Последний Монолит (джен)

…Стоило Харрисону убежать вверх, как Клёнов с Разницким поняли, что к чему, и едва успели ретироваться подальше от корпуса механта, когда он взвыл, и из сопл РММ вырвалось пламя: чистый, ровный поток устремился вниз и разошёлся по земле, столкнувшись с ней. Лица двух инженеров, всё ещё скрытые масками, обдало обжигающим жаром, когда «Монолит-5» оторвался от земли и устремился вертикально вверх. Глядя на него сквозь техническое отверстие, Разницкий, поднявший с лица забрало маски, не смог сдержать радостного восторга.

— Полетел… Полетел, сука, полетел!!!

На лице же Клёнова застыло выражение ужаса.

— Ты чему радуешься, падла?! Юрка же там, внутри!!!

Разницкий поморгал, какое-то время соображая, о чём ему говорит Клёнов.

— Внутри? — спросил он рассеянно. — А этот, который за ним побежал… получается, тоже там внутри?..

Они ошеломлённо посмотрели на улетающего вверх механта, огромная фигура которого уменьшалась с каждой секундой.

…Кабину «Монолита» трясло, как центрифугу. Харрисон и Сидоров схватились за поручни на противоположных сторонах, но всё равно кое-как держались на ногах: механт дребезжал так, что, казалось, вот-вот развалится на части.

— Как его посадить?! — крикнул Харрисон.

— Никак! — Сидоров почти маниакально рассмеялся, он заливался таким хохотом, слышать который в такой ситуации было страшно. — Летит в один конец! Как Гагарин! Во! — показал он со смехом крепко стиснутую в кулак «фигу», — во чё ваша бригада получит, а не «Монолит», понял?!

С каждой секундой земля становилась всё дальше. С каждой секундой Харрисон понимал, что Сидоров в кои-то веки не юлит с ним и не обманывает.

— Ты совсем с ума сошёл?! — Харрисон кинулся на него, покачнулся на месте, но с трудом устоял, добрался до Сидорова и схватил за пиджак. — Чёртов дед, ты нас обоих угробишь!

— А тебя лезть никто не просил! — выпучил на него глаза Сидоров. — И вытаскивать меня отсюда никто не просил! А теперь всё, товарищ инспектор…

— Чёрт… Чёрт, чёрт!..

Отпихнув его прочь, Харрисон, шатаясь, кинулся к панели управления, в которой он ничего не понимал. Подёргал какие-то рычаги, пытался нажимать кнопки — что-то реагировало, что-то менялось, но полёт не прекращался. Наконец, он нашёл триггер, отвечающий за подачу питания из реактора…

— Я не советую, — подал голос Сидоров сзади. — Если сейчас прекратишь подачу питания, мы упадём на Ивдель. Так и так сдохнем. Но ещё и людей придавим.

— Ты чёртов психопат!!! — в отчаянии крикнул ему Харрисон, срывая голос. — Ты… Ты!.. — у него не находилось слов, подступающий страх перед неизвестной медленной смертью подступал вместе с удушьем. — Зачем?..

— Ты и сам знаешь зачем, — громко сказал Сидоров, невозмутимо держащийся за поручень, когда кабину трясло и шатало. — Я не позволю никому разобрать «Монолит». Ты что, правда думал, что я позволю вашим ублюдкам разобрать на куски мою жизнь? Мою историю? Превратить в хлам?

— Железка!!! — кричал Харрисон, от былого спокойствия которого и следа не осталось. — Из-за чёртовой железки!.. — он ударил кулаком по панели.

— Это для вас, партийных сволочей, это «железка». А для меня он важнее, чем каждый из вас. И важнее, чем я сам. И отец твой, хоть и отказался от «Монолита», но тоже это понимал.

Харрисон в отчаянии опустился на колени, стиснув пальцами спинку операторского кресла.

— Что ты, что отец… — в сердцах проговорил он, плечи его дрожали то ли от напряжения, то ли вторя дрожи самой кабины, — безумно верите в какую-то хрень, когда мир не стоит на месте! И из-за неё вы и себя, и близких губите!

Он повернул к Сидорову злое, отчаянное лицо.

— Отец из-за своего обожаемого «Монолита» меня в хер не ставил! Как и ты дочь свою! Скольких ты подставил ради этого всего?! Сколько людей потеряет работу?! Тех двоих заводских бедолаг, дочь родную чуть не под трибунал подвёл, нас двоих угробишь… Чего я ещё не знаю?

При упоминании Насти Сидоров немного стушевался. Ведь он всё ещё не знал, к чему её привела его затея с «Ониксом»…

— Я что ли виноват, что вы Настю сюда приплели? — спросил он. — Что с ней теперь сделаете? Уволите? Лишите лицензии? Радуйся, Витька, папка бы тобой гордился…

— Не смей говорить мне про отца, — зло прошипел задетый за живое Харрисон, надвигаясь на оператора. — Ты всех использовал, Сидоров, всех, кого знал, ты думаешь, твоя страна гордилась бы тобой?!

— Моей страны больше нет, моего дома больше нет, моей эпохи больше нет! — в сердцах вскричал на него Сидоров, ощетинившись. — А вы, ублюдки, топчете то немногое, что от неё осталось!

— Если это «немногое» мешает жизням других, то гори оно в аду!

— Ах ты!..

Сидоров кинулся на него и они сцепились неловким кубарем, покатившись по полу и нанося друг другу бессильные глухие удары, половина из которых вообще не достигала цели. Тем не менее, пару раз и тот, и другой умудрились заехать кулаками в лица друг другу; кабина взлетала всё выше и температура в ней, несмотря на пылающий жаром реактор, всё быстрее падала.

«Не так я себе это всё представлял», — думал Сидоров, барахтаясь с Харрисоном будто бы в центрифуге. В кабине во время взлёта вообще никого не должно было быть… а в итоге «Монолит» уносил его всё дальше от земли. От Клёнова с Разницким. От Насти. От прежней жизни.

«Чёрт, что же я делаю?»

Хотел бы он посмотреть на себя в зеркало и увидеть отражение себя самого, взглянуть себе в глаза, увидеть прежнюю решимость — вот только в грохочущей трясущейся кабине не было ни одного зеркала, да и стёкол не было. А если бы и были, то, пока Харрисон его молотил, в них особо ничего не разглядишь…

В какой-то момент, оказавшийся сверху инспектор, уже замахнувшийся кулаком, остановился, тяжело дыша и глядя на него. Под глазом у него набухал синяк, губа была разбита, из носа текла струйка крови. Сидоров подумал, что и сам не лучше выглядит.

— Слушай, — прохрипел Харрисон, сплёвывая в сторону, — нам много есть что сказать друг другу. Но прошу. Останови это дерьмо. Ради своей дочери. Она… она ждёт тебя на свою свадьбу.

Губы Сидорова мелко задрожали, так что ему пришлось их стиснуть. Сердце заболело, как никогда прежде до этого, и он закрыл глаза, сильнее чем когда бы то ни было пожалев о том, во что их всех втянул.

— Сидоров!..

— Катапультация… возможна, — сказал бывший оператор с болью в голосе, — но кресло пилота только одно. Понимаешь, какое будет падение?

Харрисон обдумал его слова. Отступил, помогая Сидорову подняться на ноги.

— Разве у кабин нет внешней амортизации для…

— Говорят, есть. Да только я на деле никогда не проверял… Один из нас пристегнётся, а второй как?!

Оглядев кабину быстрым взглядом, Харрисон остановился на тугих ремнях на задней спинке широкого кресла.

— А эти?

— Эта хрень вообще не для людей! — сказал Сидоров сквозь грохот и рёв кабины, — один удар и ты себе все рёбра передавишь!

— Пойдёт! — согласился Харрисон, — только вытащи нас отсюда!..

«Чёрт бы тебя побрал…» — трясущимися руками Сидоров оттянул тугие фиксирующие ремни и неумело пристегнул ими инспектора поперёк торса к задней спинке кресла. Харрисон поморщился, вжавшись. Обойдя его, Сидоров снова, как и раньше, сел в кресло, сунув ноги до колен в стальные сапоги — видимо, в последний раз, — и нажав на подлокотнике кнопку фиксации. Старался не смотреть в оконные панели, где уже чётко угадывался изгиб земного шара. Ещё немного, и катапультация станет невозможной: кабина расплавится при выходе.

Сапоги сжали его икры и ступни, ремни зафиксировали его в кресле. Найдя на панели специальный триггер, Сидоров нажатием кнопки откинул прозрачный купол вокруг него, подцепил пальцами и дёрнул вверх. Послышалось шипение…

— Держись крепче, Виктор! — крикнул он, проворачивая ключ зажигания в полный оборот…

Специальные поршни вытолкнули кабину из головного отсека вперёд — и та, накренившись, полетела вниз, к земле, набирая бешеную скорость. Сидорова вдавило в кресло с неимоверной силой, а что происходило с Харрисоном — оставалось только догадываться. «Лишь бы не в бетон… и не в озеро… и не в скалы…» — перечислял Сидоров, зажмурив глаза. Всё вокруг ходило ходуном, тряслось, дребезжало и шумело так, что уши закладывало. В кабинах механтов было предусмотрено реактивное торможение и система парашютов на случай катапультации — но это всё только замедляло падение до не-критической скорости, но не делало его плавным и мягким. Да и система экстренного выхода была предназначена только для высоты самого механта: система амортизации кабины вполне справлялась с такой нагрузкой. Они же сейчас летели с высоты, на которую даже самолёты не поднимались…

Сидоров закрыл глаза, вспомнив лицо Насти, и подумал, что всё-таки не против был бы побывать на её свадьбе, пускай даже и с этим Вадимом. Послушать ещё, как она рассказывает про «Пионеров», поворчать на то, что мало отдыхает. И в этот момент, когда при мысли о дочери сердце его защемило, улетающий далеко в космос «Монолит» вместе со всем его идейным романтизмом показался ему такой мелкой, абсолютно ничего не значащей, глупой, упрямой затеей…

Которая убьёт их с Харрисоном, если кабина не выдержит падения. На глазах Сидорова блеснули слёзы, и сейчас он был даже благодарен, что не видел своего отражения

«Зачем я вообще это делал?..» — подумал он с болью, готовясь, что в следующую секунду гравитация убьёт их.

«Зачем я всё это делал…» — подумал Харрисон машинально, зажмурившись, пока всё вокруг тряслось, вибрировало и мчалось сквозь километры воздушного пространства с невообразимой скоростью. Ремни сжимали тело так туго, будто хотели распополамить его надвое, воздух поступал в лёгкие с трудом и, даже несмотря на фиксацию, всё вокруг будто со страшной силой избивало Харрисона со всех сторон. И в таких условиях он даже подумал, что это — последние секунды его жизни. Спина к спине с Сидоровым.

Если бы только он не полез в кабину за этим безумным стариком, если бы не был одержим идеей во что бы то ни стало разобрать «Монолит» и избавиться уже от последнего пережитка прошлого, которое когда-то разлучило его с отцом…

Может, именно злость на отца заставляла его делать это? Харрисон вспомнил одухотворённое, ясное лицо отца, когда тот говорил про механтов, и про то, какие они важные и нужные народу, про то какие это сложные и совершенные машины, про то, какой прорыв инженерной мысли совершили советские инженеры, создав реактор. И насколько же Джонатану Харрисону было всё равно, когда Виктор приносил из школы очередную пятёрку, или очередную победу на школьной олимпиаде, или диплом, или золотую медаль, или…

Харрисон стиснул зубы, закрыв глаза и готовясь к неминуемой смерти, которую изо всех сил пытался предотвратить… а в итоге просто сменил её причину с вакуума — на сокрушительную гравитацию.

«Вот зачем я это делал, — подумал он, пытаясь приготовиться к удару, — И я… наверное, не жалею».

* * *

…Головная кабина из красного металла — последнее, что осталось от последнего «Монолита» — ушла наполовину под снег на вершине холма, окружённого зимним хвойным лесом. Сидя на холодном металле под серым пасмурным небом, Юрий Сидоров отрешённо смотрел в небо, на удаляющийся крохотный огонёк. «Монолит-5», думал он отрешённо, сможет преодолеть гравитационный колодец, а, если сильно повезёт — пояс астероидов вокруг Солнечной системы. Если к тому времени энергия реактора будет ещё питать РММ, а хлипкая обшивка модуля каким-то чудом уцелеет, возможно, механт полетит ещё дальше. Этого уже никто не сможет узнать. Но Сидоров знал, что все оставшиеся ему недолгие годы, которые он за последние минуты уже и не надеялся дожить, он будет засыпать и просыпаться, представляя, что «Монолит-5» всё ещё летит сквозь космос. Советского Союза не станет, Сидорова не станет, страны, империи, вожди и столицы будут сменять, сменять и сменять друг друга в безостановочном ходе времени, но один оставшийся красный механт будет всё лететь и лететь сквозь холодный недружелюбный вакуум, через долгие световые годы — и эти долгие световые годы Сидоров сегодня у него отвоевал ценой одного крохотного дня.

«И что с того?» — пронеслась в его голове мысль, и он с каким-то тихим отчаянием понял, что теперь ему, в общем-то, плевать. Юрий Сидоров думал, что, спасая «Монолит» он что-то навсегда сохранит в себе, убережёт, спрячет, но в итоге он оказался таким дураком, что чуть всё до конца не растерял. Выдохнув, он опустил голову от неба, поглядев внутрь кабины.

— Живой? — спросил он Харрисона, наконец отстегнувшего себя от кресла. Тот, дрожа от холода морозного леса, выкарабкался и сел рядом с Сидоровым (но лицом в другую сторону), кутаясь в своё испачканное рваное пальто.

— Живой, — прошептал он, будто бы сам не верил в это. Больше ничего не сказал.

— Как думаешь, за нами прилетят? — спросил бывший оператор.

— Прилетят… Вопрос только, когда.

Лес шумел зимним ветром, где-то далеко пела сойка. Где-то ещё дальше, кажется, лаяли собаки. Далеко ли от Ивделя они приземлились — здесь сказать было нельзя, настолько глухой был лес.

— Прости меня, Виктор, — сказал Сидоров после непродолжительного молчания, вытирая глаза рукой. — Я и правда дурак. Надо было… надо было дать вам его разобрать. Мне бы было неприятно, но, кто знает. Может быть, тогда бы я хоть немного поумнел бы.

— Не-а, — покачал головой Харрисон, выдыхая в воздух облака белесого пара, — ты и сейчас не поумнел. Я должен был догадаться, что ты задумал. Что не просто так ты его в Ивдель пригнал… — от холода у него, кажется, зуб на зуб не попадал.

— Злишься на меня? — спросил Сидоров.

Харрисон смотрел перед собой.

— Вроде и должен злиться. А только, наверное, я больше просто рад, что живой. Но знай, что когда вернёмся… если вернёмся — нам придётся с этим разбираться. И тогда на поблажки не рассчитывай.

— Я вообще-то тебе жизнь спас.

— Очень смешно. Ты нас обоих чуть не угробил.

— Хорошо, — согласился Сидоров, — но только я, договорились? Не эти двое заводских. Не Настя. Я затеял. Их не трогай.

Харрисон посмотрел на него внимательным взглядом: вновь взглядом не Виктора Харрисона, а старшего инспектора ДИЭМ, которому никто, кроме вышестоящих, не выставлял никаких условий.

— Ты ведь сам понимаешь, что такие вещи так просто не решаются?

— Понимаю, — сказал Сидоров. — И не рассчитываю, что ты пойдёшь на поводу. Прошу… по-человечески. Если на нары посадишь — хрен с тобой, сажай, мне уж не так долго осталось всё равно. Но хотя бы дочке на свадьбу дай заглянуть.

Юрий Сидоров повернул к инспектору голову.

— Я просто хочу верить, что я ещё не всё потерял.

2026