Одиножды один (гет)

Но, слава Богу, все остались живы,

А то, что мир порой бывает лживым,

Нам стало ясно, и только грустно,

Что все молчали письменно и устно.

(с) Олег Митяев

Кошмары господину Кротову никогда не снились, но несколько раз в жизни ему снились апокалиптические сны, которые он долго потом помнил. Вот и на этот раз во сне он увидел черное небо над Москвой, в котором траектории ракет почему-то были вычерчены оранжевыми полосами. К радости Степана, во сне Катя была с ним рядом, и они спокойно смотрели за последней битвой последней войны. Раз уж в ход пошли баллистические ракеты, не было большой разницы, сколько еще продержится ПВО и какой процент ракет оно сможет остановить. Каким-то образом с веранды своего дома во сне они оба видели, что несколько районов Москвы уже горят, а значит, скоро радиация добьет тех, кто не сгорел в пламени и кого не разорвала ударная волна. Степан надеялся и даже знал каким-то образом, что его родители погибли мгновенно и для них апокалипсис уже закончился.

— Нам не так уж много осталось, Степа, — спокойно сказала ему Катя. — Максимум пару недель. Что уж теперь делать.

— Мы можем побыть вместе, — ответил Степан. — Можем разговаривать, сидеть в саду, просто любить друг друга. У нас на все это постоянно не хватало времени.

Степан проснулся в пионерском лагере и не испытал никакого облегчения, только беспокойство и тоску. Если бы сейчас ему сказали, что его сон вещий, и он может вернуться к Кате, чтобы погибнуть вместе с нею через несколько лет, Степан даже не посчитал бы соблазном вернувшуюся молодость и возможность прожить еще почти сорок лет, прежде чем его вместе со всеми настигнет такой же финал. Он спокойно вернулся бы навстречу скорой смерти, уж наедине с бедой он не мог Катю оставить, даже больше не мог, чем оставить ее наедине с долгой жизнью, пусть комфортной и обеспеченной, но одинокой.

Ольга давно ушла выпускать Шурика, отводить его к медсестре и дальше руководить тем, что не особо нуждается в руководстве, Степан был один, и его всегда спокойное лицо было скорбным, даже слезы показались в уголках глаз. Ничего изменить он не мог, вещий этот сон или нет — ничем Степан Кате уже не поможет.

— Будем жить, — сказал Степан Кротов, рубашку он надел, даже не заметив, что она грязная, а вот лицо привел в порядок, расслабил лицевые мышцы на несколько секунд, и сделался таким же, как и всегда. Слишком глубокие он пустил корни в свою предыдущую жизнь, слишком тяжело было отрывать от нее сердце, и, даже с его способностью затягивать душевные раны в кратчайший срок, оставшиеся на душе рубцы болели и кровоточили от неосторожного прикосновения.

— Батюшки, Степа, это вчера ты так изгваздался? — всплеснула руками Славя, она искала вожатую, а по дороге к домику вожатой столкнулась со Степаном, который шел в столовую посмотреть, что осталось от завтрака. — Давай я тебе рубашку постираю.

— А давай, — согласился Степан и тут же скинул рубашку. — Спасибо.

— Степ, ты чего такой смурной? — присмотрелась к нему Славя, она росла с братьями, и Степин голый торс ее не сильно смутил.

— Да не проснулся еще просто. Лагерь называется «Совенок», а кругом одни жаворонки, кроме меня.

— И еще я есть хочу, — уже веселее продолжил Степан и Славе подмигнул. — Пойдем в столовую побираться на бедность.

— Так тебя туда и пустят в таком виде, — улыбнулась Славя в ответ. — Идем, рубашку тебе новую выдам, у меня ключ от кладовой тоже есть. Малыши постоянно что-то рвут и пачкают…

— Ну спасибо, — улыбнулся невольному сравнению Степан. — Я постараюсь быть поаккуратнее.

— Да что ты, ты вообще герой, про тебя только и говорили за завтраком. Спас товарища, ночью в старый лагерь ходил.

— Готов принять награду котлетами, — выдвинул идею Степан, питаться кефиром и булками его даже на завтрак не тянуло.

— Ну, может, что-то интересное тебя и ждет, — рассмеялась Славя, как будто что-то уже знала.

— Ты меня лучше не пугай, у меня и так жизнь захватывающая.

За такой несерьезной беседой Степан и Славя дошли и до кладовой, где на большого Степана все же сыскалась еще одна рубашка, и до столовой, где поварихи навалили Степану на тарелку оладышков.

— Рубай, паря, — сказала ему одна из них, добродушная дородная тетка. — Ты все ж не без толку здоровый такой. Пацана из подземелий вытащил, да и девчонку не бросил и с собой привел.

Славя вскоре убежала, и Степан поел в одиночестве, но уже весело, посмотрел на свои торчащие из свежей рубашки запачканные там и здесь руки, и отправился мыться — к рукомойникам, чтобы было побыстрее.

Обычно у рукомойников, стоявших в дальнем углу лагеря — вероятно, чтобы не пробуждать у пионеров привычку к личной гигиене, — было пустынно в любое время дня, кроме утра. Но в этот раз Степан издалека услышал Алису и Ульянку — они, похоже, плескали друг на друга холодной водой и визжали, так что Степан свернул с тропинки и решил зайти сбоку, присоединиться к веселью и кого-нибудь из них напугать.

Только подойдя совсем близко, Степан увидел сквозь кусты, что девочки не просто дурачатся, а еще и занимаются делом: Алиса, сбросив рубашку и поблескивая влажной кожей, отмывала от чего-то Ульянку, на которой не только рубашки, но и лифчика не было.

Степан, конечно, должен был вежливо обнаружить свое присутствие громким хрустом веток или покашливанием, но Ульянка заметила его раньше — и весело ему подмигнула, совсем не смущаясь тому, что он застал ее в таком неглиже.

— Алис, а дай твой лифчик померять, — хитро сказала Ульянка.

— Немного не твой размер, как думаешь?

— Ну жалко тебе, что ли?

Алиса явно не хотела уступать в такой пустячной просьбе, справедливо чувствуя какой-то подвох, но все-таки завела руки за спину — и тут Ульянка невероятным способом лифчик с Алисы просто сдернула, даже повидавший женских лифчиков Степан такой ловкости удивился. Ульянка побежала с лифчиком Алисы в одну сторону, в другую, постоянно от раздосадованной Алисы ускользая, а Степан раздвинул кусты и вышел на полянку, раз уж тут такое представление в его честь. Ульянка, увидев его на полянке, почти сразу же рванула к нему, проскользнув у пытавшейся ее поймать Алисы под руками, напрыгнула на Степана, попыталась повесить ему лифчик Алисы на ухо, потом ломанулась через кусты, заложила крюк и так и побежала в лес в одной юбочке, словно дикарка из племени мумба-юмба. А на долю Степана осталось разбираться с Алисой — Алиса, увидев его, вскрикнула, прикрылась руками, покраснела и теперь не могла решить, как же ей и продолжить прикрываться, и отнять у Степана свой лифчик. Степан, конечно, не убегал и лифчик ее не прятал, но и отдавать его не спешил.

Наконец Алиса кое-как прикрыла грудь одной рукой и шагнула к Степану, чтобы снять лифчик у него с плеча — и тут же попала к Степану в объятия, Степан рассудил по выражению лица Алисы, что пора клинчевать.

— Ладно, одевайся, — предложил Степан и положил лифчик Алисе на грудь: ее положение было теперь одновременно и более неприличным, потому что она без лифчика обнималась с молодым симпатичным парнем, и более приличным, потому что она прижалась к нему, и прикрываться ей больше было не нужно. — Хотя так ты мне еще больше нравишься.

— Свинья! — сердито сказала Алиса, ей почему-то было особенно обидно, что это Ульянка уже второй раз раздевает ее для Степана. Ладно бы он сам рисковал здоровьем, показывал ей свой жгучий непристойный интерес любой ценой. А так было в этом что-то барственное, словно Степан взял ее наложницей в свой сераль и приказал для него ее подготовить. Да и Ульянка — Алиса ее, может, единственной подругой считала, а стоило на горизонте возникнуть сильному и интересному парню, как женской дружбе конец, Ульянка пусть на Степана и не вешается, мала еще, но хочет ему быть другом за ее счет.

Степан только усмехнулся в ответ, даже извиняться не подумал, только прижал Алису покрепче, и она почувствовала, заливаясь краской, как крепко у него на нее стоит.

— Самый откровенный комплимент твоей красоте, — бесстыдно прокомментировал Степан. — И самый честный — это вы, негодницы, симулируете оргазм, а симулировать эрекцию нельзя.

— Пусти! — потребовала Алиса, она кое-как зацепила за спиной один крючок, и теперь осталось только оправить лифчик, и, черт возьми, она все же Степана побьет!

— Ну ты как маленькая, Алечка, — вздохнул Степан и застегнул на ней лифчик правильно.

И от этого его спокойствия у Алисы как-то опустились руки. «Зорко одно лишь сердце, — говорил Маленькому Принцу сказочный Лис. — Самого главного глазами не увидишь». Проснувшаяся в сердце Алисы любовь сделала ее сердце зорким — пусть при свете дня Степану было всего семнадцать лет, еще отчетливее, чем прошлой ночью, Алиса сейчас поняла, сколько за Степаном опыта, скольких женщин он держал в руках и насколько бесполезно пытаться его изменить или даже как-то задеть. Он смотрит на все вокруг другими глазами, и она для него просто милая красивая девочка, которую он хочет, — и потому готов пока присматривать за ней, чтобы она по глупости не свернула свою точеную шейку.

Конечно, донжуанский список Степана Алиса преувеличила на порядок — зато она и не подумала о самом страшном для нее варианте: что не записные Казановы умеют застегивать на женщинах лифчик, не Дон-Жуаны совсем не стесняются разговора о месячных и прокладках, не лихие мачо относятся к женским причудам с добрым вздохом. Делают так только те, кто прожил с одной и той же женщиной не один десяток лет, и эту женщину уже из их сердца не вырвешь — как ни привязывай Степана к себе, еще много лет спать он с Алисой будет, а любить будет Катю, с которой его разлучило время. И пусть этого Алиса узнать и понять не могла, что-то она уже почувствовала, и Степану это грозило выйти боком намного сильнее, чем Ульянкин розыгрыш.

Впрочем, Алиса тут же и начала: вырвалась от Степана, подобрала свою рубашку, попыталась его рубашкой хлестнуть, когда он к ней шагнул, и убежала по лесной тропинке плакать и его проклинать за глаза. Степан, конечно, за ней не пошел, просто пожал плечами и поднял с травы Ульянкину одежду — подумал и положил одежду рядом с умывальниками на бревнышко, аккуратно сложив, на случай если Ульянка вернется. А сам вымыл руки, как и собирался, и пошел по той тропинке, по которой Ульянка убежала в лес, искать ее.

Разумеется, Ульянка оправдала свое звание дикарки из племени мумба-юмба: затаилась в кустах, выпрыгнула у Степана за спиной и громко заулюлюкала.

— Боюсь-боюсь, — весело сказал Степан и повернулся. Как он и ожидал, одежды на Ульянке не прибавилось, но она смотрела на него смело, пусть и с небольшим румянцем на щеках, прикрываться руками не пыталась — не то чтобы там было особо, что прикрывать, но все-таки смущалась ведь она отчего-то, хоть и старалась не подавать вида. Степан тут же сбросил свою рубашку и Ульянку в нее завернул, его рубашка Ульянке была как халат: слишком просторный, зато в длину для халата нормально.

— Пойдем одежку твою подберем, — пригласил Степан. — Ты бы хоть с ней вместе драпанула.

— Как, не побила тебя Алиска? — весело спросила Ульянка.

— Надулась она знатно — и на тебя в том числе.

— Но оно того стоило?

Здесь Степану пришлось покривить душой: в его-то настоящем возрасте, да с доступом в интернет, такие зрелища перестают быть настолько манящими, чтобы ради них разводить подобную суету.

— Да ладно, простит она тебя, — успокоила его Ульянка. — Ведь она уже сейчас знает, что простит — даже непонятно, зачем дуется. Если знаешь, что все равно простишь, лучше уж сразу, правильно?

— Золото ты мое, — чуть шутливо, чтобы не было лишней интимности, сказал Степан и прижал голову уже одетой Ульянки к своему боку.

На обед Алиса не пришла: вероятно, Ульянка ее до обеда как-то разыскала, но разговор у них не сладился, и Ульянка хоть и спасала Алису от голода, но делала это недовольно.

— Что я, к ней с судками бегать должна? — сердито сказала Ульянка, ставя на стол еще одну тарелку с едой, накрытую тарелкой пустой.

Два места за столиком Степана и Ульянки пустовали недолго: к ним подсели Славя и Лена, и Степан сам не заметил, как его подписали на поездку на лодке за земляникой.

На весельной лодке, где весла нужно вставлять в уключины, Степан почти никогда не ходил: обычно он орудовал одним длинным алюминиевым веслом, хотя и это было очень давно, во времена его водных походов. Весьма неплохо Степан управлялся и с двусторонним веслом для каяка или байдарки, во многих туристических местах отдыхающих приглашали так покататься, иногда даже и по океану, и Степан с Катей довольно слаженно гребли и не боялись волн. А из прогулок на лодке с деревянными веслами Степану припомнилась только очень давняя прогулка вдоль Куршской косы: они с Катей арендовали лодку на два часа, были они тогда совсем молодые и не слишком предусмотрительные, и в одну сторону лодка плыла бодро, Степан сидел на веслах, Катя фотографировала на старенькую «мыльницу» проплывавшие мимо живописные домики и холмы, а вот в другую сторону идти оказалось против ветра, и сдать лодку в срок они не успевали. Дело тогда кончилось тем, что Степан с Катей поделили весла, вынули их из уключин и стали грести как в походе, двумя руками и каждый со своей стороны. Лодка тогда побежала значительно быстрее и прибыла почти вовремя, а про набитую на руке мозоль Катя сказала «наплевать», она избегала попадать в истории и устраивать себе приключения, но если уж приключения у них случались, то Степан сразу чувствовал, что он не один, с ним не хрупкая и бестолковая девушка, а надежный друг. Все остальное время, когда приключений удавалось избегать, Катя, конечно, была хрупкой девушкой и могла даже покапризничать, чтобы Степану было забавно и не скучно.

С тяжестью деревянных весел по сравнению с алюминиевыми Степан ознакомился еще до того, как вставил их в уключины — за веслами вызвалась сходить Славя, но Степан ей предусмотрительно не дал. И грести Степану было постоянно не с руки, то ли весла были не под его рост, то ли он никак не мог синхронизировать движение рук. Но сила солому ломит, и до острова Степан девушек довез, не особо по дороге устав. Зато на острове ему сразу повезло.

— Ой, а корзинки-то всего две! — сказала Лена, и Степан заподозрил, что она на что-то рассчитывает.

— Это я недоглядела, — согласилась Славя.

— Да все правильно, девушки, — заявил Степан и прилег на травку. — Вы идите, а я просто обеспечиваю вашу перевозку на остров и обратно. Как соберете ягоду — попихайте, если я начну тут храпеть.

Славя на лентяя Степана взглянула осуждающе, но Степана так просто было с места не сдвинуть. Только когда девушки скрылись из вида, Степан встал и пошел пастись, землянику он предпочитал собирать в себя, а не в корзинку.

Славя управилась с наполнением своей корзинки первой и застала Степана пасущимся.

— Степан! — с небольшим осуждением воскликнула Славя.

— Отличная земляника, — как ни в чем не бывало, ответил Степан и разогнулся. — Как говорил персонаж Никулина, «спасибо тебе, Валя, что ты меня сюда привел».

— Это в каком фильме?

— «Старики-разбойники». Помнишь, где они в музей ходили и Никулин изображал глухонемого иностранца? — и Степан скорчил такую же курьезную рожу, как и глухонемой иностранец в исполнении Никулина.

— Степ, ну что ты все валяешься? — удивилась Славя, потому что Степан опять прилег на травку, он смолоду любил старика Горбовского и сочувствовал его борьбе с мировой энтропией. — Ты же такой здоровый парень. Соображаешь быстро, сил у тебя невпроворот. Столько всего мог бы сделать.

— Сделаю еще, — уверенно ответил Степан. — Работать нужно эффективно: максимум результата на минимум усилий.

— И какие у тебя за сегодня результаты?

— А какие нужны? Ты обрати внимание на слово «нужны» — вот зачем тебе эта земляника в лукошке? Я хотя бы уже наелся. Давно земляники не ел.

— Торт для ребят будут печь, в честь того, что ты спас Шурика, — призналась Славя. — Только ты никому не говори.

— Значит, из этой земляники тебе ничего не достанется. Так я и думал. Именно это я и полагал!

— Ну куда мне одной столько-то? — улыбнулась Славя и тряхнула увесистое лукошко, меньше чем за час она много ягоды насобирала. — А у ребят праздник будет. И у тебя, и у меня. Если делиться, то всего становится больше.

— Эх, Славя, — вздохнул Степан в ответ, ему-то было сорок, и его жизнь уже побила — просто он хорошей сдачи выдал в ответ, кулаки у него были здоровые, и жизнь под него прогнулась. — Так можно только в семье, с теми, кто твоя кровь. Кто сам с тобой любую радость и любую беду пополам. А с чужаками делиться — только нахлебников плодить. Вот всё, почти всё, что ты видишь плохого вокруг себя — дорога разбитая, автобус в срок не пришел, в котлетах больше хлеба, чем мяса — все это от того, что кому-то дали, а спросить с него потом забыли.

— Ты неправильно говоришь! — возмутилась Славя. — Жестоко. Люди многого просто не умеют: Лена городская, она землянику собирает медленнее меня — что, ей теперь меньше торта дать? Ты, если бы был поменьше, нас бы сюда еле довез — ты веслами работать не умеешь, просто здоровый очень и все равно легко догреб. А если бы не догреб, на полдороге бы выдохся — что, казнить тебя, что сил не хватило и ты всех задерживаешь?

— Казнить в первую очередь надо того, кто не умеющего грести на весла посадил, — спокойно и немного холодно ответил господин Кротов, он действительно человек был жестокий, много уже убыточных компаний сделал прибыльными и начинал всегда с персонала. Увольнял без жалости, даже в моногородах; оставшихся работников напрягал, где премиями, где страхом увольнения заставлял работать в разы больше, чем до этого. Но особенно крут бывал господин Кротов с бывшим начальством, которое не всегда понимало, что оно бывшее. Были наглецы, которые перекидывали на компанию кучу долгов, а сами пытались уйти в золоте. Были феодалы, которые привыкли считать предприятие своей вотчиной. Господин Кротов мог посадить — кому позвонить, чтобы за несколько дней появилось и дело, и нужная мера пресечения, господин Кротов знал. Господин Кротов и физически мог разобраться, были у него и такие знакомства, его и самого на излете 2000ых приложили арматурой по плечу — не попали по голове и получили в ответ пулю из нелегального ствола, а затем и заказчику господин Кротов отомстил всемеро.

Но и строить господин Кротов умел, не только разрушать — в каждой компании, которую он возродил, были люди, на которых все держится. Толковые, скромные, ответственные люди — после того как господин Кротов оптимизировал персонал, эти люди, и до того работавшие за себя и за того парня, вообще начинали на работе жить, а «тому парню», которого господин Кротов уволил, еще и давали постоянно взаймы. Этих людей господин Кротов искал лично, расспрашивал толкового начальника отдела, кому бы из его подчиненных поручить сложное дело, расспрашивал остальных начальников отделов, с кем из другого отдела они чаще работают и почему. Иногда после последних расспросов господин Кротов вскрывал бюрократические язвы: бывают такие люди, которые сами себя сделали «нужными», и к ним все за разрешениями и инструкциями бегают, один раз господин Кротов даже нашел замдиректора, у которого всех служебных обязанностей было — выдавать всем ключи, а все думали, что без него производство встанет — но и толковых людей, болеющих душой за дело, господин Кротов так находил. Их господин Кротов разгружал от ненужной работы, охранял от приставаний лодырей и нападок тех, кто следующий стоял на увольнение, и больше всего господин Кротов гордился как своим детищем теми компаниями, где у руля стояли бывшие замначальника отдела, теперь уже, благодаря покровительству и советам господина Кротова, состоятельные и состоявшиеся люди.

— Я тебе, Славя, пару умных вещей скажу, только ты не обижайся, — серьезно сказал господин Кротов, рановато было со Славей такие разговоры проводить, но ведь еще лет пять максимум, и Союзу крышка — тогда со Славей жизнь еще и не такой разговор проведет. — В самолетах пишут: если на высоте треснет иллюминатор, надень маску на себя, потом на ребенка. Потому что если ты задохнешься, то ребенку уже некому будет помочь. Если ты будешь заниматься не своим делом: тем, что плохо умеешь, что кто-то другой должен делать, что вообще никому не нужно — ты тоже никому не сможешь помочь. А когда помогаешь, не раздавай одну и ту же порцию и волку, и зайцу. На такой диете волки в конце концов озвереют и порвут всех мягких заюшек, которых расплодилось очень уж много — что мы все, увы, очень скоро будем наблюдать, но природу-то не изменишь.

— Ой, я вам помешала? — вдруг спросила Лена, она вышла из рощицы и увидела расстроенное лицо Слави и суровое лицо Степана, непривычное было зрелище, и Лена наверняка подумала про них что-то не то. — Я просто ягоду уже собрала…

— Ну я на весла тогда, — бодро сказал Степан, он легко развернул лодку кормой к берегу, ухватив ее за борт, и подержал ее для девушек, а сам, сбросив сандалии, залез сбоку.

Землянику Степану поручили отнести не в столовую, а к Ольге — Ольга явно сделала себя лишним звеном в производственной цепочке, и господину Кротову захотелось ее отоптимизировать — в приличном смысле этого слова. Знал бы он, какой логистический кошмар ожидает его дальше!

— Ладно, это я отнесу в столовую, — сказала Ольга, глянув на корзинки.

— Оль, я только что прошел с ними мимо столовой, — покачал головой Степан. — Ну вот как так-то?

— Готовься, дальше будет интереснее, — предупредила Ольга. — Мы для тебя торт печем, ты же теперь герой лагеря, человека спас. Для тебя девушки землянику собирают...

— Ты продолжай, — подбодрил Степан и развалился на кровати. — Я от таких картин даже готов забыть, что меня грести заставили.

— Стёп, ну какой же ты! Я хотела попросить тебя за мукой ... ну и за ... дрожжами в медпункт сходить.

— Исключено, — ответил Степан. — Раз мне торт, то я сегодня именинник, и мне напрягаться противопоказано.

— Ну сходи, ну пожалуйста, — попросила Ольга, даже губки надула. — Сам увидишь, что кроме тебя за такими вещами послать некого.

После такого Степан уверился, что вместе с дрожжами ему в медпункте выдадут резиновый хер, чтобы он смог дать им Шурику в лоб всему лагерю на радость. Такая перспектива, ну и милые надутые губки Ольги, на которые он еще сегодня рассчитывал, все же заставили Степана прийти в движение.

— Благослови вас Бог, сестра Виола, — поздоровался Степан — в медпункт он, конечно, пошел в первую очередь, раз там резиновый хер могут выдать.

— А, брат Стефан, — поприветствовала его Виола, за то, на сколько часов она вчера скинула на Степана медпункт, чтобы загулять с физкультурником, ей было все-таки немного совестно. — За дрожжами пришел? — и Виола достала из ящика стола бутылку пива.

— Благодарствую, — сказал Степан, критически глядя на оказавшуюся в его руках теплую бутылку Жигулевского. — Это, я понимаю, мне за вчерашнее. А теперь хотелось бы получить дрожжи.

— Так это и есть дрожжи, — пояснила Виола. — Они на пиве торт будут делать.

— Какое кощунство! — притворно возмутился Степан. — Хотя это ж Жигулевское, так что грех невелик.

— А ты другое какое пиво пьешь?

— Сердце мое отдано элю от сестер кармелиток, — ответил Степан, он в принципе многие крепкие эли употреблял с одинаковым энтузиазмом, просто бутылочку 0.75 с надписью Tripel Karmeliet он выкушал в одно лицо за пару дней до своего путешествия в прошлое, вот и пришлось к слову и к «сестре Виоле» с «братом Стефаном» в комплект.

Бутылку пива Степан сунул в карман поглубже и пошел к библиотеке, тут же столкнувшись с Ульянкой.

— А это что у тебя? — спросила Ульянка, кивая на не совсем прилично оттопыренные шорты Степана.

— Не ого-го, дщерь моя, а ключ от врат церковных, — ответил Степан фразой из анекдота.

— А потом поп до храма доехал и обнаружил, что ключи дома забыл, — продолжила озорная Ульянка, подтверждая мнение Степана о том, какие анекдоты становятся известны детям и в тринадцать лет, и даже раньше.

— Слушай, Уля, давай-ка со мной, — Степан вынул из кармана бутылку пива и вручил ее Ульянке. — Ваша вожатая поручила отнести в столовую это и еще кое-что. Так что мы сейчас походим по лагерю, соберем это «кое-что» в самых неожиданных местах, а бутылку ты неси без палева, будешь потом рассказывать всем, как по лагерю с бутылкой пива рассекала.

Степан понимал, конечно, что, отправляя его за пивом и надеясь на его рассудительность, Ольга не имела в виду, что он вручит бутылку тринадцатилетней девочке и будет так разгуливать с ней по лагерю, — но Степану просто было весело, особенно после того, как он встретил Ульянку.

Войдя в библиотеку, Степан и Ульянка немного постояли перед девочкой-библиотекаршей, дожидаясь, когда та обратит внимание на Ульянку с бутылкой.

— Ты вообще уже! — наконец начала библиотекарша, а Ульянка фыркнула и покосилась вверх на Степана.

— Это мне вожатая дала, — немного погрешила против истины Ульянка.

Степана вдруг чуть не скрутил хохот, добавил «Нет, это мне вожатая дала» он про себя, а рассмеяться мог бы и вслух.

— А ты муку нам давай, — наконец предложил Степан.

— Да пожалуйста, — проворчала библиотекарша и действительно вскоре притащила откуда-то небольшой пакет муки.

— «Ва-банк» смотрела? — спросил Степан Ульянку, когда они с мукой и бутылкой пива дошли до площади. «Вы всегда держите деньги в корзине с грязным бельем? — Да, естественно! А мармелад и зубной порошок — в носках, а вы нет?» Вот это мне и напоминает наш с тобой квест по нахождению муки в библиотеке. А теперь, Уль, мы идем к юным техникам за сахаром.

— Хочешь, я тебе насвищу? — предложила Ульянка и действительно очень неплохо изобразила всем известную мелодию из «Ва-банка».

Под такое музыкальное сопровождение они и дошли до здания кружков, подмигивая по дороге пионерам, у некоторых из них Ульянка даже поводила бутылкой пива перед носом.

Степану юные техники обрадовались, а на Ульянку взглянули с опаской, хотя надо бы было наоборот — Электроник даже усмехнулся, отправившись за мешком сахара.

— Уля, закрой-ка ушки, — сказал Степан, увидев, как ухмыляющийся Электроник тащит волоком пятидесятикилограммовый мешок сахарного песка. — Пацаны, вы, часом, не охуели?

— Мы бы отсыпали, да нам некуда... — растерянно пробормотал Шурик, про подземелья и как он там выхватил от Степана, Шурик не помнил, а вот как злой Степан запер его на всю ночь в подсобке, помнил хорошо.

— Еб вашу мать, — сочно сказал Степан, обхватил мешок как борцовское чучело и закинул его на плечо. Все-таки дедовщину в лагере он устраивать не стал, хотя и думал сначала заставить ботанов носить сахарный песок в столовую горстями. Но его ж после этого есть надо будет, песок, пусть и в виде торта.

— Ты ушки-то закрыла, Улька? — спросил Степан, когда они вышли на крыльцо.

— А я пиво в руках держала! — хитро ответила Ульянка. — И еще муку.

— Ладно, давай муку сюда.

— Тебе же тяжело будет, Стив.

— Буду плечо менять — отдам.

Но плечо Степану поменять не довелось: когда он притомился и поставил мешок на землю на середине дороги, его окликнула Лена.

— Тебе помочь? — спросила Лена.

Степан глянул на мешок, потом на Лену, которая на вид была и полегче мешка.

— Ты уже помогла, — с дружеской подколкой сказал Степан. — Повеселила.

Лена не приняла его шутки, зато Ульянка, которая уже уселась на мешок, фыркнула у Степана в районе кармана.

— Я могу за тележкой сходить, — чуть обиженно сказала Лена.

— Давай-давай-давай! — оживилась Ульянка.

— Да ладно, донесу я.

— Нет, давай! — Ульянка вскочила и даже ногой топнула. — Я хочу покататься на тележке! Я в аэропорту на пустой багажной тележке одна каталась, когда сюда летела, — прикольно!

— Тележка столько не выдержит, — строго сказала Лена.

— Да сколько она не выдержит, — отмахнулся Степан. — Улька даже с мукой и пивом чуть не в два раза легче этого мешка. А мешок я сам дотащу. Побалуй ребенка, Лен.

— Сам-то дофига взрослый, — немного надулась Ульянка, когда Лена ушла за тележкой.

— Да куда мне, — весело сказал Степан. — Это ты у нас девушка с бухлом.

Тележка оказалась довольно основательной, и на нее пошел и мешок, на который Ульянка уселась верхом — так Степан с Леной и двинулись через площадь, словно семейная пара с коляской. Степан толкал перед собой тележку, а Ульянка гудела какой-то маршевый напев, приставив к губам закрытую бутылку пива как духовой инструмент.

— А если б ее открыть, я бы на ней сыграть сумела, — заявила Ульянка, когда через полминуты ей надоела эта мелодия.

— Я тебе и слова подскажу, — пообещал Степан.

Мы за все хорошее против всей фигни!

По лугам некошеным чтобы шли ступни,

Чтобы миром правила правда, а не ложь.

Мы за все хорошее, нас не обманёшь!⁽¹⁾

— Почему мне кажется, что пару слов ты заменил? — хитро спросила Ульянка с тележки.

— Потому что ты не по годам развитый младенец, — ответил Степан, завозя тележку с Ульянкой к черному входу в столовую. — Вылезай уж из колясочки.

— Фигу! — ответила Ульянка. — Иди сам зови поварих.

— Я пойду… ну в смысле, мне пора… — подала голос Лена, одного Степана было достаточно, чтобы ее смутить, а уж Степан с Ульянкой были для любого чересчур, от них даже Алиса убежала.

— Да ладно, ты все равно уже замешана в наши темные дела, — весело сказал Степан.

— Я… ничего подобного!

— Мы спечем из всего этого большой-большой розовый торт! — замогильным голосом заговорил Степан. — И раскормим всех стройных пионерок до размеров гиппопотамов! И их юные прекрасные фигуры навсегда погибнут под слоем жира, крема и бисквита! Уахаха!

— Ууууу! — взвыла Ульянка, на задворках столовой уже был полумрак, и Лену они оба, похоже, напугали.

— Встретились два обормота, — сказала добродушная толстая повариха, которая с утра кормила Степана оладышками, а теперь вышла забирать у них двоих ингредиенты для торта, заслышав голоса на заднем дворе. — Хорошую девушку напугали.

— Это все она! — весело сказал Степан и даже указал на Ульянку пальцем. — Она распугивает от меня девушек — уже вторую обратила в бегство, и это только за сегодня.

— Сестренка твоя, что ли?

— Ну так, — согласился Степан, поддержать очередную легенду о себе он всегда был не прочь.

— Оно и видно. Два сапога пара, — кивнула повариха и глянула на Ульянку. — Эх, милая! Было б, о чем тебе беспокоиться. Девок у него еще сколько будет, вон он какой: геройский парень, гвардейская стать. А ближе тебя и мамки вашей все равно ему никто никогда не будет. Тележку оставьте, наша это.

1) Неподцензурный Шнур: https://www.youtube.com/watch?v=tuLvUhfX-E4

Вернуться к тексту