От любви любви не ищут (гет)

Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака допросной бледные руки Фёдора, настолько неподвижные, что казались сделанными из мрамора. Напротив него сидел Ода.

— ...я купил цветы в каком-то мелком магазинчике, — рассказывал Фёдор, мёртво глядя в одну точку. — Название и адрес сам уже не помню, честно. Да и ни к чему это... Иван по моей просьбе изготовил яд и сам обработал им открытку. Мне только посоветовал надеть маску и перчатки, чтобы самому случайно не отравиться. Я так и планировал. Добрался до дома Мори на своём автомобиле, притворившись таксистом и подвезя Дазая с его женой, потом отъехал на несколько домов, переоделся и вернулся пешком уже в качестве курьера, — он усмехнулся. — По дороге я много интересного узнал об их отношениях. Я понял, что для его супруги главное — деньги, и решил на всякий случай иметь это ввиду.

— В конце концов, этот случай представился, — сказал Ода. — Как вы потом вышли на Акико?

— Софи упоминала, что Дазай разводится. Я подумал, хорошо бы на этом сыграть. Нашёл в интернете адрес клиники и приехал к ней. Конечно, это было рискованно, но, к счастью, она приняла моё предложение с восторгом. Её роль заключалась в том, чтобы заманить сначала Огая Мори, затем Дазая. Дальше я всё бы сделал сам.

Из теневой комнаты за допросом наблюдали Мори и Софи. Последняя не выдержала и, опустив голову, вышла. Мори не отрывал взгляд от стекла. Фёдор вздохнул.

— Мамина подруга, Софья, работала воспитателем в детском доме. Она единственная, кто был со мной добр. В каком-то смысле, она мне заменила мать, от которой мне осталась только могила и пара неотправленных писем. Когда мне исполнилось восемнадцать, Софья отдала мне эти письма и рассказала всю правду. Я захотел найти отца. Отправился к Свидригайлову, но он прогнал меня. Только название города сказал — Иокогама. Я слышал, что пару лет назад он умер.

— Когда вы впервые увидели Мори-сана лично?

— Только когда дарил лилии. До этого я знал о нём только со слов Ёко, но даже подумать не мог, что он может быть тем, кого я ищу. Удивительно, — он грустно улыбнулся, — на каких простых вещах порой ошибаются умные люди. Я потом так долго смотрел на его фотографии, что никогда не забуду его лицо. Только я больше не мечтал броситься в его объятия. Я мечтал сделать так, чтобы ему тоже было больно, пусть даже в физическом плане. Яд должен был действовать медленно; добивать ножом я его не стал бы, посмотрел бы, как он умрёт, но... приехал слишком поздно, чёртовы пробки; я хотел поджечь дачный дом, сначала уничтожив Дазая. Чтобы ему было ещё больнее.

Ода посмотрел на Фёдора своими пронзительными голубыми глазами и спросил не как следователь, а как человек:

— Думаете, это помогло бы вам справиться с собственной болью?

— Да, — Фёдор сжал кулаки. — Я уверен.

* * *

Софи стояла возле открытого окна. Она скорее почувствовала, чем услышала, что Мори подошёл к ней сзади.

— Дослушали? — спросила она. — Довольны?

— Мне жаль.

— Как легко так сказать, когда всё уже сломано!

— Зато ощущать это очень тяжело.

Она обернулась. Мори был предельно серьёзен.

— Я живу много лет, волоча за собой груз старых и новых грехов. Люди всегда были для меня шахматными фигурами, марионетками. Да я и сам ими был. Сначала в руках моего отца, потом — в руках общества.

Софи провела рукой по подоконнику и вдруг сказала:

— Он действительно похож на вас. Такой же умный, хладнокровный, безжалостный.

— Нет, — возразил Мори. — Он лучше. По крайней мере, он дал вам с Ёко здоровую семью. Он любит вас.

Она склонила голову набок.

— Умеете ли вы в принципе любить?

— Не умею, — признался он. — Люблю, но не знаю, что с этим делать. Меня никто этому не учил.

К ним подошёл Ода.

— Достоевская-сан, ваш отец желает с вами поговорить. Я не смел ему в этом отказать.

— Я не желаю, — твёрдо сказала она. — Мне пора.

Она поспешила к выходу.

— Она его простит, — с вопросительной нотой сказал Мори.

— Рано или поздно, — коротко ответил Ода и собрался идти.

Мори остановил его.

— Сакуноске! Я желаю поговорить с ним с глазу на глаз. Это возможно?..

* * *

Дазай ещё не приходил в сознание. Ёко сидела возле него и читал вслух книгу. Когда тихо отворилась дверь, она на секунду оторвала взгляд от страниц.

— Без изменений? — шёпотом спросила Озаки, подходя к ней.

— Да. Врач сказал, что для улучшения состояния рекомендуется разговаривать или читать вслух. Я нашла его любимую книгу — "Исповедь неполноценного человека".

— "Исповедь неполноценного человека"?

— Вы не знали, какие книги любит ваш сын?

Озаки не ответила. Она наклонилась и осторожно поцеловала холодный лоб Дазая.

— Я хотела бы с тобой поговорить, — сказала она.

Ёко закрыла книгу и первой вышла в коридор. Она скрестила руки на груди и прислонилась спиной к стене.

— Я его не оставлю, — твёрдо сказала она. — Во второй раз вы нас не разлучите.

— Я не это хотела обсудить, — Озаки покачала головой. — Я хотела... попросить прощения. У тебя лично. Я ведь понимаю тебя, как женщина.

Ёко прикрыла глаза и вздохнула.

— Нас с Огаем тогда не устроила не ты сама, а твой статус.

— Я знаю. Это всё?

— Нет, — Озаки положила руку ей на плечо. — Акико мне никогда не нравилась, но... Она искренне любила его. Вот только она не знала, какие книги ему нравятся. Не хотела знать. Они говорили на разных языках. А ты... ты, как это ни странно, из его мира.

— Я на вас давно не злюсь, — призналась она. — Мой брак с Фёдором был... спокойным. Таким, каким бы не был с Дазаем. Но теперь я останусь с ним. До конца.

Озаки кивнула, достала из кармана платок и прижала к глазам.

* * *

Фёдор поднял голову, и его руки, прикованные к столу наручниками, сжались в кулаки; лицо исказила злоба.

— Ты?! Я звал Софи.

— Она не хочет тебя видеть, — спокойно проговорил Мори, садясь напротив. — Не знаешь случайно, почему?

Фёдор уткнулся взглядом в свои руки, досадуя, видимо, на то, что не может дотянуться ими до нежеланного собеседника.

— Пришёл позлорадствовать?

— Нет.

— А зачем тогда?

Мори вытащил из внутреннего кармана пальто бумажник, достал из него банковскую карту и положил перед Фёдором.

— Что это?

— Карта, с которой я буду переводить деньги для смягчения твоего наказания и для достойного трудоустройства в дальнейшем.

— Понятно. Откупиться хочешь, — Фёдор сверкнул глазами. — Зря стараешься. Я не продамся. Я вернусь и снова попытаюсь...

— Хорошо, — Мори кивнул, словно заключал сделку с партнёром по бизнесу. — Я не окажу тебе никакого сопротивления, если ты не тронешь никого, кроме меня. И ты спокойно закончишь начатое, если, разумеется, захочешь.

— О, не переживай! С годами моё желание станет только сильнее!

— Поживём — увидим, — Мори забрал банковскую карту. — Я буду к тебе приходить. Все эти годы. Не смеяться, не злорадствовать, а просто разговаривать. Обо всём: о том, какой формы сегодня облака, какие новые фильмы вышли, какая музыка сейчас популярна.

— Зачем? Зачем тебе тратить время на это?

Мори мягко улыбнулся.

— Разве это не очевидно? Ты — мой сын.

Фёдор не смог скрыть потрясения. Он был обезоружен безусловной искренностью Мори.

— Как Дазай? — вдруг спросил он.

— Жив, но ещё не приходит в сознание.

Фёдор кивнул, отвечая на какой-то свой мысленный вопрос, и опустил голову. Мори вышел. На холодную сталь наручников упала одинокая капля.

* * *

Софи ласково провела пальцами по руке Дазая.

— Я вчера узнала, что Ацуши в меня влюблен, — сказала она. — Представляешь, я этого даже не замечала, тоже мне, детектив! А он так волновался, когда говорил, бедняга...

Лицо Дазая оставалось неподвижным. Софи осеклась, но тут же снова заговорила:

— А Накахара-сан посвятил тебе стихотворение. Я никогда бы не подумала, что он может увлекаться чем-то подобным. Он сначала показался мне таким серьёзным... Оно такое трогательное... Сейчас я тебе прочту.

Она достала из сумочки сложенный вчетверо листок бумаги и принялась читать срывающимся голосом:

— Смутную печаль мою, мутную печаль

Мелкий снег сегодня чуть припорошит.

Смутная печаль моя, мутная печаль —

Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит.

Смутная печаль моя, мутная печаль,

Словно шкурка чернобурки, хороша на вид.

Смутная печаль моя, мутная печаль

Снежной ночью замерзает, на ветру дрожит.

Смутная печаль моя, мутная печаль

Ничего не бережет, ничем не дорожит.

Смутная печаль моя, мутная печаль

Только смертью одержима, радостей бежит...

На этих строках она не смогла себя сдерживать и, опустив голову на листок, беззвучно заплакала.

— Чуя посвятил мне стихотворение? — тихо проговорил Дазай. — Как трогательно...

Софи подняла голову и, не веря себе, выскочила в коридор и позвала врача. Возвращаясь, она боялась, что ей это приснилось, но глаза Дазая были открыты, и в них бился слабый, но яркий огонёк жизни. Софи вскрикнула и бросилась ему на шею.

— Вы в своём уме?! — воскликнул врач.

Софи извинилась и отпустила Дазая, но продолжала держать его руку. Он улыбался.

— Всё-таки, я для тебя не посторонний...

— Нет, конечно, нет, — прошептала Софи.

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела: врач выгнал её из палаты и занялся осмотром пациента.

* * *

Дазай стремительно пошёл на поправку; прошло время, и повязку с головы сняли. Каждый день его навещали то мать, то Ёко, то Софи. Иногда — Чуя, Ода, Анго. Последний долго мялся на пороге, сомневаясь, что бывший друг захочет его видеть, но Дазай, к собственному удивлению, мгновенно простил его и благосклонно принял.

Не приходил только отец. Оставаясь в одиночестве, Дазай прокручивал в голове последние события. На сердце болели синяки, оставленные тяжёлой рукой раскаяния и стыда. Дазай признался себе, что был несправедлив по отношению к отцу, но от этого стало только хуже. Осаму уже не верил, что он хоть раз придёт его навестить. В лучшие времена не приходил, а теперь вовсе имеет полное на это право.

...Дазаю разрешили совершать прогулки, но с сопровождением. Он принял эту новость с детской радостью, тронувшей всех окружающих. В первый раз с ним вышла Ёко, никому не пожелавшая уступить это право. Они ходили по небольшой аллее, расположенной на территории больницы. Дазай был счастлив и не хотел признаваться, что немного устал. Но Ёко вовремя заметила, что он стал сильнее наваливаться на её руку, и, вопреки всем протестам, проводила его в палату.

* * *

— Озаки, — начал Мори, — я должен тебе кое-что сказать...

Они шли по дорожке аллеи. Было пасмурно; Озаки на всякий случай взяла зонт.

— Ты про того бывшего мужа Ёко, который оказался твои сыном? — резко спросила она.

— Да. Как ты?..

— Я давно об этом знала.

Мори замедлил шаг.

— Знала?

— Она, та... женщина... писала тебе. Утверждала, что ждёт ребёнка. Я подумала, что это провокация, и ответила от твоего имени, что, мол, ты её не знаешь и ничего ей не должен.

— Но почему ты не показала письмо мне?

Она опустила глаза.

— Испугалась. Боялась, что ты подтвердишь это и... уйдёшь к ней. Я изо всех сил отгоняла от себя мысль, что ты можешь любить другую. Мне потом долго снились кошмары — совесть мучила. Вдруг она не лжёт и я лишила ребёнка отца? — она вздохнула. — В итоге, так и вышло.

Мори приобнял её.

— Я всегда любил только тебя. А она... была просто... случайностью. Мне сначала показалось, что я действительно в неё влюбляюсь, но это оказалось не так. Я вернулся к тебе и больше всего на свете боялся, что ты узнаешь.

— Какой же ты подлец, — она усмехнулась и покачала головой. — Была бы я сама хоть немного лучше, презирала бы тебя. Но мы в одной лодке.

— Сейчас есть возможность всё исправить, — сказал Мори с каплей надежды.

— Да, — согласилась она и перешла на будничный тон: — К Дазаю сам зайдёшь?

— Нет, в больничных стенах я даже посмотреть на него не смогу. Приведи его сюда.

Она кивнула и направилась к больнице. Мори присел на скамейку и поднял голову. Озаки унесла зонт с собой. Если в эту же минуту начнётся дождь, он промокнет до нитки. От этой мысли Мори почему-то усмехнулся.

В какой-то момент Озаки отстала от Дазая, и он дошёл до отца в одиночку. Мори тут же вскочил и захотел обнять сына за плечи, но не посмел. Лицо Осаму впервые за сорок с лишним лет окрасилось живыми красками, а в глазах горел негасимый огонь жизни. Мори теперь считал себя недостойным хотя бы коснуться этой жизни.

— Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо.

Дазай опустился на скамейку, но не потому, что ему было тяжело стоять. Просто сидя он мог немного ссутулиться, сцепить руки в замок, положив их на колени, уткнуться в них глазами, и в этой позе скрыться от пристального взгляда отца. Мори тоже сел рядом.

Слова не шли на язык. Всё, что он хотел сказать, мгновенно забылось. Молчание прервал Дазай:

— Отосан... простите. За то, что был с вами груб и не пришёл навестить в больницу. Я злился на вас, но...

— Хватит, — с необычной мягкостью прервал Мори. — Я ведь знаю, что ты приходил. Медсестра сказала. И цветы я видел.

— Цветы купила Акико.

— Но в вазу поставил их именно ты. И это лучше, чем если бы их поставил туда кто-то другой, — он помолчал. — Я ждал тебя, хотя понимал, что ты имеешь право не приходить. Я ведь тоже тебя не навещал тогда, двадцать лет назад. Ты никогда не задумывался, почему?

— Задумывался, — с готовностью признался Дазай.

— Мне было стыдно и страшно. Я боялся увидеть тебя болезненным, слабым, ведь понимал, что это моя вина. В тот вечер, когда ты пытался отравиться, я в одиночку выпил бутылку виски, — он невесело усмехнулся. — Это было так по-мальчишески. Только один раз я переборол свой страх и пришёл к тебе...

— Я помню, — сухо сказал Дазай.

— Прости, — прошептал Мори. — Так было надо. То есть, я думал, что так надо...

— Отосан, — сказал Дазай, от волнения сжав кулаки так, что костяшки побелели, — я ухожу из "ПМ". Я наконец-то понял, чем хочу заниматься: расследованиями. Я устроюсь в Агентство и своего решения не изменю, что бы вы не...

Внезапно Мори положил руку ему на плечо. Дазай вздрогнул и посмотрел на него. Глаза отца смотрели непривычно ласково.

— Это твоя жизнь, Осаму. Делай с ней то, что считаешь нужным. Я в молодости мечтал стать врачом и, вопреки запрету отца, поступил в медицинский. Отец хотел, чтобы я продолжил семейное дело, и отказался платить за моё обучение. Как хирург, я пробивался самии был вполне успешен и известен в определённых кругах. Но вот отец заболел, и я не смог ему помочь. Психиатрия — не мой профиль. Он умер, оставив мне в наследство почти разорённую компанию и чувство вины. Одно дополняло другое: я стал уделять всё меньше времени медицине и всё больше — бизнесу, чтобы хотя бы после его смерти стать тем, кем он хотел меня видеть... Я никогда не был хорошим отцом. Скорее всего, потому что сам не имел ни малейшего понятия, как это... С тобой я совершил ту же ошибку, какую мой отец совершил со мной: я почему-то был уверен, что нелюбимое дело, которое не принесло мне счастья, обязательно принесёт его тебе, если ты будешь меня слушаться. Это ошибка многих родителей... Пообещай мне стать тем, кем я, несмотря на деньги и статус, никогда не был — хорошим мужем и отцом и счастливым человеком.

Мори замолчал и убрал руку с плеча сына. Дазай отвёл глаза, на которые наворачивались слёзы, и быстро вытер их рукавом, надеясь, что отец не заметил.

— А кого же вы оставите после себя руководить компанией? — спросил он.

— Изначально я планировал сделать вас с Чуей партнёрами, — ответил Мори. — Вы хоть и готовы иногда друг друга перебить, лучшей команды я и представить себе не могу. Но, ввиду сложившихся обстоятельств, Чуя будет вынужден взять весь бизнес на себя. Как думаешь, справится?

Дазай улыбнулся.

— Конечно. Хоть он временами и ведёт себя, как зануда, это действительно его должность.

Мори тоже улыбнулся. Дазай понял, что отец никогда его не обнимет, не поцелует в лоб, как мама, но если понадобится помощь, отцовское плечо всегда будет рядом.

 

Двенадцать лет спустя...

Новое красное платье очень шло к золотистым кудрям Элис. Мори любовался красотой девятилетней правнучки, от которой был без ума.

Чуя рассказывал о делах в бизнесе и просил у босса, место которого занял три года назад, совета. Дазай время от времени подкалывал бывшего коллегу, нотсам рассказ слушал внимательно.

Озаки и Ёко сидели на солнечной террасе и обсуждали сорта чая.

Внезапно семейная идиллия вздрогнула от крика Элис:

— Мама, мама!

Девочка бросилась в объятия вошедшей Софи. Ацуши, оставив чемоданы на попечение горничной, поспешил тоже войти в гостиную и поцеловать дочь. Дазай изобразил на лице шутливое недовольство.

— О, наши детективы из Токио соизволили вернуться на малую родину!

— Ты ведь прекрасно знаешь, что это была просто командировка, — улыбнулась Софи, целуя его в щёку. — Мы никогда не променяем родной город на душную столицу.

— Ей там не понравилось, — сказал Ацуши. — "Шумно и люди высокомерные".

— А ты скажешь, что всё не так? — Софи нахмурила брови.

— Нет-нет, именно так, как ты сказала, дорогая! — поспешно воскликнул Ацуши.

Все засмеялись. Софи хлопнула в ладоши.

— Ну, а мы не с пустыми руками. Всем привезли гостинцы. Ацуши, где зелёный чемодан?

— Я отдал всё горничной.

— Ну я же просила принести его сюда! — возмутилась Софи и побежала за горничной.

В ворота позвонили. Озаки посмотрела на мужа.

— Ты кого-то ждёшь.

— Нет, но...

Мори не договорил и вышел на улицу. Махнув рукой охраннику, чтобы шёл по своим делам, он сам открыл калитку.

Фёдор за двенадцать лет стал как будто ещё выше и бледнее. Он теребил рукой бледно-зелёный шарф, намотанный на шею. Напрягшиеся было черты лица Мори сгладились.

— Всё-таки воспользовался адресом, который я тебе дал? — медленно проговорил он.

Фёдор как-то робко посмотрел на него и спросил угрюмо:

— Пустишь?

Мори молча отошёл в сторону. Когда Фёдор оказался во дворе, он закрыл калитку. Достоевский с каким-то ужасом посмотрел на большой дом.

— Они все здесь?

— Да.

— Мне лучше уйти.

— Как знаешь.

Фёдор колебался. Мори спросил:

— Внучку не хочешь увидеть?

— Хочу, — тихо признался он. — И не только её...

— Тогда пойдём.

Мори пошёл к дому и Фёдор, отбросив последние сомнения, последовал за ним.