, Эван продолжал общаться с идиотами.

Основой любого успешного союза было доверие. А Эван не собирался никому доверять своё будущее.

Эванс оказалась права в своём предположении: этой ночью коридоры были удручающе пусты. Даже удобного повода для разговора не возникало… Это было плохо. Очень плохо.

Его спутница, серьёзно чем-то озадаченная, совершенно, похоже, не думала о том, насколько это странно — несколько часов бродить по коридорам в абсолютном молчании. Эван за это время успел уже мысленно расписать остаток недели едва ли не по часам, продумать два эссе практически дословно и раз десять проклясть Снейпов талант к попаданию в непонятные ситуации.

Каждый раз, когда он украдкой бросал на неё взгляд, Эванс шла с единым сосредоточенным, раздосадованным, выдающим усталость и внутреннюю боль выражением лица. Она выглядела… разбитой. Эван не чувствовал ни капли жалости — ему было абсолютно плевать на чужие проблемы. Им владел один только жадный интерес. Связано ли состояние Эванс со Снейпом? Если да, что тот натворил? И не поспешил ли сам Эван с определением уровня интеллекта гриффиндорской старосты: как она только может несколько часов думать об одном и том же?!

На последнем часе дежурства Эван не выдержал. Даже он не мог ждать вечность, а этой ночи определённо не было конца…

— Эванс, — начал он максимально нейтральным тоном, — ты сегодня какая-то… задумчивая. Всё в порядке?

Эванс вздрогнула, словно только что заметила его присутствие.

— А? Да, всё нормально, Розье. Просто… мысли.

— О чём, если не секрет? — Он придал голосу оттенок дружеского участия.

— О всяком, — отрезала Эванс, и в её тоне явственно слышалось «не лезь».

Эван мысленно поморщился. Она явно не собиралась делиться. Придётся действовать тоньше. Может, пошутить?

— Нет, я, конечно, всё понимаю, — Он поднял ладони в жесте капитуляции, — но чтобы гриффиндорка молчала больше часа… Эванс, это прямо-таки уникальный случай…

— Я просто задумалась! — огрызнулась Эванс. — О том, например, почему некоторые люди считают, что могут лезть другим в душу, когда их об этом не просят!

— Я не лезу, Эванс, — как можно мягче, даже кротко сказал Эван, стремясь исправить положение. — Я проявляю вежливый интерес. Прости.

Эванс шумно втянула носом воздух. Выдохнула. Обхватила себя руками, словно ей было холодно. Или просто неуютно. Плохо. Очень плохо.

— Извини, — неожиданно покаялась она в ответ. — Я слишком устала сегодня… — Эванс запнулась и посмотрела на него испуганно. — В смысле… Ну, знаешь… Уроки, малыши… Они иногда бывают такими неугомонными…

— Ну конечно, — понимающе кивнул Эван, делая вид, что не обратил на её заминку никакого внимания. — Я со своими тоже мучаюсь. Они наивно смеют полагать, что неуязвимы и комендантский час их не касается. Приходится отлавливать.

— Сочувствую, — сухо вставила Эванс.

Они вышли на лестничную площадку шестого этажа. Ожидаемо — никого не было. Хогвартс спал. Эванс направилась к лестнице, ведущей на пятый этаж… И у него в голове что-то щёлкнуло.

Эвану очень нужна была информация о Снейпе, а другой шанс добраться до его подружки выпадет наверняка ещё очень нескоро! Он не планировал этого заранее, но ситуация была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться.

Лёгкое, почти незаметное движение палочки, произнесённая лишь мысленно инкантация — и одна из ступеней, та, на которую Эванс должна была наступить через секунду, исчезнет. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы она потеряла равновесие.

А он будет рядом, поймает её в последний момент. Рыцарь в сияющих доспехах. И, возможно, после этого она из благодарности станет более разговорчивой. Хотя бы чуть.

— Знаешь, Эванс, — начал он, отвлекая её внимание, — я недавно заметил, что…

Эван вспомнил, что стратегию всегда лучше разрабатывать утром на свежую голову, слишком поздно — только когда его пальцы сжались не на плече Эванс, а в безуспешной попытке схватить воздух.

А в следующее мгновение гриффиндорская староста уже летела кубарем по лестнице, вниз, вниз, и ему оставалось лишь надеяться, что она не свернёт себе шею. Не свернула.

С тихим, явно сдерживаемым стоном Эванс наконец приземлилась на площадке пятого этажа. Эван, забыв про должные манеры, степенность аристократа и даже про осторожность, скатился по перилам и уже через миг оказался рядом со своей спутницей. Раскаяния он не испытывал, а вот раздражение на себя и толику беспокойства — вполне. Чем серьёзнее травма Эванс, тем сложнее будет найти ей объяснение…

Сейчас по девчонке вообще сложно было сказать хоть что-то. Во время падения пучок распустился, и огненная, дивно густая грива волос опала Эванс на плечи и, главное, — на лицо, скрывая её эмоции. Приличия, о которых он всё же вспомнил, мешали Эвану просто взять и убрать с её лица эту мешающую завесу. Оставалось лишь гадать, что скрывается за ней.

Ну а пока ему нужно было сыграть заботливого старосту.

— Эванс, ты жива?

— Я сожгу этот замок и построю заново, — выдохнула Эванс вместо ответа, уткнувшись лбом в коленку, тем самым ещё больше от него закрывшись, обнимая явно ушибленную ногу. — Только без треклятых волшебных лестниц.

Такая реакция была неожиданной. Эван ждал слёз, даже не так — громких, крикливых рыданий. А эта маленькая львица рычала. Интересно. Очень интересно.

— Эванс… — начал было Эван, протягивая ей руку и собираясь предложить свою помощь.

— Розье, — перебила его Эванс, наконец резко поднимая голову. Плотная стена волос, ранее непроницаемая, дала трещину, и он встретился взглядом с её глазами — покрасневшими, но сухими, горящими какой-то настойчивой решимостью не выдать уязвимости. Решимостью, так знакомой ему самому… — Ты, как староста, конечно, обязан, но даже не смей доносить на меня аврорам за эту угрозу. Не собираюсь я Хогвартс сжигать. Это просто Сев любит так говорить, а я подцепила.

Она... шутила? Сейчас, после фееричного преодоления лестничного пролёта, сидя прямо на полу со стремительно опухающей — это было видно даже несмотря на одетые гольфы, уже не такие безупречно белые, как в начале этой безумной ночи, — лодыжкой.

— То есть ты заложила сейчас Снейпа? — постарался Эван подстроиться под неё, пока ещё не очень понимая, к чему ведёт эта странная беседа.

— Мне кажется, если бы ты хотел сдать его в Аврорат за острые слова, то уже давно без моей помощи нашёл бы за что.

Эван невольно хмыкнул. В этой манере общения — невозможно далёкой от образа идеальной старосты — что-то было. Похоже, Эванс, как и он сам, бо́льшую часть времени носила маску. И скрывающееся за ней было как минимум любопытно.

Заметив, что его собеседница предпринимает попытку встать, Эван не нашёл ничего лучшего, как повести всё ещё протянутой ладонью. Его немое предложение оказалось проигнорировано.

Когда же Эван попробовал проявить инициативу, схватив её за локоть, Эванс с совершенно недвусмысленным «Я сама» выдернула руку. Подобное откровенное недоверие начало казаться Эвану странным. Неужели она поняла, что упала не случайно?

В конце концов гриффиндорка добилась своей цели и, стоя на одной ноге, сейчас прислонялась спиной к стене, глубоко дыша и жмурясь, очевидно давя так и проступающие слёзы.

— Слушай, — тихо сказала Эванс, и голос её был заметно неровен, — предлагаю патрулировать второй этаж.

У Эвана ушло мгновение, чтобы понять, к чему она сейчас это сказала. Там находилось больничное крыло.

— Тебе нужно к мадам Помфри, — констатировал он.

— Да, хочу с ней чай попить. — Эванс открыла глаза и посмотрела на него с вызовом. — Знаешь, у неё есть лавандовый, такой вкусный…

— Эванс, — осёк её Эван. — Ты от Снейпа не только фирменные фразочки подхватила, но ещё и язвительностью заразилась? Хватит. Дай руку, ты едва на ногах — вернее, на ноге — держишься.

Эванс вытаращилась на него, и в глазах её мелькнул испуг.

— Нет, Розье. Ни за что.

Это ужасно кого-то напоминало.

Проклятый Снейп. Похоже, гаденыш предупредил подружку. Хорошо, что он только с ней и общается… И всё же… Укоротить бы ему язык.

— Эванс, ты идти не сможешь. Я, как староста и просто как способный на сочувствие человек, — Эван едва сдержал так и норовившую проскользнуть в голос иронию, — обязан помочь попавшему в беду.

— Я лучше буду несколько пролетов и коридоров изображать из себя однолапого кенгуру, чем дам слизеринцу наложить на себя Мобиликорпус.

Однолапый кенгуру… Мерлин, эта девчонка умела быть забавной.

— И чего так? — Эван едва сдерживал смех. — Ты настолько предвзята?

Эванс неловко прикусила губу, словно смущённая упрёком.

— Нет, но… Я маглорождённая. Ты чистокровный слизеринец. И у нас тут под боком многофутовый обрыв. — Она кивнула за перила лестницы. — Не хочу превратиться в блин.

Эван почувствовал что-то среднее между между обидой и злостью. Неприятно попадать под общую гребёнку, когда ты годами пашешь как домовой эльф ради идеальной репутации.

Но главное… похоже, дело было не в Снейпе! Или не только в нём. Теперь куда реалистичнее казался вариант, что Эванс переживала после случившегося с Макдональд.

От мысли о том происшествии странно потеплело на душе. Эван, как и планировал, не стал свидетелем развлечений сокурсников, и ему оставалось довольствоваться лишь сплетнями, пересудами и рассказами Мальсибера. Но этого хватало. Важен был сам факт: марионетки отыграли ровно так, как им было велено. Как им повелел он.

От одного этого осознания энергия била ключом, в жилах вскипала кровь, а в груди, там, где у обычных людей находилось сердце, оживало, поднималось из самой бездны что-то всё остальное время пребывавшее мёртвым. И вместе с этим чем-то оживал он сам.

Опасалась Эванс заслуженно. Шансов стать следующей мишенью у неё предостаточно. Всё, что пока её спасало, — дружба со Снейпом. Не такая надёжная защита, если подумать.

И всё же Эвану нужно было показать себя с лучшей стороны — если такая возможность ещё оставалась вообще.

— Если вариант с Мобиликорпусом тебе так не нравится — хочешь, я тебя на руках донесу?

Последовала короткая заминка.

— Я тяжёлая.

Какая нелепица. Эванс была худой. Не болезненно тощей, а именно благородно худой, со стройными ногами и спрятанной под свободными школьными рубашками, но всё равно очевидной осиной талией.

— Не имеет значения.

Эванс посмотрела скептически на его руки, потом вновь заглянула в глаза.

— Ты самоуверен.

— Я не самоуверен, я волшебник, — ухмыльнулся Эван, внутренне поражаясь ситуации. Он уговаривает девушку на то, чтобы поносить её на руках. Он! А не его просят! И кого только он донимает уговорами! Эванс! Старосту Гриффиндора! Подружку Снейпа! — Весь ты хоть тонну, я могу тебя облегчить, и ты будешь не тяжелее пушинки.

— Ой, точно. Ты и вправду можешь меня облегчить. А потом пнуть, как мячик, и я полечу.

Она медленно повела головой, как бы очерчивая носом предполагаемую траекторию своего движения.

— Мне уже начинает казаться, что перспектива твоего прямого полёта на лестничную клетку первого этажа привлекает тебя куда больше, чем, как ты думаешь, она привлекает меня, — фыркнул Эван. Происходящее начинало откровенно забавлять. Но, с его-то стороны, это было естественно — у него ведь ничего не болело, с ним шутили, а вот Эванс… — Ну так что? Твоя нога сейчас распухнет до размеров слоновьей, и в итоге тебя при всём желании не смогут взять в братство кенгуру. Даже однолапых.

Он сам не понял, зачем сказал эту детскую, дурашливую чушь. Но Эванс, кажется, такое отношение понравилось.

— Ладно, — смиренно кивнула она.

Эван шагнул к ней и уже примерялся, как бы поудобнее подхватить, как Эванс резко выставила перед собой ладони, отталкивая его.

— Я… Нет… Не надо.

Эван только сейчас — полумрак мешал сделать это быстрее — заметил, каким нещадным, густым румянцем залиты её щёки. И этот факт почему-то вызвал удовлетворение.

— В смысле, Эванс?! Мы же решили?

— Я… не хочу становиться нежелательным лицом номер один для женской половины Хогвартса. А если меня увидят на руках у самого Эвана Розье, я непременно им стану.

Нахмурившись, Эван непонимающе посмотрел на гриффиндорку. Из-за случившегося с Макдональд студентки Хогвартса объявили бойкот всей его спальне?.. Что-то он не заметил… А потом Эван наконец осознал, о чём ему намекала эта вздумавшая вертеть словами в половину второго девчонка. И осознание это ощущалось приятнее, чем десятки восхищённых взглядов, которыми его одаривали сокурсницы и всякие малявки.

Эван знал, что красив, пользовался этим, но почему-то был удивлён тем, что ему об этом сказала гриффиндорская староста практически напрямую.

— Мерлин, — выдохнул он. — Руку давай, под локоть доведу хотя бы. Пусть это и невероятно безответственно, Эванс. Гордость — главный порок гриффиндорцев. Скакать с подвёрнутой лодыжкой!

Непонятно было, с чего его так заботило, каким образом Эванс доберётся до больничного крыла. И очевидно было, что его предложениями донести её дотуда руководствовала далеко не задетая совесть — хотя она и должна была бы пострадать: в конце концов, в падении Эванс виновен был именно он. Но совести Эвана отродясь не имел, и в пятнадцать лет ей появляться, наверное, было поздно.

Решив для себя, что всё дело в желании заслужить доверие подружки Снейпа, Эван повёл её под локоть в больничное крыло. Но и тут Эванс не перестала демонстрировать характер. На лестнице она отмахнулась от него, заявив, что для опоры существуют перила, но всё же вынуждена была вернуть руку, когда Эван поймал её на здравой мысли: «Что Эванс будет делать, если ступенька пропадёт прямо в тот момент, когда она на неё заскочит?». И даже тогда она практически на него не опиралась, упорно продолжала насиловать здоровую ногу, и её маленькая ладошка лежала в его собственной так невесомо, словно они сейчас прогуливались где-то по магловскому берегу Темзы, и Эванс ему своим присутствием делала огромное одолжение. И откуда у неё только такая статность и грация в движениях? И почему, если они из одного города, Снейпа тоже нельзя было воспитать как человека?

Мадам Помфри, встретив их на пороге больничного крыла, лишь обречённо вздохнула. Эван передал свою спутницу на попечение целительнице и думал было уходить, но что-то необъяснимое само протолкнуло его внутрь. Ему казалось, что тут ещё будет что посмотреть. В конце концов, Снейп с его чуткостью наверняка проснётся, может, что-нибудь да станет в его поведении понятнее…

Его ожидания не оправдались уже который раз за ночь. Снейп спал без задних ног. Эванс, увидев его, замерла.

— Сев? — недоуменно выдохнула она и повернулась к целительнице. — Что с ним?!

— Ничего критического, — поспешила успокоить её Помфри. — Небольшое нервное истощение — только ему об этом не говорите — и последствие недавно заработанного и недолеченного сотрясения мозга. Он сейчас под зельем сна без сновидений, проснётся утром.

— Сев сегодня заработал сотрясение?! Как?

— Нет, мисс Эванс, вчера. Вы разве не слышали, что с ним произошло?

У Эванс подкосилась стойко держащаяся последние полчаса нога, и Помфри поспешила усадить её на соседнюю со Снейпом койку.

— Но… — слабым голосом прошептала она. — Мы же с ним сегодня…

— Мисс Эванс, мистеру Снейпу необходимо лечение, поэтому он здесь. Этого вам должно быть достаточно. Сейчас куда важнее понять, в чём нуждаетесь вы сами…

Эван слушал этот разговор с возрастающим непониманием и интересом. То есть Снейп сбежал из больничного крыла только ради встречи с Эванс? У него было к ней что-то настолько важное, что он даже посмел рыться в его, Эвана, вещах? И в итоге эти двое поговорили, но Снейп так ничего ей не сказал? Или Эванс не поняла? Или это новая маска? В конце концов, она же о чём-то думала весь вечер… Как понять? И что, драклы его дери, случилось со Снейпом прошлой ночью?

Если раньше Эван ещё мог поверить в официальную версию, то теперь, в свете новых открывшихся фактов, это стало невозможным… Слишком просто. А Снейп всегда умел быть сложным. Даже в мелочах.

Эван неожиданно понял, что за более чем четыре года жизни в одной спальне он никогда не видел Снейпа спящим. С первого же дня тот прятался за непроницаемым балдахином, позже и вовсе стал его зачаровывать… Снейп всегда представал перед ним собранным, сконцентрированным… готовым к бою. И потому беззащитная поза — открытая спина, словно бы обнимающие во сне подушку руки — выбивала из колеи.

Оторвавшись от созерцания спящего сокурсника — тем более зрелище это было не самое приятное и совершенно бесполезное, — он перевёл взгляд на соседнюю койку на которой, поджав под себя одну ногу и стягивая с другой гольф, сидела Эванс. Выражение лица её кричало о вселенской муке. А сама она позволяла себе лишь изредка тихонько поскуливать, когда ткань шла особенно тяжело. Наконец злосчастный предмет одежды был снят, и стало ясно, что состояние ноги весьма плачевное.

Мадам Помфри взмахнула над повреждённой лодыжкой палочкой. В воздухе повисли непонятные Эвану диаграммы, но опытная целительница ожидаемо легко в них разобралась.

— Ну, мисс Эванс, что я могу вам сказать. Ушиб. Растяжение связок с надрывом. Как вы умудрились?

— Глупая случайность. — Эванс попыталась беззаботно улыбнуться, но по актёрским навыкам она явно ему, Эвану, проигрывала. — Я просто решила проверить, насколько хогвартские лестницы дружелюбны к маглорождённым. Не особенно.

Мадам Помфри не оценила её шутку. Она уже склонилась над её ступнёй, ощупывая распухший сустав. Эванс зашипела сквозь зубы, когда целительница попробовала потянуть ей ступню.

— Ой, — заскулила она, как раненый зверёк. — Осторожнее, пожалуйста…

— Я и так осторожна, мисс Эванс. — Мадам Помфри подняла голову и покачала ей. — У вас с другом один талант на двоих: серьёзно болеть.

— Да это не я! Просто ступенька решила поиграть в прятки! — пожаловалась Эванс. Если с Эваном она весь вечер держалась железной валькирей, то с Помфри, будто бы напрочь позабыв о его присутствии, вновь превратилась в себя обычную — шутливую, забавно дурашливую, сегодня, пожалуй, даже чересчур. — Иду я себе, никого не трогаю, а она — хоп! — и исчезла. Пришлось лететь.

— То есть пока я уговариваю директора отменить квиддич, вы, мисс Эванс, изобрели новый вид полётов — на лестнице, — проворчала мадам Помфри, доставая из шкафчика пузырёк с бурой жидкостью. — Впрочем, не вы одна у нас такая одарённая. Вот, выпейте. Обезболивающее.

Эванс послушно взяла пузырёк, с сомнением понюхала содержимое и скривилась. Эван даже удивился, насколько это движение показалось знакомым — Снейп каждый раз едва ли не мочил свой непомерный нос в чае в Большом зале, стремясь понять, не подмешали ли туда чего лишнего.

— Гадость какая.

— Лекарства вообще редко бывают вкусными, — философски заметила целительница. — Пейте давайте. — Помфри обернулась к нему. — Мистер Розье, вы можете быть свободны.

— Конечно, — кивнул Эван. — Эванс, выздоравливай. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Эванс сдержанно улыбнулась. А потом неожиданно добавила: — Спасибо, что довёл.

Кинув быстрый взгляд на спящего сокурсника и его странную, но, как показала эта ночь, интересную подругу, Эван покинул больничное крыло. Не первый раз за последние сутки, но, как он надеялся, в последний. Нещадно хотелось лечь спать: день выдался длинным. А наутро он всё хорошенько переосмыслит ещё раз. И поймёт.