Одиножды один (гет)

Слушаю, да! Алё!

Что за шутки с утра?

Я? Почему удивлен?

Я даже очень рад.

(с) Визбор

Господин Кротов любил слегка не соответствовать своей должности управляющего большим фондом прямых инвестиций. Вернее, в профессиональном смысле он соответствовал своей должности более, чем на сто процентов, и уже в сорок лет Кротов получал больше приглашений в советы директоров, чем мог принять. И этой своей востребованностью и профессионализмом господин Кротов несколько легкомысленно пользовался, позволяя себе приходить на деловые встречи в джинсах и клубных пиджаках. Пухлый и бородатый, с добродушной улыбкой и ясным взглядом голубых глаз, Степан Кротов был не так уж и похож на бизнесмена и финансового воротилу, и эту непохожесть он в себе лелеял как свидетельство, что его таланты позволяют ему не вписываться в деловые стандарты.

А еще господин Кротов иногда позволял себе мальчишеские выходки. Вот и теперь, будучи приглашен на закрытую конференцию для промышленников и чиновников, Кротов познакомился с посаженным рядом с ним новым замминистра и довольно скоро начал обводить глазами зал, надеясь найти своего университетского товарища, чью фамилию он видел в списке приглашенных. Но, прежде чем Кротов нашел того, кого искал, он наткнулся взглядом на рыжеволосую женщину лет сорока пяти и удивленно схватил себя за щеку.

— Черт меня подери! — с тихим восхищением сказал господин Кротов, припоминая, что памятной ему фамилии он в списке приглашенных не видел — но разве увидишь такую женщину под девичьей фамилией спустя столько лет?

Степан Кротов встал со своего места, но не пошел прямо к той, в ком он подозревал свою знакомую, а начал подкрадываться сзади. Конечно, могла случиться и ошибка — ведь девочку, которую он помнил, отделяло от стоявшей к нему боком женщины больше тридцати лет. И волосы у нее, конечно, теперь были крашеные, не могла она дожить почти до пятидесяти совсем без седины — так что не совсем обычный цвет волос не был доказательством. Но острый носик, но янтарные глаза…

— ДваЧе, — с ехидством шепнул Степа в левое ухо, подкравшись со спины, и тут же спрятался за правым плечом. — Алечка, это я.

Алиса опять попалась на его штучки — она резко повернулась налево, потом вынужденно развернулась еще на 180 градусов, и наконец столкнулась почти нос к носу с ухмыляющимся Степой Кротовым — таким же высоким и голубоглазым, только куда более широким и беззастенчиво седобородым.

— Степа! — вскрикнула Алиса и повисла у него на шее. — Неужели это действительно ты?

Крепкий Степа Кротов слегка подкинул Алису своими могучими руками и аккуратно поставил ее обратно.

— Вы уж извините нас, — господин Кротов одарил светлой обезоруживающей улыбкой собеседников Алисы, о которых она совсем забыла. — Я подругу детства встретил.

— Ну конечно, Степан Михалыч, о чем разговор, — сказал заместитель губернатора, который Кротова знал уже больше десяти лет. — Вот, познакомьтесь, кто не знаком — Степан Кротов, виртуоз финансового рычага. Как он отыскивает среди мертвых компаний те, которые еще могут воскреснуть — это уму непостижимо. Но привередлив, это ты, Василич, учти — что угодно ты ему не продашь, чтобы он тебе из говна конфетку сделал.

— Ну так понятное дело, ткать из лунного света никого не заставишь, — согласился некий Василич, мэр крупного промышленного города. — Рад познакомиться, Степан Михайлович, я вас по рассказам Белова с очень хорошей стороны знаю.

— Взаимно, Андрей Васильевич, — ответил господин Кротов, подсмотрев на бейджике имя «Василича». — Передавайте поклон Вадиму Антоновичу — скажите, вспоминаю его, как солдат любимого командира.

Разговор, остановленный мальчишеской выходкой господина Кротова, снова оживился и пошел уже теплее, с шуточками и воспоминаниями, и в процессе этого разговора можно бы было и взять кого-нибудь «тепленьким» ну или хотя бы информацией нужной разжиться, особенно если бы Алиса Степану подыграла: посмеялась бы с развеселившимися мужиками, постреляла бы глазками. Но господин Кротов не получил от Алисы такой поддержки, он как-то ощущал локтем, в который Алиса вцепилась, что другого она от него ждет. И господин Кротов, внутренне вздохнув, понемногу выпал из разговора, а потом весело шепнул в рыжие волосы у своего плеча:

— Ну что, Двачевская, снова прогуляем общественное мероприятие?

Мы приходим в этот мир как боги,

Без сомнений, с олимпийской хитрецой…

(с) Дольский

Последнее время господину Кротову снились сны, которые он с грустной улыбкой называл «стариковскими». От природы здоровый и физически сильный, Степан Кротов до 37 лет здоровьем своим занимался только в том смысле, что старался не напрягаться без нужды и не мотать себе нервы. Поэтому к 37 годам стал Степан Кротов одышлив, пришлось ему сначала лечить на правой ноге начинающуюся подагру, потом он пару месяцев промаялся с левым коленом, в котором ни с того, ни с сего надорвалась крестообразная связка, потом стало побаливать перетрудившееся правое колено… И когда во сне Кротов легко шел или бежал на здоровых ногах, он порой сквозь сон этому удивлялся, как удивляются старики.

Вот и теперь, пружинисто спрыгнув со ступеньки автобуса перед приоткрытыми воротами пионерского лагеря, Степан понял, что ему снится сон и глянул вниз, на свои ноги и руки.

Одет во сне Степан был в довольно новые брюки, похожие на те, которые они с матерью купили на вырост в универмаге на закате советской власти, да так потом их Степан и не поносил, вымахав за одно лето, но размером брюки сейчас были побольше, не десятилетнему пацану иметь такие крепкие ляжки. Руки свои Степан нашел несколько костлявыми, видно было и косточки, и венки, как в старших классах. Степан обхватил себя за плечи, словно поежившись, и нашарил на себе немного жесткую футболку, чуть более тесную, чем он носил даже в молодости — в сорок-то лет футболки господина Кротова напоминали короткие балахоны. Но здесь, во сне, прятать Степану было нечего, живота у него совсем не было, и выглядел он почти как атлет: борец или штангист. Так Степан определил свой возраст лет на 16-17 — помнил он, как в старших классах к ним в школу пришел толковый, но требовательный физрук, и хорошенько согнал жирок с будущего золотого медалиста и студента МГУ Степы Кротова.

Пока любивший точность и порядок даже во сне господин Кротов занимался самосозерцанием, из приоткрытых ворот пионерского лагеря вышла ладная голубоглазая пионерка с удивительно длинными и толстыми золотыми косами, и этот факт Степан тут же отметил, не настолько уж он был занят собой.

«Исполать тебе, добрый молодец!» — мысленно сказал Степан вместо пионерки и пошире развернул свои немалые плечи.

— Ты новенький? — спросила Степана пионерка вместо «исполати».

— На старенького буду, — тут же ответил Степан и резко сократил дистанцию. — Степа. А тебя как?

— Славя.

— Мирослава?

— Нет, Славяна.

— Отлично, — сказал Степан и шуточку про небесно-голубые глаза Славяны и новый смысл песни Кинчева пошутил про себя — может, в советских пионерлагерях и слушали Кинчева, но не песни 2000ых годов же.

— Да что ты улыбаешься, ты же, наверно, багаж свой в автобусе забыл.

— Я налегке, — ответил Степан и подхватил симпатичную пионерку под локоток. — Идем, поможешь мне устроиться.

— Тебе к Ольге Дмитриевне надо, это наша вожатая, — чуть растерянно сказала Славя, все-таки ее такой напор немного сбил с толку. — От площади налево, домик с кустами сирени.

— А мне пора, у меня еще дела, — сказала Славя более игриво, чем собиралась, когда Степан уже довел ее до середины площади.

«Эх, пережал! — с азартом подумал Степан, глядя на удаляющиеся стройные ножки, лишь слегка прикрытые юбочкой до середины бедра и белыми гольфиками. — А ведь если пионерская летняя форма была такая, то я многое потерял!»

Степа Кротов когда-то тоже носил пионерский галстук, даже целых два года — а потом Советский Союз распался, и летней пионерской формы Степа так и не увидел, только читал про нее в повестях Крапивина. Но у Крапивина все больше про худеньких мальчиков с тоненькими ногами, а Степу никогда не интересовали ни мальчики, ни тоненькие ноги.

Тем временем сон господина Кротова продолжался, и в нем Кротов не торопясь шел по аллеям мимо небольших домиков, в которые было бы затруднительно вогнать даже монументальную двуспальную кровать господина Кротова — уж на прикроватные тумбочки и длинную лавку у изножья точно не хватило бы места. Господин Кротов благосклонно просмотрел устроенное для него представление, в котором хипповая пионерка с фиолетовыми волосами покраснела при виде его молодецкой стати, а потом была обращена в бегство забавной рыжей девчонкой, сунувшей ей кузнечика под нос. А потом господин Кротов получил мячом по спине.

Судя по силе удара, мяч был уже на излете — в молодости лентяй Степа играл в футбол на позиции вратаря и прекрасно знал по себе, как может пробить с близкой дистанции даже сухопарый длинноногий паренек. Так что в злом умысле господин Кротов никого не заподозрил: он в два шага нагнал отскочивший мяч и ловко подкинул его себе в руки — вместе с молодым телом к Кротову вернулись и старые навыки обращения с мячом. Кротов повернулся к дорожке, намереваясь кинуть мяч пацанам, которые наверняка уже за ним бегут, и вместо пацанов увидел на дорожке фигуристую рыжеволосую девушку, в пионерской юбочке и гольфиках, только белая рубашка на ней была не застегнута, а завязана узлом под довольно большой грудью — и Степан сообразил, что лифчика под этой рубашкой нет.

«Святый апостоле Павел, — тут же покаялся господин Кротов. — Прости меня, дурака, что опять разномыслил с тобою. Ведь говорил ты нам: «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим». А я вместо честной супружеской жизни возился с этой розничной сетью четыре вечера подряд. Вот и снятся мне теперь за это пионерки без лифчика».

— Челюсть с пола подбери, — сердито сказала пионерка Степану, недовольная тем, как пристально и нагло он ее разглядывает.

Вместо ответа Степан посмотрел себе под ноги и шутовски развел руками.

— Вы клевещете на себя, мадмуазель, — с ухмылкой сказал Степан. — Вы еще не в том возрасте, чтобы от столкновения с симпатичным юношей у вас выпадала вставная челюсть.

— Это ты, что ли, симпатичный?

— А то! — согласился Степан. — А еще обаятельный и неотразимый.

Степану смолоду удавалось очень многое, Бог его не обидел ни силой, ни умом, и был Степан потому в молодости самоуверенный и наглый, компенсируя нахальством отсутствие у него тех достижений, до которых он тогда просто не дорос по возрасту. А теперь, когда жизнь его удалась, в его воспоминаниях отсвет его нынешнего успеха падал и на его прошлое — господин Кротов был уверен, что и старшеклассником он уже был завидным женихом и всегдашним хозяином положения.

— Степа, можно Стив, — представился Кротов и протянул ершистой пионерке руку, как пацану, и даже его молодая привычка протягивать руку практически тыльной стороной вверх к нему вернулась.

— Алиса.

— Гостья из будущего?

— Вот счас как дам!

— Ну ладно, тогда это я гость из будущего. Если быть точнее, из 2019 года. Не подскажешь, в который год меня занесло?

Господин Кротов давно уже знал, что проще всего обманывать людей, говоря им правду. А потом, когда дойдет до последствий этой правды: «Ну мы же вам говорили… вот и в договоре записано…»

— Ну и что там, в будущем? — поинтересовалась Алиса, развлечений в пионерлагере было немного, и приходилось организовывать их себе самой, только после этого многие начинали от Алисы бегать. А вот этот Степка, похоже, не побежит, да и развлечет.

— Ну, как положено, банды мутантов гоняют по радиоактивным пустошам…

— То-то я смотрю, какой ты гладкий.

— Прибыл на откорм и поправку здоровья. Идем, покажешь мне тут домик с сиренью и вожатой.

— Неее, — разочарованно протянула Алиса. — Туда я с тобой не пойду.

— А куда?

— Что куда?

— Куда ты со мной пойдешь? В кафе «Мороженое», под венец, на нудистский пляж? Готов рассмотреть все варианты.

— Дурак! — крикнула Алиса, вырвала у Степана мяч из рук и убежала.

— Лучше бы, конечно, «дурашка», — с усмешкой сказал Степан и направился дальше, искать домик с сиренью.

Вожатая оказалась милой студенточкой из провинциального ВУЗа, но и остальные обитатели лагеря вряд ли метили на физтех да в ФОПФы-топоры, а вожатая хотя бы была поближе господину Кротову по возрасту. Поэтому Степан присел вожатой на уши, заодно разузнав по приметам времени, что сон его разворачивается во второй половине 1980ых — про «перестройку» и «гласность» здесь уже слышали.

Господин Кротов умел немного управлять своими снами: в тех редких случаях, когда ему снился драматичный сон и события разворачивались не так, как хотелось бы, господин Кротов начинал просыпаться, и его пробуждающийся мозг менял сюжет на более приятный — после чего господин Кротов засыпал обратно и досматривал сон уже по своему сценарию. И вот сейчас господин Кротов досадовал на то, что перейти со студенткой Ольгой на ты ему во сне ничуть не проще, чем было перейти на ты со своим школьным историком, приятным умным парнем, пришедшим учить десятиклассника Степана сразу после окончания МПГУ. При этом сама Ольга называла его Степой и на ты — господин Кротов всегда думал, что он выше подобных условностей и легко переходил на ты со многими, но, в конце концов, кто кого должен величать по отчеству — студентка управляющего директора или наоборот? Спящему мозгу господина Кротова давно пора было это как-то исправить, но ничего не исправлялось — ровно до того момента, когда вожатая сказала Степану, что ночевать он будет в одной с ней комнате.

«Да черт возьми, я же вроде немного про другое, — пожаловался господин Кротов самому себе на свое разгулявшееся подсознание. — Ладно, я все уже осознал и встал на путь исправления: завтра суббота, и, как проснусь, мы с женой поваляемся в кроватке — и покувыркаемся тоже».

Тема совместной ночевки с вожатой развития не получила, и Ольга проводила Степана в столовую, при виде которой Степан чуть не пустил ностальгическую слезу от концентрации советскости. В детстве Степан вместе с бабушкой ходил на овощную базу за сахаром и консервами, которые там можно было купить без обычных в конце 1980ых талонов, и у входа на овощную базу часто обедал в той же столовой, где обедали шоферы. Да что там говорить, и студенческие столовые в МГУ в 1990ых годах еще сохраняли некоторые советские черты. Но все же столовая пионерлагеря «Совенок» в этом смысле крыла все виденные Степаном советские столовые как бык овцу. О, эта толкотня на раздаче! О, липкие подносы и жидкое пюре! О, пахнущая мокрой тряпкой кухня!

Пока господин Кротов предавался воспоминаниям о детстве, которое, как он всегда говорил, было счастливым несмотря ни на каких большевиков, вожатая каким-то образом умудрилась остановить Алису, не расставаясь при этом с подносом в руках.

— Двачевская, как ты одета? — гневно сказала вожатая, хотя Алиса была одета ровно так же, как и ходила по лагерю.

— А как я одета? — недовольно и нахально ответила Алиса.

Степан еще раз глянул на подвязанную под пышной грудью рубашку на голое тело и решил вступиться и воспрепятствовать скандалу.

— А мне нравится, — заявил Степан, подойдя сбоку к упершимся друг в друга взглядом Алисе и Ольге. — Возбуждает… аппетит. Мне, пожалуйста, две порции и еще фоточки по почте пришли.

— А, к черту тебя! — чуть покраснев, сказала Алиса и довольно ловко заправила и застегнула рубашку, никакими видами Степана не побаловав.

— Степан, как ты себя ведешь! — возмутилась Ольга, когда Алиса убежала за подносом и ужином.

— Ольга Дмитриевна, если смотреть на ситуацию прагматически, то мадмуазель Двачевская только что без скандала привела себя в порядок, — твердым деловым тоном сказал господин Кротов, и Ольга на минуту почувствовала себя перед ним как в горкоме партии. — То есть вы добились своего, а я вам помог.

С этими словами господин Кротов пошел искать себе место, которое долго не находилось, и постепенно господин Кротов начал склоняться к тому, чтобы расчистить себе место бессмертными словами Раневской «пионэры, идите в жопу!» — и в этот момент его потянула за руку маленькая шебутная девчонка, которая недавно на глазах у господина Кротова пугала кузнечиком мирную девочку-хиппи.

— Новенький, садись сюда! — пригласила девчонка.

За то время, пока Кротов ставил поднос, отодвигал скамейку и садился, девчонка успела пригласить его поиграть в футбол, спросить, когда он приехал и какой он класс закончил, и господин Кротов только добродушно усмехнулся такой женской болтливости — по чести сказать, он и не знал, на какой вопрос ему отвечать, да и нужно ли.

И тут господин Кротов заметил, что с его тарелки пропала котлета.

— Позвольте, здесь стояла моя ладья, — с усмешкой сказал господин Кротов. — То есть лежала моя котлета.

— В большой семье рта не разевай! — довольно заявила рыжая девчонка, с трудом выговаривая слова набитым ртом. — Отвернулся — и нет котлеты!

— Деточка, а ты не лопнешь? — уже более серьезно сказал господин Кротов, такого его взгляда обычно было достаточно, чтобы много кто замолк и не отсвечивал.

— Ну, так неинтересно, — сказала «деточка», быстро дожевав. — Ладно, сиди, я тебе сейчас еще принесу.

Так перед господином Кротовым появилась вторая тарелка, с новым гарниром и новой котлетой.

— Благодарствую, — сказал господин Кротов и представился. — Степа, можно Стив.

— Ульянка.

Господин Кротов питался в хороших ресторанах, и столовый этикет давно стал его второй натурой, так что он отнюдь не собирался накалывать котлету на вилку и от котлеты откусывать, а потом спихивать котлету с вилки пальцем, чтобы зачерпнуть той же вилкой пюре. Господин Кротов вилкой отломил от котлеты кусок, из-за твердости котлеты хорошенько на вилку нажав — и вместе с куском котлеты отрезал кусок сороконожки, которую Ульянка пихнула под котлету.

Безусловно, в ресторанах, где бывал господин Кротов, не сервировали с котлетами сороконожек, и вообще господин Кротов давно привык к определенному уровню сервиса.

— Что за черт! — сердито сказал господин Кротов, Ульянка расхохоталась, а господин Кротов швырнул в нее извивающуюся разрезанную сороконожку.

Конечно, Ульянке за ее проделки нередко насовывали гусениц за шиворот, и летело в нее порой всякое, от снежков до учебников, но движение господина Кротова и выражение его лица были совсем другими. Так, пожалуй, в старые времена рассерженный барин швырял в лицо половому плохо приготовленное блюдо — надменно скривив губы и презрительно отмахиваясь движением барственной руки. Так что смеяться Ульянка перестала, и сидевшие рядом тоже затихли — от этого Ульянке стало еще обиднее и захотелось уже разреветься.

— Черт знает что! — выплюнул господин Кротов и вышел прочь из недостойного его общества.

Первой мыслью господина Кротова, быстро и сердито идущего по дорожкам пионерлагеря, было найти какой-то магазин или кафе и купить себе нормальной еды — пройдя пару сотен метров, господин Кротов проверил свои карманы, нащупал свой флагманский одиннадцатый айфон и вытащил под фонарем бумажник. В бумажнике лежали еще не существовавшие в конце 1980ых евро, столь же принадлежащие будущему купюры Банка России и несколько американских двадцаток.

Степан Кротов, конечно, знал, как в Советском Союзе надо было менять доллары на рубли, и на сколько хватило бы немалой для советского человека суммы в 120 долларов. Но фарцовщики определенно не стали бы ошиваться вокруг затерянного в глуши пионерского лагеря — а потом тот же здравый смысл подсказал Степану, что никаких «чипков» и «комков» в лагере тоже нет, и даже за советские рубли он здесь ничего не купит.

Степан дошел до площади, с которой он уже более-менее ориентировался, посмотрел на забавный памятник, изображающий фейспалм, и сам немного посидел на лавочке с похожим фейспалмом, усмехаясь своему положению. После Степан подумал, что могло бы ему присниться и хорошее кафе рядом с пионерлагерем — Степан даже сходил к воротам и убедился, что за воротами — все та же пустая дорога, на этот раз темная. Упрямый сон все никак не желал изменяться под желания Степана, и наконец Степан решил вернуться в столовую, около которой уже была темнота и пустота, — и словно на заказ ему в этот момент повстречалась Славя.

— Что ты так на Ульянку рассердился? — немного обеспокоенно спросила Славя. — Она же не со зла.

— Да ладно, — отмахнулся Степан, человек он был не злой, просто черствый, и то, что он Ульянку обидел, не пришло ему в голову даже сейчас. Он много кого в своей жизни обижал, проводя реструктуризацию убыточных компаний, и чужие обиды не задевали его сердце — но и своих обид он на сердце не держал. Если нужно было поставить кого-то на место, то мстил, но не будет же он мстить маленькой девочке. — Продукты только переводит, аж жалко.

Такой ответ Славе понравился: она была девушка домовитая и рачительная, порцию свою в столовой доедала до конца и очень не любила, когда младшие пионеры начинали перебрасываться хлебом. В семье у Слави хлеб никогда не выбрасывали, ее дед и бабка еще помнили военный голод и к продуктам относились с почтением.

— Идем, покормлю тебя, ты же совсем не поужинал, — участливо сказала Славя. — У меня от столовой ключи есть, — Славя плавно провела рукой по карману и немного обеспокоилась. — Дома забыла, наверное. Подожди меня у столовой, Стёп, я быстро сбегаю.

Степан, дойдя до столовой, собирался развалиться на ступеньках короткой лестницы, сев на нижнюю и опершись локтями на верхнюю, но у дверей уже кто-то стоял, тщетно пытаясь открыть их без ключа.

— Что стоишь, ловелас? — окликнула Алиса Степана от дверей столовой. — Помоги лучше.

— Чего делаешь-то? — лениво сказал Степан и все-таки развалился на лестнице.

— Дурак, что ли? Дверь я собираюсь открыть. Булок с кефиром хочу.

— А, не напрягайся, — предложил Степан, сам-то он никогда не напрягался без необходимости. — Сейчас Славя придет и откроет.

— А ну ее, товарища помощницу вожатой! — сердито ответила Алиса и спрыгнула с крыльца в темноту, а Степан, конечно же, даже не обернулся и дождался Слави, не меняя позы.

Так же уверенно, но куда менее расхлябанно Степан уселся и в столовой, ожидая, пока Славя подаст ему ужин, и та принесла ему небольшую горку булок и три треугольных пакета с кефиром. Степану понравилось смотреть, как ладная и ловкая Славя несет ему еду и расставляет все на столе. Да и Славе спокойный и основательный Степан понравился, и она совсем не досадовала на то, что он себе даже стакан не взял, все-то ему подай — Славин отец и Славин дед так же приходили и садились за стол, а готовили и накрывали на стол в ее семье всегда женщины.

Ел Степан с аппетитом, но аккуратно и не жадно, двигался чуть медлительно и немного с ленцой, но булки и кефир исчезали со стола оперативно, а Славя просто сидела напротив и на Степана смотрела, чем нимало его не смущала.

— О, сова! — прислушался Степан, уговорив очередную булку и запив.

— Филин, — поправила Славя с улыбкой.

— Да, правильно. Молодец. Любишь сов?

— Люблю. Многие боятся, когда сова ухает, а мне нравится. Там, где я живу, даже полярные совы бывают — знаешь, они кричат как будто каркают, только тише, чем вороны, и куда реже.

— Это как белка кричит, что ли?

— А ты слышал, да? — оживилась Славя. — Мне здесь часто и не верят даже, что белка может и каркать, и щебетать — чтобы услышать, нужно в лесу тихо ходить, а еще лучше посидеть, помолчать.

Так Степан поужинал хоть и без мяса и рыбы, но зато в тишине и с приятным разговором, а потому после еды стал благодушен и решил налаживать с людьми контакты.

— А еще булки есть? — спросил Степан, вставая и направляясь в ту сторону, откуда Славя принесла еду. — И пакетик бумажный хорошо бы.

— Ты что, не наелся? — рассмеялась Славя ему вслед.

— Да дело в том, что видел я тут, пока тебя ждал, один молодой растущий организм, который безуспешно пытался взломать дверь, чтобы добраться до булок…

— Это Ульянка, что ли?

— Ну почти.

— Тогда Алиса.

— Правильно. Вот, собираюсь отнести ей булок, а то она, чего доброго, все же высадит после нашего ухода эту дверь.

— Давай провожу тебя, в темноте-то.

— Да не надо, а то она будет думать, что я ее заложил. Глупо, конечно, но люди уж такие, какие есть. Просто скажи, как ее искать.

— Там багульник рядом у их домика, — припомнила Славя. — Хотя в темноте-то не разглядишь. Крайние к пляжу они. И да, у них пиратский флаг вместо занавески, в окно хорошо видно. Слушай, Стёп, не злись на Ульянку.

— Да не злюсь я, — улыбнулся Степан. — Просто думаю, что делать, если она еще раз какую такую дурь выкинет. Бить нельзя, а пугать не хочется.

— Я к тому, что они с Алисой вместе живут.

— Аааа, — протянул Степан, — это хорошо, что ты мне сказала. Пойду еще булок тогда возьму.

Домик с Веселым Роджером вместо занавески Степан нашел быстро.

— Тук-тук-тук, — громко сказал Степан, — это Дедушка Мороз. Пришел спасать вас от недостатка булок в организме.

Дверь Степану открыла Ульянка и не очень-то ему обрадовалась.

— О, еще один молодой изголодавшийся организм, — дружелюбно сказал Степан. — На, возьми-ка булочку.

Алиса тоже вторжению Степана была не рада, и, к некоторому удивлению Степана, выручила его Ульянка, сразу начав с ним болтать и утягивать себе булочки.

— Слушай, ты чего на меня так разозлился-то? — спросила Ульянка, жуя уже вторую булочку.

— Голодные мужчины злы и частично лишены разума, — наставительно сказал Степан Кротов. — Помнишь, как в сказке говорится: «Ты меня сначала накорми, спать уложи, а потом уж расспрашивай».

— На это можешь даже не рассчитывать, — вступила наконец в разговор недовольная Алиса.

— Окей, Двачевская, на расспросы от тебя я рассчитывать не буду, — тут же отозвался Степан, а вот у Ульянки вопросы, конечно же, были.

— А тебя правда Стив зовут?

— И по полному праву. Stephan и Steven — это одно и то же имя.

— И Степашка тоже, — ввернула Алиса.

— Каркуша, ты ли это? — тут же распахнул Степан свои гостеприимные объятия, и Алиса даже выставила вперед руку, чтобы его остановить.

— Ты за границей жил, что ли? — заинтересовалась Ульянка.

— «Сеня, а ты Софи Лорен видел? А Кока-Колу пил?»

— Да ну тебя, я ж серьезно.

— Бывал, — кивнул Степан, он без нужды не врал, да и уверен был пока что, что все окружающее ему снится — а зачем, да и кому, врать во сне? Не самому же себе.

— Ну и как тебе там?

— Колбасы там больше, — в духе времени ответил Степан, — и люди живут побогаче. Но наши девушки все равно самые красивые. Давайте-ка я вас, красавицы мои, из своего фоторужья щелкну.

Степан достал свой айфон и сфотографировал сначала Ульянку, которая скорчила в камеру рожицу, а потом немного недовольную Алису.

— Ну и когда фотографии будут? — спросила торопливая Ульянка, и Степан передал ей айфон.

— Вот, любуйся, — предложил Степан и сел рядом. — Одна секунда — и фотографии у меня есть.

— А мне?

— А вот это вопрос на миллион, — развел руками Степан. — Компьютер нужен, с большой памятью и хорошим монитором. И провод вот под этот разъем, а таких нигде не достанешь. Технологии будущего.

— Жадина ты, — сказала на это Ульянка, которая поняла только то, что ей не собираются давать фотографию, на которой она прикольно получилась, а тут и Алиса не смогла справиться со своим любопытством.

— На кнопочку вот эту на экране нажми, — сказал Алисе Степан, с некоторым трудом изымая у Ульянки айфон и усаживая ее к себе на колени.

Степан Кротов обладал счастливым умением жить моментом и не портить себе удовольствие от настоящего мыслями о прошлом или о будущем, и потому чувствовал себя так, словно он и действительно фотографируется на память с Ульянкой, а потом все-таки и с Алисой. Господин Кротов был серьезный человек и примерный семьянин и не сиживал так с молодыми прелестницами уже почти четверть века — и господин Кротов все же подумал про себя, что уж и не посидит больше так никогда: молодых прелестниц, с его деньгами, он мог собрать сколько угодно, они бы ему и спели, и сплясали, и что угодно, да только за деньги — это совершенно не то.

— Как у вас, девушки, соседи — не скандальные? — поинтересовался Степан. — Если мы тут в ночи немножечко споем, Визбора хотя бы — они жаловаться не будут?

Петь для Степана Алиса не хотела, хотя Ульянка даже ее попросила — и ничего хорошего из упрямства Алисы не вышло. Попев с девушками бардовские песни, господин Кротов размяк бы душой, вкрадчиво прочитал бы для них Визборово «Сорокалетье», привычно обращаясь этими стихами к своей любимой жене-ровеснице, с которой он прожил больше половины жизни, и пошел бы полежать под звездным небом на берегу реки, да там и заснул бы. Но новый мир не хотел прогибаться под господина Кротова, и господину Кротову тут же захотелось его прогнуть.

— Ладно, тогда будут сольные выступления, — энергично сказал Степан и с молодым задором отжег «Заблудившийся трамвай» Гумилева, которому не нужна музыка, достаточно и того, как поет стих. Часть катренов Степан позабыл и пропустил, но от этого печальная тема Машеньки Кузьминой-Караваевой прозвучала только сильнее, что было опасно для девичьего сердечка.

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковёр ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравьи

Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить!⁽¹⁾

— Так, девушки, — бодро продолжил Степан, не давая девушкам опомниться, — с вас кипятильник и печенюшки, и чая мне отсыпьте. Я пошел налаживать контакты. Кипятильник завтра верну, а остальное сами понимаете.

Кипятильник у девушки Ольги, с которой Степан поселился в одном домике, конечно же, был, но на этот вечер Степану нужен был свой, чтобы Ольга поняла, что так даже вопрос не стоит — будут они в полночь пить чай или не будут.

Когда Степан не появился в домике после отбоя, Ольга собралась его отчитать, даже не зная о том, что он и ее помощницу уже подбил на нарушение режима и, беззаконно проникнув в столовую, в данный момент расслабленно ужинает и беседует о животных и природе. Но чем дольше Степан не появлялся, тем больше Ольге казалось, что предложить ему поселиться в одном с ней домике было плохой идеей. Степан, конечно, не был хулиганом, и опасаться его девушке было незачем, он даже ершистым не был, какими часто бывают волевые подростки, тяготящиеся рамками, в которые их загоняет общество. Степан ничем не тяготился, потому что многого не замечал и не считал нужным замечать, в нем была самодостаточность и уверенность в себе, и Ольга догадалась, что ее претензиям насчет несоблюдения режима он немного удивится, как если бы она предъявила их соседу по лестничной клетке, а потом пожмет плечами и, пожалуй, просто возьмет зубную щетку и полотенце и уйдет умываться.

На дворе был 1987 год, пионеры уже редко старались быть образцовыми пионерами, жалобами по комсомольской линии никого было особо не впечатлить, и даже на курсе у Ольги уже было несколько студентов, которые в комсомоле не состояли, потому что верили в Бога — вот и у Степана на шее Ольга заметила тонкую золотую цепочку и в принципе догадывалась, что на цепочке крест, как у ее бабушки. Ольга не собиралась ничего говорить, если Степан и на пляже будет с крестом на шее, даже не в память бабушки не собиралась, а просто кто его знает, как сейчас положено относиться к религии — вот в следующем году СССР собрался отмечать тысячелетие Крещения Руси. Хуже было то, что по своим однокурсникам-некомсомольцам Ольга знала, что новый призыв неофитов даже формального внимания не обращает на все те правильные советские слова, которым учат в педвузе, — у них, упрямцев, свои правила жизни, которые нужно изучать, чтобы с ними ладить.

Так что Ольга переоделась в свою короткую пижаму и решила лучше лечь спать и закрыть глаза на отлучку Степана, чем с ним спорить — а тут Степан и пожаловал с печеньем и кипятильником.

— Да ладно, будто я не знаю, зачем в летние лагеря ездят, — возразил Степан на замечание Ольги, что уже полночь и чай пить не время, и улыбка у него была не мальчишески-озорная, а отечески-спокойная, словно все происходящее его просто слегка забавляет, как много повидавшего человека, вспоминающего теперь молодость. — Ночью человеку нехорошо быть одному — еще Достоевский писал, в «Бесах», кажется.

Раз не получилось попеть под гитару и послушать, как для него поют красивые девушки, господин Кротов решил побаловать себя традиционным русским кухонным разговором, на каковой в реальности у него все не хватало времени — а вот в этом прекрасном сне времени почему-то хватает на все. Рассуждать об отвлеченных материях и вовлекать в беседу Степан Кротов умел, вот с кипятильником он обращался не очень ловко, отвык давно — и довольно быстро получилось так, что это уже Ольга заваривает ему чай и кормит его конфетами. А Степан твердо знал, куда держит путь в своих рассуждениях — и навел разговор на повесть Стругацких о Никите Воронцове, поставив вопрос о том, смог ли бы Никита, сиди он сейчас с ними третьим, доказать им, что уже неоднократно проживал свою жизнь и знает многое о будущем и о чужих судьбах.

Вместе Ольга и Степан припомнили многие подробности жизни Никиты Воронцова: Никита мог предвидеть большие события, как Вторая Мировая, но личные судьбы его знакомых имели несколько устойчивых вариантов, и Никита не знал точно, какой именно выпадет в очередной жизни. Никита порой пел своим знакомым песни, которые еще только должны были быть написаны в будущем — и Степан был рад узнать, что и Ольга уверена в том, что эти песни не могли не быть написаны, он просто поизводил ее немного вопросами, прежде чем согласиться, и заодно показал ей, что она не больше материалистка, чем Фома Аквинский.

Было уже, пожалуй, два часа ночи, но Ольге совсем не хотелось спать — она погрузилась в атмосферу повести о Никите Воронцове, и ей уже казалось, что не с пионером Кротовым она говорит, а с тысячелетним Никитой, замкнутым в многолетней петле времени и прожившим сотни человеческих жизней. Не по-пионерски умным и начитанным был ее собеседник, говорил и рассуждал он как взрослый, многое видевший и изрядно поживший на свете человек. Только грусти и безысходности Никиты Воронцова в нем не было, его воля и энергия еще не стерлись о время — Степан был доволен, весел и увлечен своей игрой.

— Ну вот, мы перепробовали все и убедились, что доказать свое предзнание я не смогу, — заключил Степан. — Критический разум нас уже не спас, но практический спасти еще может. Ты можешь мне поверить, что эту песню скоро напишет Кормильцев, но надолго спрячет ее в стол, или сердцем услышать его поэтический голос и узнать его.

Петь Степан не умел и не попадал в ноты, и «Крылья» Наутилуса он просто прочитал как стихи, попав ими не в ноты, а прямо в сердечко.

— Так ты не случайно обо всем этом говорил? — спросила Ольга, смотря на Степана потрясенными глазами, а он уже пересел к ней на кровать и обнял ее за плечи, так уверенно, что ей показалось, что никуда ей от своей судьбы не деться.

1) Полный текст: https://gumilev.ru/verses/467

Вернуться к тексту

Я даже закурю.

Ну, здравствуй. Прошло сто лет.

Сто лет прошло, говорю.

Я не спешу, нет.

(с) Визбор

Потолки рядом с конференц-залами больших дорогих отелей такие высокие, что их не замечаешь, словно небо над головой — и в январе господин Кротов предпочитал находиться под ними, а не под серым и неприветливым московским небом. Вот и теперь он с удовольствием развалился в кресле, весело поглядывая на Алису — она тоже присела, видно было, что к такому размаху она не привыкла.

— Вот ты, значит, какой был на самом деле, — сказала Алиса с небольшой насмешкой, уж очень внешне отличался этот вальяжный седобородый толстяк от молодого и статного парня, которого она помнила столько лет.

— А я всегда одинаковый, Алечка, — с довольной улыбкой ответил господин Кротов. — Люди, на самом деле, мало меняются — вот и ты не очень-то изменилась.

Господин Кротов, конечно, Алисе безбожно льстил — для Алисы с момента их встречи прошло больше тридцати лет. И молодость, и задорная красота ее с тех пор покинули, жизнь к ней была не столь добра, как к удачливому и одаренному Степану Кротову. На то, чтобы перебраться в Питер и дорасти до замглавы департамента в питерской мэрии, ей понадобилось куда больше сил, чем господин Кротов потратил на зарабатывание своих миллионов, а главным отличием было то, что Алиса принимала свой департамент культуры близко к сердцу: хлопотала о молодых музыкантах и художниках, помогала небольшим театрам, старалась сделать город лучше и всегда сомневалась в том, правильно ли она поняла это «лучше» и будет ли ее «лучше» действительно лучше для всех. А господин Кротов не знал таких терзаний, он просто подбивал P&L, успехи приписывал себе, неудачи считал случайностью, и свою работу воспринимал как игру: иногда азартную, иногда увлекательную, иногда пробуждающую жажду соперничества и первенства. Любимой присказкой Кротова со студенческих времен была «Не можешь посадить играющего — посади вистующего»: от господина Кротова доставалось не только тем, кто стоял на пути увеличения прибыльности купленных им компаний, но и «неполных товарищей» в его фондах Кротов без зазрения совести немного прокатывал, раскидывая под конец инвестиционного периода остаточные средства по так себе проектам, лишь бы срубить комиссионных. Греха в этом господин Кротов не видел: если кому-то не нравится, как люди следуют стимулам, записанным в контракте, то такому человеку нужно просто писать другие контракты.

— Ты ведь недавно вернулся из «Совенка»? — спросила Алиса, и в ее вопросе Степан услышал какое-то напряжение, но все же решил, что это отзвук тоски по молодости или женское беспокойство от того, что он теперь увидел ее такой, а меньше двух месяцев назад видел ее совсем юной. Ведь не может быть, чтобы случившееся не забылось и не потеряло своей важности за тридцать с лишним лет.

— Удивительное дело, Алечка, — покачал головой Степан. — Ведь год назад увидел бы тебя и не узнал бы. А сегодня — как молния вспыхнула. Даже не сомневался ни минуты. И того страннее, что, найди ты меня в том возрасте, в котором я был там, я бы тоже ничегошеньки не помнил. Грустно даже… у Гумилева стихи были такие, о деве-птице.

Нужный тон Степан взял случайно, но, что попал в сердечко, заметил — только здесь не «Совенок» был, а комфортный и привычный реал, в котором Степан Кротов был счастливо женат и вел спокойную размеренную жизнь. Он теперь читал стихи один, с усмешкой называл себя затворником и людей к себе слишком близко не подпускал. Это почти два месяца назад, когда его жизнь вдруг заложила резкую петлю сквозь время, он ненадолго отпустил вожжи — и ведь натворил же дел!

— Ну да грустить нам незачем, встретились ведь, — сменил тон Степан Кротов. — Я ведь многое помню как вчера: помнишь, как Ульянка с телефоном моим игралась? Даже в емейл потом, кстати, залезла и — никакого стеснения — вопросы задавать начала. «Что, — говорит, — такое аудитор?» А я возьми да ляпни, что это не женская профессия — это же только про мужчину незазорно сказать, что он на клиенте.

Алиса вдруг фыркнула, почти как тогда, а Степан глянул на нее с хулиганской улыбкой.

— Детей у тебя, Кротов, нет, вот ты и позволяешь себе такое.

— Я ж тебе так и говорил, — напомнил Степан. — И да, позволяю вот — без детей много что себе позволить можно. В отпуск махнуть с женой куда угодно и когда угодно. Или днем в выходные кровать поломать.

От такой откровенности Алиса даже закатила глаза, а Степан Кротов, похожий в кресле на огромного плюшевого медведя, озорно ей подмигнул.

— Ну не тебя же я буду стесняться, — пояснил Степан.

— Ох, и нахал же ты, Степа! — наконец нашла слова Алиса. — Прям точно такой, какой и был тогда.

— Ну а с чего бы мне меняться? — ответил Степан немного ехидно, словно напоминая, что его от их совместных приключений отделяют не десятки лет, а пара месяцев.

Звук на телефоне Степана был выключен, и только потому что он, рассказывая об Ульянке, достал из кармана телефон и будто показать хотел, что там Ульянка у него нашарила, — только поэтому к Степану прорвался звонок. Господин Кротов немного поморщился, провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху.

— Сереженька, — через полминуты ответил господин Кротов с какой-то страшной ласковостью, — что же ты, стервец, делаешь? Я для чего тебя, голуба, оставил вместо себя — для того, чтобы ты сливался как слюнтяй? Вот давай, поезжай теперь лично к Стельмаху. Скажешь ему: «Так и так, товарищ полковник, Степан Михалыч уехали, меня на хозяйстве оставили, а тут опять эти пидарасы…» Именно так и скажи, «опять эти пидарасы», Стельмах сразу поймет, о ком речь. Одни они у нас такие… неуемные пидарасы. То закону нас пытаются учить, то понятиям.

Дальше господин Кротов ничего слушать и ничего отвечать не стал, просто положил телефон вниз экраном на столик между креслами и скорчил Алисе веселую извиняющуюся рожу, даже руками развел.

— Вот что мне понравилось, когда я к вам попал, так это то, что этот маленький негодник меня целую неделю не беспокоил, — и господин Кротов весело указал на свой телефон. — Просто именины сердца.

И тогда Алиса вынула из сумочки и положила рядом на столик точно такой же айфон последней модели, на котором уже каким-то образом отразились прошедшие тридцать лет.

Вы снимали с дерева стружку -

Мы пускали корни по новой!

(с) СашБаш

Господин Кротов рассчитывал проснуться в своей широкой постели, а такие его расчеты сбывались всегда — он был человек добропорядочный и положительный. Но проснулся господин Кротов на узкой кровати в каком-то более-менее опрятном сарае — открыл глаза, увидел у противоположной стены, совсем близко, такую же постель, по которой можно было заметить, что в ней спала женщина — и тут же сел на своей кровати, вопреки своему обыкновению после пробуждения несколько минут полежать.

Нельзя во сне проснуться и увидеть тот же сон; да и без того мог бы Степан догадаться, что не спит, еще вчера ночью мог догадаться. Эротические сны — вещь порой приятная, но только во снах обычно никак не складывается, что-то мешает благополучному завершению: оргазм во сне не случится. А вчера, с молодым-то телом, с юношеским-то задором получилось все так, что и не надо лучше, и даже не один раз. Могли и пионерлагерь перебудить, Степану тогда на лагерь было пофигу, он себя не сдерживал и нарочно хотел, чтобы и Ольга полностью потеряла над собой контроль, чтобы в голос уже стонала и не могла ни сдерживаться, ни с ним ничего поделать не могла.

— Вот ведь накуролесил! — сказал господин Кротов и чуть не плюнул на пол. Нормально ведь прожил свою жизнь, даже праведно, и вдруг, в седые года… и тут Кротов задумался над тем, куда он попал. Морок ли какой им владеет, или понеслась уже душа по мытарствам, разлучившись с телом?

Молитвенное правило господин Кротов исполнял нерегулярно и не всегда внимательно, но в этот раз он молился истово, даже тропари пел и девяностый псалом читал — хорошо, что домик вожатой пионеры обычно обходят десятой дорогой, а то кто-нибудь мог бы и сильно удивиться. Не для пионерских лагерей такой репертуар, это не рок-музыка на дискотеке, это уже признак того, что серьезно поменялась власть.

Неизвестно, зачлись ли господину Кротову его молитвы во искупление грехов, но вокруг него ничего не изменилось — из чего господин Кротов сделал вывод, что в этом мире тоже «воскрес Бог», а что сейчас не «расточились враги его», так это потому, что пионеры Господу не враги, а просто малышня. Поэтому господин Кротов последовал совету Шерлока Холмса: все мистические объяснения своего положения отринул как невозможные, а оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, принял за правду — и заключил, что он действительно в собственном молодом теле попал в СССР конца 1980ых годов.

О себе Степан Кротов не беспокоился: руки и голова у него при себе, вокруг родная страна, и даже будущее ему известно. Беспокоился Степан Кротов о тех, кого он оставил в своем времени: о жене, о своих стариках-родителях. Он-то не пропадет, а, вернее всего, и поднимется скоро, в смутное время он не затеряется. Правда, опять начинать с нуля, только на этот раз одному… непонятно, для кого оно все будет — раньше-то Степан Кротов шел к успеху, потому что было, с кем его разделить. Но все равно горевал Степан о семье, а не о себе. Горевал, а весточки послать не мог, не мог уже больше ничем помочь, даже советом, как без него обойтись. «Даже завещания не оставил, все верил в свое здоровье и удачу», — покаянно подумал Степан, вот уж этот свой грех он переживал тяжелее, чем то, что черт его попутал и он соблазнил пионервожатую.

Господин Кротов взял в руки бесполезный в этом времени айфон и некоторое время записывал в одном документе всю информацию, которую должен был намного раньше оставить жене и отцу на случай своей неожиданной смерти. Пароли от счетов, список своих активов, простые советы, как ими управлять и кому можно доверить быть помощником. Этот файл никуда из айфона вытащить было нельзя, до появления usb и wi-fi оставалось еще лет десять, и поэтому Степан Кротов переписал написанное и на бумагу. Но основным доставщиком информации должно было стать время: через десять или пятнадцать лет Степан найдет того, кому можно доверить передать эти письма вскоре после его исчезновения в 2019 году и кто не проболтается и не спутает нити судьбы. А может, он и сам сможет тогда «найтись» и вернуться к семье — в один день постаревший телом почти на десять лет, а душой на все тридцать. Но об этом думать было еще рано — Кротов закончил с работой и встал на ноги.

— Вот я и осиротел в одночасье, — сказал Степан Кротов и крепко сжал зубы и кулаки. — Ну что же — будем жить.

Господин Кротов всегда хорошо держал удар — обычно по нему было и не сказать, что у него плохо идут дела или что его что-то беспокоит, да теперь и тело ему досталось молодое, с нервами, не потрепанными сражениями за большие деньги. А еще господин Кротов никогда не терял присутствия духа и чувства юмора — вот и сейчас он увидел оставленный для него комплект пионерской формы и усмехнулся.

— Это какое-то особое извращение — утром складывать для любовника пионерскую форму, — сказал господин Кротов вслух, пользуясь тем, что он все еще один. — До чего я довел девушку Ольгу, а-я-яй, какой стыд.

Ольга была легка на помине и появилась в домике, чуть только Степан надел свою форму и с неодобрением ее осмотрел — ни шорты, ни сандалии Кротов не жаловал даже в школьные годы. Увидев Ольгу, Степан улыбнулся и приложил палец к губам с самым заговорщицким видом, который должен был означать, что все случившееся в домике не выйдет за его пределы, и в лагере он будет изображать почти не знакомого с Ольгой юношу. Такой прием мог бы другую девушку и смутить, но Ольга легко приняла правила игры, обняла рослого Степана, закинув ему руки за шею, как девочка, и поцеловала его в губы, а Степан провел руками вдоль ее тела, постепенно спускаясь вниз.

— Вечером, — шепнула ему Ольга и чуть от него отодвинулась, разрывая объятия. — Давай хоть галстук тебе завяжу.

— Да мне и так сойдет, — махнул рукой Степан. — Завтрак я наверняка проспал, обед скоро?

Выйдя из домика вожатой, Степан прошел по тропинке совсем немного и свернул в сторону — между двух чужих домиков он снял пионерский галстук с шеи и повязал его себе на голову на манер банданы или пиратского платка — к счастью, галстук оказался необычно большим и для этого хорошо подошел, хотя с узлом и пришлось немного помучиться. И, конечно, вернувшись на тропинку, Степан почти сразу же столкнулся со Славей, которая на такое использование пионерского галстука взглянула с осуждением, она все-таки серьезно относилась к пионерским делам.

— Это я чтобы голову не напекло, — соврал Степан, он, конечно, мог обстоятельно разъяснить, за что он не любит большевиков и почему нужно откопать Александра Третьего, чтобы спасти Россию, но не перед обедом же — да и видел он прошлой ночью, чем заканчиваются долгие задушевные разговоры с противоположным полом. В прошлой своей жизни Степан таких разговоров избегал именно по этой самой причине и теперь тоже решил себя не искушать. — И шляпы, Славя, у меня нет, и панамы. Вот такая вот я шляпа.

— Из газетки шапку сверни, — посоветовала Славя. — Или газеты у тебя тоже нет? — а Степан в ответ только помотал головой.

Несмотря на прозвучавший горн, звавший пионеров к обеду, Славя убежала в другую сторону, а Степана и его новшества в пионерской форме у столовой ждал более теплый прием.

— Ну, Стив, ты даешь! — удивленно сказала Алиса, она не могла не оценить чужое молодечество. Сама она пионерский галстук носила, но обвязанный вокруг запястья, и внимание привлекало скорее отсутствие его в вырезе небрежно застегнутой рубашки, чем его положение.

— Что? — притворно удивился Степан и посмотрел на свои шорты. — Да, слушай, удивительная история: пока я спал, какой-то шутник радикально укоротил мои брюки.

— И разделал твои хромовые сапоги как Бог черепаху, — подхватила Алиса, указывая взглядом на сандалии Степана. — Ладно, идем питаться, оригинал.

Никакие перипетии судьбы не могли отбить у Степана Кротова аппетит: напротив, в минуту жизни трудную он любил хорошо и сытно порубать и потому в своем времени давно уже перевалил за 130 килограммов, что даже при его росте в метр девяносто и могучем сложении серьезный вес. В своем времени господин Кротов заказал бы, пожалуй, сначала буррату с помидорами, потом утиную грудку средней прожарки, с красным центром, и траппистский эль, потом бы заполировал сыром, орехами и сладким вином, проведя таким образом за едой добрых полтора часа, и почувствовал бы себя отлично.

Ничего подобного в пионерском лагере нельзя было достать даже за инвалюту, которая у господина Кротова вполне себе была. Но молодой голодный организм хорошо принял и котлету с пюре, и Кротов даже сходил к поварам за добавкой — прежде, правда, его нашла за столом Славя и водрузила ему на голову шапочку из газеты, пока вожатая не обратила внимания на пионерский галстук на его голове.

Галстук на голове Степана был не просто приколом или пижонством, а играл важную разведывательную роль: Степан собирался таким образом выяснить, будет ли Ольга смотреть в другую сторону, если он станет немного нарушать правила. Но шапочку из газеты, хотя она и мешала его задумке, Степан принял радушно.

— Премного благодарен, — сказал Степан Славе и ей весело подмигнул. — Садись с нами.

Вероятно, бестрепетно обедать с Ульянкой и Алисой мог только Степан, так что Славя приглашение не приняла, а Степан, когда она отошла, шутовски приподнял шапочку из газеты и поклонился сотрапезницам.

— Ради конспирации пират на время превращается в строителя коммунизма, — сообщил Степан.

А свою разведывательную функцию пионерский галстук на голове все-таки выполнил, просто уже после обеда: пионеры почти разошлись из столовой, Ульянке надоело смотреть, как Степан рубает, а Алиса все еще перебрасывалась с ним шуточками, когда их на выходе из столовой поймала вожатая.

— Ну, удачи, — ехидно сказала Алиса Степану и прошла дальше, а Степан спокойно остановился, не в его возрасте было бояться учителей и лиц, к ним приравненных.

— Подарить тебе нормальный платок? — спросила Ольга с улыбкой. — Есть черный, пойдет?

— Подари, — согласился Степан. — Давно же друг друга знаем.

Эта идея, выдать себя за давнего знакомого вожатой, по знакомству подселенного к ней в домик, пришла Степану по дороге к столовой, и, кажется, Ольга его идею поняла.

— Вот бегунок тебе, — сказала Ольга и сунула Степану в руку небольшую бумажку. — Можешь сам заполнить, можешь познакомиться с кем-то. Библиотекарь только у нас либо спит, либо кусается.

В медпункт Степан не пошел и нагло написал в бегунке «здоров», он по опыту знал, что его семнадцатилетнего тела хватит еще почти на двадцать лет, в которые у врачей ему делать будет нечего. А вот в библиотеку он пробрался, просто из любопытства, и чтобы удостовериться, что нелестная характеристика библиотекарю дана не из ревности: вдруг там такая библиотекарша, на которую надо хотя бы посмотреть, чтобы не было потом мучительно больно за бездарно прожитые годы.

Вместо ух какой библиотекарши за столом с читательскими карточками спала вполне себе обычная пионерка, и Степан будить ее не стал, просто тихо походил между этажерок, заставленных какой-то большевистской макулатурой, и стянул себе томик Тютчева под честное слово, которое дал самому себе.

Выходя из библиотеки, на крыльце Степан столкнулся с девочкой-хиппи.

— Привет тебе, дитя цветов! — негромко сказал Степан и подхватил сиреневоволосую девочку под локоток, чтобы дать поспать пионерке-библиотекарше — Степан сам любил поспать и чужой сон уважал. — В библиотеке есть только спящая библиотекарша, а Тютчева больше нет, я забрал, — и Степан продемонстрировал томик Тютчева.

— Я тогда попозже зайду… мне книгу отдать…

— Что читала? — поинтересовался Степан, и девочка-хиппи, потупившись, показала ему обложку «Унесенных ветром».

В своем времени господин Кротов, конечно, рассказал бы историю, как он получал МВА в Эмори в первой половине 2000ых, как жил в Атланте вместе с женой, бывал на кладбище, где могила Маргарет Митчелл, ходил за женой в музей Митчелл, состоящий из ее квартирки, да и многое бы еще об американском Юге порассказал: о Саванне, плантациях, спящих южных городках, что оправились после марша Шермана и снова впали в сон, — но таких воспоминаний у советского пионера быть не могло, и Степан попытался на ходу сообразить, что еще он помнит о романе Митчелл, и первой в памяти подвернулась цитата из Ретта Батлера.

— All really nice girls wonder when men don’t try to kiss them. They know they shouldn’t want them to and they know they must act insulted if they do, but just the same, they wish the men would try... — сообщил Степан и услышал в своей беглой речи тяжелый акцент, у его семнадцатилетнего тела не были еще толком натренированы под английский мышцы гортани. — Перевод нужен?

От такого провокационного вопроса девочка-хиппи окончательно смутилась: смысл сказанного она более-менее уловила, но признаваться в этом, конечно, не хотела. И как тут отвечать: ответишь «нет» — нарвешься на подробный и красочный перевод, за этим нахальным парнем не заржавеет; ответишь «да» — признаешься, что его выходка дошла по адресу, да еще и непонятно, что ты там еще не расслышала, может, он наплел куда больше, чем тебе кажется, и даже разрешения тебя поцеловать уже на английском попросил.

«Совестно тебе должно быть, Степан Михалыч, — укорил сам себя господин Кротов, смотря на стоящую рядом с ним вконец смешавшуюся и покрасневшую пионерку. — Совсем засмущал школьницу. И не к лицу тебе, и не по летам».

— Мне, на самом деле, там Мелани нравится, — сказал Степан, чтобы успокоить нежную девочку-хиппи. Книгу Степан читал частями, сначала на русском, потом на английском, но большинство персонажей и сюжетных развилок знал по рассказам жены. — Хорошая девушка. А Скарлетт чота не, она почти как флоберовская дурочка на букву Б.

— А Ретт Батлер тебе тоже не нравится? — наконец справилась со своим смущением девочка-хиппи.

— Ретт — нормальный мужик, — пожал плечами Степан. — Не без недостатков, как все мы. Но когда надо, он тащит. Вот от Эшли разочарование в результате — хорошо себя держал, хорошо воевал, а после войны — вот те нате, ерш в томате! Депрессия с апатией у него. Мужчина не имеет права руки опускать. Ошибаться, косячить имеет право, кто ж без греха. Но не сидеть сиднем.

— Скарлетт тоже не опускала руки… — сказала девочка-хиппи немного с вызовом.

— Так если бы она свои проблемы не решала, выходя замуж то за одного, то за другого, да еще и с фигой в кармане в виде своего Эшли-поклонничества, — тогда да. Я даже не указываю на скрижали, но себя предавать человек не должен.

«Эх, как я разошелся на литературную-то тему! — подумал про себя Степан. — Разбужу сейчас библиотекаршу, придется книжку в пазуху прятать».

— Слушай, — сказал Степан девочке-хиппи, — подпиши мне бегунок за библиотекаря, да я пойду.

— Но я же не библиотекарь…

— Да ничего, главное, чтобы почерк был разный. За медсестру я уже расписался, давай теперь ты. Тебя хоть зовут-то как?

— Лена.

— Степа, можно Стив.

В следующем пункте путешествия, на который Степан решил хотя бы посмотреть, его ждало разочарование — под вывеской «Кружки» обитали два каких-то ботана, которые не согласились организовать кружок преферансистов, и потому Степан потерял к ним интерес, а ощутил интерес проверить, не кормят ли в столовой еще и полдником.

На этот раз рыжая шевелюра на крыльце столовой принадлежала Ульянке — Ульянка стояла возле открытой двери и то ли ждала кого-то, то ли примеривалась в столовую как-то по-особенному заскочить.

— О, еще один молодой изголодавшийся организм, — поприветствовал ее Степан. — Слышь, распишись мне в бегунке за кружки, чтобы почерки были разные.

— А давай! — загорелась Ульянка, такого хулиганства за ней в лагере еще не водилось. — А потом ты тоже мне поможешь, идет?

— Только без беготни, лениво мне, — предупредил Степан, когда Ульянка накарябала что-то ему на бегунке.

— Беготня будет, если мы засыпемся. Я конфеты хочу стащить.

— «Неси домой последний гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость!» Мне на стреме постоять, что ли?

— Не, ты заходи и поварихам зубы заговори. Попроси там у них того, другого, а я живо.

— Идет, — согласился Степан. — Только на месте конфет надо что-нибудь оставить. Черную Метку, например.

— Класс! — обрадовалась Ульянка и начала рисовать черную метку прямо на крыльце столовой, оторвав от бегунка уголок, а Степан тем временем напевал для нее одноименную песню Кинчева, чтобы уж идти на дело с шиком, тем более что мелодии особо в этой песне не было, так что способность Степана спеть, но не угадать ни одной ноты вроде бы никому не мешала.

Всякий раз, когда Степан останавливался, оставался один и задумывался о своем положении и о своем будущем, ему становилось горько и хотелось что-то делать, но делать пока было нечего, и Степан развлекал себя — например, сейчас благодаря Ульянке развлечение было неплохое.

Как ни странно, план Ульянки удался, и поварихи дали Степану пакет морковки, две вареные сосиски и небольшую банку компота, не обращая внимания на подозрительные звуки в районе шкафа с конфетами — Степан предположил про себя, что, возможно, поварихам не жалко ребенку карамелек, а если ребенок хочет добыть свои карамельки с приключениями, то и пусть.

— Ты клевый, Стив, — сказала Ульянка, возникая вместе с кульком конфет рядом с кустами у столовой, когда Степан спустился с крыльца, хрустя морковкой — сосиски он съел за столом, а всю морковку не осилил. — Только конфет я тебе все равно не дам.

— Да не давай, мужика конфетами не кормят, — согласился Степан, он к сладкому был равнодушен, если это не шоколадные трюфели бакса по три за штучку и не плитки из шоколада экзотических сортов баксов за пятнадцать.

— А ты в кружках вообще был? — спросила Ульянка, пристроившись к Степану в попутчицы, как только узнала, что Степан идет посмотреть на музыкальный клуб.

— А, малахольные там. Я устрою свой кружок, с преферансом и балеринами. Хотя, если найдутся преферансисты и балерины, то к черту и кружок.

— А балерины тебе зачем?

— Ты такие вопросы задаешь — неудобно отвечать, да?

— Одни глупости на уме!

Степан никогда не курил, даже дорогие ароматные сигары не смогли его в свое время прельстить, но Ульянка лопала конфеты за двоих — за Цоя и его восьмиклассницу — и до музыкального клуба Степан дошел весело, улыбаясь приятным мыслям.

В музыкальном клубе Степан нашел еще одну девочку-хиппи, на этот раз с волосами салатового цвета, и Алису, которая пыталась сыграть с ней что-то дуэтом на двух гитарах. Незнакомая девочка-хиппи Степану обрадовалась, а вот Алиса почему-то взглянула на Степана Кротова исподлобья. «Да ну что ж такое, только что ж за обедом все нормально было», — с досадой подумал господин Кротов, он был консервативен и любил постоянство: общество двух рыжих девушек за обедом ему понравилось, он собирался пользоваться им и впредь, и вдруг такая перемена настроения. С этим надо было что-то решать, и господин Кротов вместо обороны атаковал со всем радушием.

— Как, и ты здесь, жемчужинка моя? — воскликнул Степан, надвигаясь на Алису с распростертыми объятиями. — Дай-ка я тебя немедленно расцелую!

Неизвестно, расцеловал ли бы Степан Алису или нет и получил ли бы он за это гитарой по голове, но две другие девушки, веселые и активные, тут же разрядили обстановку.

— Мику, это Стив, — объяснила Ульянка. — Мы с ним только что в столовой конфеты сперли, — и Ульянка в доказательство выставила вперед уже полупустой кулек.

— О, Стив, привет, — очень быстро заговорила Мику. — Тебя действительно Стив зовут? А ты только вчера приехал, правильно? Ты на чем играешь? Нам вокалист нужен, у меня одновременно и играть, и петь плохо получается. Или давай я буду петь, а ты с Алисой сыграешь в две гитары — вы же уже знакомы, играли вместе?

— Слушай, а чайку тут нельзя соорудить? — спросил Степан, понимая, что такой поток энергии не остановить, можно только направить его в приемлемое русло.

— Да, вы же конфеты принесли, — переключилась Мику. — Я вам сейчас матчу заварю, это такой чай, который нужно размешивать в чашке кисточкой.

Мику убежала вглубь домика, а Степан воздел руки горе.

— Аллилуйя! — возгласил Степан. — Я наконец-то выпью тут нормального чая.

Чай господин Кротов любил и предвкушал разговор с понимающим человеком о различиях между генмайчой и хожичой, тем более что разрезом глаз Мику походила на Цоя, и это тоже позволяло господину Кротову надеяться, что разговор на тему азиатской кухни состоится.

— Пойдем, Ульян, тут ничего интересного больше не будет, — сердито сказала Алиса, и, когда Мику вернулась, Степан встретил ее один. Девушек Степан удерживать не стал, он всегда считал, что лучше пусть им будет его не хватать, чем он надоест, и Ульянка уже уходила от него с неохотой.

— А куда они вдвоем ушли? — снова заговорила Мику, стоило ей показаться в комнате. — Этот чай прямо из Японии, я родилась в Японии — у меня мама японка, а папа приезжал в Японию из Союза. Он инженер, он строил в Японии атомную электростанцию… или плотину… в общем, я не знаю, но теперь я в Москве живу вместе с родителями. У меня быстро получилось выучить язык, а маме по-прежнему трудно.

— Твой папа физтех заканчивал? — ввернул Степан, его заинтересовал папа-инженер, возможно, ядерщик или, лучше того, электронщик, да еще и выездной в капстрану.

— Так ты его знаешь? Про него статьи в газетах иногда бывают…

«На ловца и зверь бежит! — подумал про себя господин Кротов. — Вот кому я продам свой айфон со всеми содержащимися в нем технологиями будущего. Инженер и пионер — это страшная сила, это даже посильнее, чем галантерейщик и кардинал. Может, с Зиминым еще меня по новой сведет».

Возможно, ради знакомства с таким папой кто-то мог бы и приударить за дочкой, но господин Кротов не считал это необходимым. В кармане у него были уникальные технологии, а еще важнее было то, что хранилось у него в голове. Стоит ему начать разговаривать с серьезными людьми, как те сразу поймут, что с ними говорит не школьник, а человек, который прекрасно знает, как вывести компанию на первичное размещение минимум в Лондоне.

Поэтому господин Кротов пока развлекался и беседовал с Мику о японской культуре, из которой он больше всего уважал кухню. Конечно, господин Кротов знал и светский минимум в искусстве: Басё, Хокусай, один из Мураками (их господин Кротов путал), картина с волной, несколько хокку. Но его познания в рыбе, которую Степан называл по-японски, в чае и японских сладостях произвели на Мику куда большее впечатление, она даже задумалась, замечталась и перестала так тараторить, пирожное моти и шоколад нама занимали в ее сердце не меньшее место, чем они занимали в сердце господина Кротова, гурмана, обжоры и сибарита.

— Стив, а ты давно Алису знаешь? — спросила Мику уже как-то расслабленно и по-домашнему, а Степан усмехнулся про себя и решил ответить двусмысленно, нечего тут Алисе изображать из себя поговорку «то мать родная, то вилы в бок».

— Да ты представляешь, как мы вчера друг другу обрадовались! До полуночи просидели, — откровенно сказал Степан, и в его словах не было ни грамма лжи, а уж как их переиначит людская молва — это пусть у Алисы голова болит. — Оча о аригато, вчера тебя не хватало.

— Вот откуда ты столько японских слов знаешь? — рассмеялась Мику, наверняка Степан выговаривал их не очень правильно, но его это не смущало, он несколько языков знал (японский не знал, на самом деле) и давно понял, что главное на иностранном языке — простота и чтобы тебя поняли.

— Я даже такое японское слово знаю, которое ты, может, и не знаешь.

— Ну скажи, — решила рискнуть Мику, добропорядочный Степан был не похож на парня, который станет девушке говорить какие ругательства или похабщину.

— Цундере, — сказал Степан, и Мику звонко рассмеялась в ответ. — Ну, как переводится?

— Алиса.

И вот тут Степана буквально скрутило от хохота.

— Ну что ты погораешь? — спросила Мику, смеясь вместе с ним. — Ты же давно ее знаешь.

— Потому и погораю, что в самую точку.

Но ты, конечно, совсем другое хотел услышать:

О том, к примеру, что я читаю тебя в газетах,

И что мне нравится, как ты думаешь, как ты пишешь,

Что сохранила записки мальчика на манжетах...

(с) Зоя Ященко

На ужин Степан пришел вместе с Мику, и почти сразу же, стоило им сесть за стол, рядом появилась Ульянка, принеся с собой что-то, похожее на свиной стейк с жареной картошкой, хотя на раздаче по-прежнему была только котлета с пюре.

— На, голодающий организм, — сказала Ульянка, ставя тарелку перед Степаном, за помощь с конфетами она была признательна, а в долгу Ульянка не оставалась, независимо от того, шла ли речь о розыгрышах или о помощи.

— Окей, меняемся, — тут же согласился Степан и отдал Ульянке свою тарелку. — Садись с нами, флибустьер, — и Степан пригласительно хлопнул по стулу рядом с собой своей широкой ладонью.

Мику Степан только что усадил напротив, смутив ее комплиментом о том, что лучший вид за ужином — вид на красивую женщину, господин Кротов любил и умел хорошо пожить.

Ульянка села рядом со Степаном как-то нерешительно, ей и хотелось его еще порасспрашивать, еще во что-нибудь его вовлечь, со Степаном было интересно, но Степан видел, что что-то ей мешает.

— Погоди, я Алису позову, — наконец решилась Ульянка и убежала к Алисе, которая сидела у стены за пустым столом.

Степан заглянул под свиной стейк на предмет отсутствия снизу сороконожек да и налег на свининку под аккомпанемент «радио Мику» — господин Кротов, по природе спокойный и молчаливый, обладал ангельским терпением по отношению к беспрестанно говорящим людям, и только его жена знала, что он использует таких персонажей как белковое радио и слушает интересные «радиопередачи» в их исполнении, а остальное пропускает мимо ушей.

Ульянка в своих уговорах потерпела неудачу и вернулась к Степану, а господин Кротов, конечно, полагал, что дураков жизнь учить должна, и если Алисе так захотелось посидеть в одиночестве — то пусть посидит, пока не надоест. Вот только пришло ему почему-то в голову, что одиночество для Алисы может и не быть редким и поучительным опытом. Может, по своей вине или по чужой, но уже нередко Алиса оставалась одна.

— Погоди, сейчас урегулируем, — пообещал Степан, доев на всякий случай мясо. — Если что, меняю булку на пюре, — на это Ульянка немного надулась, она-то думала стащить у Степана булку просто так, а он еще и телепат!

— Ну чего ты? — спросил Степан, подсаживаясь к Алисе. — На что надулась, кто обидел? Иди к нам.

— Не многовато для тебя женского общества?

— Боишься, что у меня непроизвольно отрастут бантики?

Но Алиса сейчас не хотела смеяться над шутками Степана, хоть ее щекочи — этого, конечно, Степан делать не стал. Детей у Степана Кротова в его времени не было, но отцом он был бы хорошим и опыт работы с подростками имел: в память об университетских денечках господин Кротов по возможности каждый год ездил на выездную школу МГУ для талантливых подростков, и его обширная фигура и добродушная улыбка порой привлекали к нему подростковую откровенность. Старшеклассникам и старшеклассницам часто хочется поговорить о значительном, им льстит отношение взрослых к ним как к равным, а, может, и эффект незнакомца иногда сказывался, так что многое в своей жизни господин Кротов уже услышал, даже помогал иногда, вернувшись с выездной школы, а чаще и задушевного разговора хватало.

— Нам тебя не хватает, — доверительно сказал Степан. — И мне, и Ульянке. Да и Мику тоже — когда вы обе ушли тогда, она все про тебя спрашивала.

Встал с места Степан уже с подносом Алисы, и сначала она этого не поняла, а потом бросилась вдогонку, но Степан уже поставил ее поднос перед пустым местом за своим столом, а Мику переключила свою говорливость на Алису, потому что Ульянка ее совсем не слушала, только отмахивалась.

— А вы со Стивом давно друг друга знаете? Он говорил, что вчера так тебе обрадовался, наговориться с тобой до ночи не мог. Вы раньше в одном классе учились? Или жили по соседству?

Степан тем временем закинулся остатками своего и Ульянкиного пюре и понял по выражению лица Алисы, что пора линять.

В обычной жизни Степан Кротов никогда не был тем человеком, которого можно отправить за чем-то сбегать. В молодости от подобных просьб он по лени ускользал и отговаривался, а потом господин Кротов разжирел и забронзовел, и никому бы уже в голову не пришло предложить ему, скажем, сбегать за колодой карт.

Но на этот раз на подобное предложение Ольги Степан откликнулся — Алисе надо было дать время переварить свой новый статус его давней сердечной подруги, чтобы она не кидалась на него за разъяснениями, а то и с тумаками.

Компания Слави, которая вызвалась отправиться с ним искать в домике вожатой колоду карт, несколько примирила Степана с необходимостью за ними идти — если говорить об эстетической стороне, то с этим лагерем его примиряли только природа и девушки, на все остальное господин Кротов, считавший Хилтон за фигню, а Валдорф-Асторию — за «нормальненько», смотрел порой почти через силу.

— Ну что, ключик к Ульянке подобрал? — улыбаясь, спросила Славя.

— Да она хорошая девчонка, — с удовольствием ответил Степан. — И ключик подобрать несложно — только какой, я умолчу.

— Да понятно какой, — рассмеялась Славя. — Будешь хулиганить вместе с ней, как мальчишка, а ей будет лестно, что вместе с ней взрослый парень носится.

Славя во многом была права, да Степан Кротов и сам от себя не ожидал, что будет участвовать в краже конфет вместе с тринадцатилетней, или сколько ей там, девчонкой. А с другой стороны, у господина Кротова ведь могла бы быть такая же дочурка — например, если бы они с Катей решили сделать дочке американский паспорт, родив ее в Атланте, пока Степан получал там МВА. Ну, не такая же, конечно: Степан и Катя были русые и голубоглазые, по характеру флегматичные — но Степан с дочкой бы возился, в чем-то потакал, иногда был бы товарищем по играм. А могло бы и совсем по-другому быть: вот не поехал бы Степан еще на первом курсе в Бауманку играть в волейбол, не познакомился бы с Катей, а записался бы вместо этого в факультетский КВН — помнит Степан такую веселую энергичную девчонку на курс его старше, она, вроде бы, тоже была рыжая… Конечно, где Степан Кротов, такой, какой он есть, а где жрущий кучу его времени бестолковый КВН — да и на судьбу Степан никогда не жаловался, прожил как хотел, на зависть многим. Но иногда, конечно, задумывался о дорогах, которые мы выбираем, особенно последние годы, когда все свои выборы уже сделал, и по другим дорогам ему пройти уже было не суждено.

— Ты о чем задумался так глубоко? — спросила Славя, она уже за картами успела сбегать, они в ее домике оказались, а не в домике вожатой, и Степан сквозь свои мысли все же не смог это не отметить и даже, кажется, назвал Славю хозяйкой лагеря: и ключи от столовой у нее хранятся, и единственная на весь лагерь колода карт…

— Я думаю, Славя, что у нас сейчас время в жизни нервное, но все-таки самое лучшее, — откровенно сказал Степан. — Иногда даже страшно выбирать свое будущее: профессию, место жительства, супруга — и, пока выбираешь, думаешь в основном, получится ли то, что хотел, вытянешь ли до цели, которую себе поставил. Но будущее у нас есть, есть мечта, есть надежда на ее исполнение. А потом с нашими выборами нам придется жить — многое выбранное переиграть уже нельзя. И даже если мечта сбудется, простор нашего будущего станет куда уже. Помнишь, как у Стругачей в «Понедельнике» было: «Быть обреченным даже на любовь самой славной девушки в мире, на интереснейшее кругосветное путешествие и на поездку в Китежград (куда я, кстати, рвался уже три месяца) тоже, оказывается, может быть крайне неприятно».

— Ты как-то странно это говоришь, — чуть озадаченно сказала Славя. — Как-то устало и с горечью, словно ты намного старше и будущего у тебя уже нет.

— У меня как раз есть, — энергично ответил Степан, он искал в своей новой, резко изменившейся жизни плюсы, и он их нашел, его вообще трудно было надолго озадачить или огорчить.

Тем временем они вдвоем дошли до крыльца столовой, в которой и должен был происходить пионерский карточный турнир по каким-то особенным правилам, придуманным пареньком из кружка юного техника. На крыльце уже не было ни вожатой, ни пионеров из других отрядов, а стояла только Алиса, поджидавшая Степана.

— Ты давай проходи, — не слишком дружелюбно предложила Славе Алиса. — Мне тут с моим «другом детства» поговорить надо.

— Поддерживаешь нашу легенду? — весело сказал Степан, когда Славя уже поднялась на крыльцо. В словах Алисы «друг детства» было немало ядовитого сарказма, но кто знает, могут вполне принять за чистую монету или просто списать сарказм на еще одно проявление ее ершистого и вздорного характера.

— Нет! Думаю, что с тобой сделать за то, что ты про меня болтаешь!

— Ты не очень-то зверствуй, а то могу и по заднице шлепнуть. Мне можно, как другу детства.

За такое намерение, конечно, Степану могло и перепасть, но у Алисы загорелись глаза, ее слова Степана навели на мысль, как ему отплатить, пока весь лагерь не узнал, что вчера они просидели до полуночи. И ведь она почти уверилась, что он от души, а он просто чтобы похвастаться!

— Завтра же всем расскажу, что ты ко мне приставал! — заявила Алиса.

Она, конечно, не особо надеялась, что Степан испугается, была готова к тому, что он разозлится, а вот к тому, что он крепко ее обнимет, шагнув вперед, Алиса была не готова.

— Очень обидно, когда такие слухи про тебя идут незаслуженно, — пояснил Степан свое возмутительное поведение. — Так что я собираюсь заслужить.

Шок от наглости Степана у Алисы продолжался недолго, и она попыталась влепить Степану пощечину, но обнаружила, что ее руки он тоже прижал, и вообще держал ее бережно, но крепко, и даже голову ее уже подхватил под затылок, как будто вот сейчас…

«Ну что ты как нецелованная», — хотел нахально сказать Степан, но тут ему пришло в голову, что, может быть, и действительно он нецелованную девушку держит в руках, и стало ему за свое поведение немного совестно, так что Алису он осторожно отпустил, так, чтобы от своей совестливости не пострадать.

— Если проиграешь мне сейчас в карты, обязательно расскажу, — предупредила Алиса. — Спорим, что обыграю тебя?

Но прозвучало это не слишком задиристо, словно Алиса на самом деле предлагала Степану быть молодцом и у нее выиграть, чтобы она могла найти повод о произошедшем смолчать.

Потрепанную колоду карт Славя сразу отдала Степану, раз уж посылали за картами его, а она только вызвалась помочь. И это обстоятельство вселяло в Степана уверенность, что у Алисы он выиграет, пусть даже жребий развел их по разные стороны сетки, и встретиться они могли только в финале. Степан слушал правила странной игры, похожей на покер, но в которой игроки должны были обмениваться картами, и тасовал карты, поворачивая их то рубашкой, то лицом вниз. Одна карта была надорвана, на другой был замят угол, у третьей вообще не было угла — Степан все это запоминал, такую колоду и крапить не надо было, она уже крапленая.

Чтобы порассматривать карты подольше, Степан спросил про то, какие будут призы победителям, и Ульянка, сама того не зная, отлично ему подыграла, громко начав эти призы требовать и возмущаться тому, что о призах никто не подумал — кроме Степана, у которого их нет! Потом участников оказалось семь человек — негостеприимные пионеры побежали искать библиотекаршу Женю, вместо того чтобы пригласить восьмой вожатую, и Степан еще минут десять поразглядывал карты.

Идея играть навылет один на один Степану не нравилась, это только все затягивало, вполне можно было посадить за стол четверых, раз уж колода на всех одна. Но спорить Степан не стал, просто стоял и приглядывался к тому, как остальные ведут себя за столом, ну и к колоде приглядывался, когда открывали карты — не так уж много он успел запомнить.

По жребию в первом круге Степан играл с Леной, и ему показалось, что она даже не пытается у него выиграть. Зато во втором круге Ульянка у Степана выиграть очень даже пыталась — для начала она предложила изменить правила и отдавать друг другу карту по своему выбору, а не пытаться вытянуть ее у соперника. Так играть было уж совсем на удачу, потому что понятно, что никто выпавшую ему в первоначальной раздаче комбинацию добровольно не разобьет, но Степан глянул в свои карты, присмотрелся к рубашке карт Ульянки и прикинул, что никаких сильных комбинаций у Ульянки вроде бы нет, если только ей случайно не попало в руки каре из восьмерок или стрит от пиковой шестерки. Так оно все и вышло, у Ульянки была пара девяток, у Степана — три дамы, но на этом дело не закончилось: Ульянка надулась и требовала переигровки.

— А то я всем расскажу, как вы с Алисой только что обнимались и чуть не поцеловались, — шепнула Ульянка Степану, перегнувшись через стол — точнее, с ее ростом ей пришлось на стол встать коленкой.

— Не играй с огнем, Ульяна, — тихо, но строго сказал Степан, сильно захватив ее футболку на плече, так что Ульянка даже головой двинуть не смогла. — Я могу с тобой по дружбе сыграть и еще, но ты эту дружбу не порть.

Поскольку выходка Ульянки привлекла всеобщее внимание, играли они уже по тем же правилам, что и все остальные — вернее, вся игра свелась к тому, что Степан заприметил у Ульянки пару тузов и одного из них попытался стащить, и так они эту карту до конца игры и перетягивали, да и в результате Степан, который галантно отдавал дамам первый выбор, а себе оставлял последний, оставил Ульянку без одного из тузов.

Ульянка снова надулась и отошла в сторону, они со Степаном уступили место за столом Славе и Алисе, и Степан тут же присел на корточки рядом с Ульянкой.

— Не обижайся, Уль, — примирительно сказал Степан. — Мне просто надо выиграть у Алисы.

— Ты бы так сразу и сказал, — упрекнула его Ульянка. — Я-то думала, что ты собрался меня на призы обжулить.

— Да я тебе их отдам, если они будут, — отмахнулся Степан. — А Алису не выдавай, не надо.

— А я и не собиралась, я просто так сказала, — хитро улыбнулась Ульянка, но тут пришла очередь Степана возвращаться за игорный стол.

Если второй круг Степан проговорил с Ульянкой, то в первом круге он заметил, что Алиса играет азартно, словно старается до него добраться — и это ей удалось. Да и карта ей теперь пришла хорошая, если бы Степан не знал, какая, то проиграл бы — он сначала вытянул у Алисы вальта, превратив свою пару в тройку, а потом последним ходом разбил ее трех королей, и с тройкой против двух пар выиграл.

— Проспорила, солнышко, не обижайся, — весело сказал Степан и ушел, он свое дело сделал и не стал гадать, произвел ли он впечатление или разозлил.

Из всех видов спорта господин Кротов предпочитал плавание: с его весом бег серьезно угрожал коленям, и даже при отжиманиях у него напрягались локти, а господин Кротов давно перестал испытывать свой организм на прочность. Осознав несколько лет назад, что здоровье надо поддерживать и что возможность свободно двигаться ему в его возрасте придется покупать постоянной активностью, господин Кротов велел выстроить рядом со своим особняком крытый павильон с длинным бассейном и стал накручивать там сначала по километру, а потом и по два каждые три-четыре дня. Крупное и сильное тело господина Кротова, созданное для тяжелой физической работы, а не для сидения напротив монитора, физические нагрузки приняло с охотой, и плавание господину Кротову полюбилось даже больше, чем в молодости, когда он частенько заплывал куда-нибудь, где его ждали одни проблемы.

Поэтому и завершение первых суток в пионерлагере Степан Кротов решил отметить спокойным заплывом в реке, на берегу которой лагерь стоял — выйдя из душной столовой, Степан прошел через вечерний лес, сбросил на берегу рубашку и шорты и потихоньку вошел в холодную по сравнению с его бассейном воду. Вспомнилась Степану его милая нежная Катенька, которая в воде всегда жаловалась на холод и плавала только в тропических широтах — в молодости, в студенческие годы, они и в Черном море плавали, выбирать им было не из чего, а потом Степан резко пошел в гору, и отдыхали они уже на Красном море, потом и во Флориду из Москвы летали, полюбив Флориду еще во время его учебы в Атланте, и на Мальдивы, и на Гавайи — это уже первым классом были перелеты. Катя Кротова к хорошему быстро привыкла и теперь даже вода в личном бассейне Кротовых казалась ей холодной...

От снова всплывшей в душе горечи, от боли непреодолимой разлуки Степан начал месить речную воду слишком сильно, он плыл изо всех сил, пока не стало кончаться дыхание, и только тогда вытянулся на воде и пошел работать руками ритмично и экономно, радуясь тому, что хотя бы вдоль берега рванул в сердцах, а не от берега на стремнину.

Выйдя на крейсерскую скорость, Степан почти сразу же заметил девичью фигурку, сидящую на пляже, и даже догадался, кто его поджидает, но плыть к берегу не спешил, пока не отработал заданный себе урок. Если он нужен, его дождутся, так Степан Кротов рассуждал всегда. А если не нужен, то и черт бы с ними.

Алиса, конечно, не стала бы дожидаться Степана на берегу, но его нежелание вылезать подсказало ей, что он, скорее всего, купается голышом, и она собиралась Степана посмущать и подержать его подольше в холодной речке. Так что Алиса была разочарована, когда Степан наконец поплыл к берегу и вышел из воды в мокрых трусах, а Степан это разочарование подметил и истолковал его совершенно определенным образом.

— Хорошо плаваешь, — дружелюбно сказала Алиса, думая про себя, как бы еще Степана огорошить.

— Да куда мне, — так же мирно ответил Степан, распушать перья он уже повода не видел, раз к нему приходят за такими видами, скорее наоборот, задумывался, надо ли оно ему. — Утопить меня сложно, это да.

Алиса тем временем придумала очередной розыгрыш и вскочила с песка вместе с одеждой Степана.

— Раньше надо было, — беззлобно сказал Степан, ему бежать вдогонку было лениво, все равно догонит — ноги у него намного длиннее и сильнее, чем у девчонки. — Ведь погоню же тебя, и чем это кончится? Картина маслом: Двачевская бежит по ночному лагерю с мужскими шортами в руках. Нужна тебе такая репутация? Уверен, что нет.

— А слабо до острова доплыть? — спросила Алиса, она соображала быстро и хорошо перестраивалась под ситуацию, и Степан это отметил. — Тогда отдам тебе твои шмотки.

Степан глянул на, казалось бы, близкий остров, и опыт многих лет и неоднократных подобных заплывов сразу же подсказал ему, что на воде все расстояния кажутся намного короче и что до острова на самом деле довольно далеко, метров триста как минимум.

— Неее, — лениво сказал Степан. — Лучше я тебя по лагерю погоняю, меньше напрягаться.

— А на спор? Спорим, что я быстрее тебя доплыву до острова?

— Битому неймется? Так-то я за любой кипиш, кроме голодовки.

Алиса быстро сбросила рубашку и юбочку, под которыми оказалось яркое оранжевое бикини, и вбежала в воду, а Степан вошел обратно в реку с ленцой, даже понаблюдал за тем, как Алиса стартует, занырнув под воду.

— Левее бери, течением утащит! — посоветовал Степан вслед, он первым делом на открытой воде прикидывал такие вещи, только при свете луны не мог теперь заметить, можно ли от течения спрятаться за остров. Поэтому посоветовал он консервативно, чтобы Алисе точно не пришлось бороться с течением почти на середине реки, когда ее протащит мимо острова.

Вряд ли Алиса послушалась доброго совета, она начала очень резво, к половине пути серьезно Степана обогнала и только тогда осмотрелась и почувствовала течение. Нужно было беречь силы, да и дыхание у нее уже стало перехватывать, поэтому на второй половине дистанции ситуация поменялась, и метрах в тридцати от острова Алиса обернулась и увидела, как на нее накатывает мерно дышащий Степан. Алиса снова поплыла к острову изо всех сил и все же приплыла первой, ободрав на мелководье ногу и уцепившись за высокий берег, на который не сразу смогла выбраться.

— Я выиграла! — крикнула Алиса Степану, который издалека еще присмотрел более пологое место и уже стоял на берегу как ни в чем не бывало.

— Я зато даже не запыхался, — с усмешкой ответил Степан. — А тебе еще обратно плыть.

Это была неплохая подколка, и Алиса тут же вылезла на берег, стараясь делать вид, что такой заплыв ей тоже дался легко.

— Что тут на острове, за чем плыли? — поинтересовался Степан, он все-таки человек был прагматичный и основательный, даже то, что он ввязался в авантюру с участием полуголой пионерки, его поведение мало изменило. Давно знавшие Степана университетские друзья, с которыми он пару раз в студенческие годы ходил в поход, сказали бы сейчас, что Кротов ищет пастбище: на стоянках в походе Степан методично обирал и ел лесные ягоды, от черники до морошки, так что под конец похода никто и не спрашивал, куда пропал Кротов, все знали, что «Кротов пасется».

Судьба и на этот раз была благосклонна к Степану Кротову и привела его на пажити злачные: Алиса припомнила, что на острове всегда бывает много земляники, и сейчас землянике, наверно, пришла пора. Но в темноте и босиком Степан заходить в лес не стал; они с Алисой обошли остров кругом, словно первооткрыватели, и только в конце пути Степан пригляделся к берегу, с которого они приплыли, и весело фыркнул.

— Блин, Двачевская, там же лодки были! — с дружеским упреком сказал Степан, совместное приключение отнюдь не настроило его по отношению к Алисе на романтический лад, он, напротив, стал временно относиться к ней как к пацану. — Выглядим сейчас как два баклана.

Такой подход, конечно, характеризовал Степана Кротова как человека рассудительного и добропорядочного, и к своей роли старшего Степан отнесся так же ответственно.

— Против течения не плыви, — велел Степан Алисе, когда они собрались плыть обратно, — если снесет нас дальше по берегу — ну пусть сносит, отмели там вон какие широкие. Дойдем по берегу, это полегче будет, чем против течения выгребать.

На обратном пути у Алисы уже не было ни сил, ни желания гоняться со Степаном — она устала и замерзла, обратная дорога казалась ей куда длиннее, течение действительно хорошо сносило их в сторону от лагеря, а потом и луна зашла за тучи, и сделалось совсем темно и даже страшно, в голову ей полезли всякие мысли о том, не живет ли тут в реке какой сом или осетр, способный проглотить человека, не возникают ли ни с того, ни с сего водовороты, в которые можно вплыть ночью словно с завязанными глазами… А потом Алиса испуганно вскрикнула: пока она думала о воображаемых бедах, подкралась беда настоящая.

— Что там? — спросил Степан, он держался рядом и в принципе и до этого чувствовал, что приключение еще не кончилось и что надо ходить опасно.

— У меня ногу сводит!

— Ступню или икру? — голос Степана казался Алисе неестественно спокойным, она даже злиться на него стала, что ему как будто все пофигу.

— Икру! Под коленкой! Ой!

— На спину перевернись, — посоветовал Степан, Алиса его скорее слышала в темноте и чувствовала по движению воды, чем видела.

Совет был разумный, но воспользоваться им Алиса не сумела: как только она попыталась перевернуться и двинула ногой, судорога скрутила ей ногу еще сильнее, так что она снова вскрикнула и вцепилась в Степана, уже почти бессознательно и практически в панике.

— Не впивайся ты ногтями, чем это тебе поможет? — вздохнул Степан в темноте, а потом его плечи стали выскальзывать у Алисы из рук.

— Не уходи! — отчаянно крикнула Алиса, ей действительно было страшно, и от этого она не могла держаться на воде.

— Да куда я денусь, — все так же спокойно ответил Степан. — Мне просто к берегу лицом надо, я не спинист. Не паникуй, не утонешь ты. Вытащу.

Так же спокойно, словно он собирался подсадить ее и помочь ей перелезть через забор в сад за чужими яблоками, Степан помог Алисе устроиться у него на спине.

— Вбок немного сдвинься, чтобы моим ногам не мешать, — велел Степан. — Какая нога у тебя болит?

— Левая.

— Ну вот вправо двигайся, и правой ногой помогай себе лежать на воде. А на левой пальцы вверх тяни, словно на пяточки становишься.

До берега было еще метров сто, и Степан медленно поплыл к берегу брассом, раздвигая воду руками. Дышал он уже намного тяжелее, плыть ему было неудобно, ноги работали только вполсилы, а корпус и вовсе не участвовал. Но Степан спокойно и методично делал свою работу. Через минуты полторы Алиса пришла в себя, тоже попыталась плыть и ойкнула: судорога снова заявила о своем присутствии.

— Не сбивай меня с ритма, — выдохнул Степан. — Просто держись за меня. Я нас вытащу.

Так они доплыли почти до самого берега, где Алиса попыталась нащупать ногами дно с тем же результатом: стоило ей вытянуть ноги в попытках зацепиться за дно хоть мысочками, как судорога снова скрутила ей ту же левую ногу, а Степан коротко ругнулся, сгреб Алису правой рукой и одной левой подгреб поближе к берегу.

Пару минут они стояли в воде по пояс, и Степан поглядывал, далеко ли их унесло от пляжа, благо луна снова показалась на небе, а потом вдвоем вышли на узкую полосу песка вдоль воды. И здесь обнаружилось, что судорога не прошла для Алисы бесследно: мышца на ноге сильно болела, и идти было больно. А Степан только усмехнулся и подхватил Алису на руки.

Нести Алису Степану понравилось: она была легонькая, удобно обхватила его за шею, и кожа у нее была гладкая и нежная, никаких веснушек и оспин, несмотря на рыжие волосы. Степан был по натуре стайер, медлительный, но здоровенный и выносливый мужик, и к семнадцати годам, на которые он сейчас себя физически ощущал, он уже начинал входить в свою настоящую силу. Ни намотанные по воде километра полтора, ни неожиданное участие в спасении на водах Степана не обессилили, молодое тело просило приключений — оно их получило.

В пионерлагере никто и не подумал бы так подхватить Алису на руки: она бы любому дала по шее и за меньшее. Но, во-первых, Степан уже сегодня вечером распускал руки и по шее от Алисы не получил. А во-вторых, Алиса привыкла в воде держаться за Степана и позволять себя везти, так что и на суше ей не пришло в голову возмущаться. Напротив, она подумала, будто обернувшись на только что прошедшее и закончившееся, что Степан ее спас. Спас всерьез, без фигуральных выражений: без него она бы, скорее всего, утонула. Это было и страшно, и странно: ведь Алиса никогда не думала, что кто-то может за нее вступиться, кроме нее самой.

Если бы Степан услышал ее мысли, он бы удивился и развел руками — а какие еще у него были варианты? Степан был из крепкой любящей семьи, где все родственники ладили друг с другом, он с детства привык к тому, что оступившемуся нужно подставить плечо, голодного накормить, попавшего в беду — выручать любой ценой. Это ведь естественное человеческое стремление — помочь и поддержать, в трудные моменты люди только сбиваются ближе друг к другу и никто никого не бросает.

— Ты не солнышко, Степа, всех не обогреешь, — говорила мама Степану, когда ему было столько же, на сколько он выглядел сейчас. Тогда за окном были жестокие 90ые годы, и мама боялась, что она вырастила слишком хорошего для таких времен человека. И жизнь постепенно убеждала Степана, что мама права, но тот край, где всегда светит солнце и каждый каждому брат, у Степана остался, просто с годами этот край все сжимался, как шагреневая кожа. Степан женился на девочке из такой же хорошей семьи, у Степана было несколько старинных друзей, и его волшебный мир любви и братства теперь защищали высокий забор элитного поселка и приобретенное Степаном положение в обществе. Сорокалетний Степан Кротов, защищая свой мир, стал строг и черств, чужим он ничего не спускал, незнакомых к себе не подпускал, окружающим людям цену знал — но вот остались в нем смолоду базовые рефлексы, из-за которых и вариантов не было рассуждать, утопит его в панике Алиса или не утопит. Его, конечно, трудно было утопить, это он о себе сказал правильно, да и Алиса оказалась девушкой с крепким характером, в беде не теряющей голову.

Детство Алисы было не таким простым, как у Степана, и ей было непривычно еще и от того, что вот бывает же так, когда чего-то достаточно, что-то настолько в избытке, что люди могут это щедро дарить, не считаясь, не жалуясь и не ворча, просто нипочему. У матери никогда не хватало на Алису ни времени, ни сил, ни денег — что ни попроси, мать начинала ругаться, и Алиса еще до школы отвыкла обижаться, просто приняла, что ей никто ничего не даст просто так, что любой подарок от родственников будет с поучением, с условием, чтобы она не сломала и вообще была хорошей девочкой, а то и не стоило бы дарить. Догадаться, что «быть хорошей девочкой» все равно не поможет, у Алисы хватило ума, но эта догадка только укрепила ее в убеждении, что ничего хорошего от людей ждать незачем.

А Степан теперь все нес и нес ее на руках, шумно дыша и шлепая по воде у песчаного берега, силы у него, похоже, были бесконечные, он нес ее просто потому, что ему не хотелось, чтобы ей было больно идти, и в этом естественном для Степана поступке для Алисы было маленькое чудо и вернувшееся детство — вернувшееся таким, каким ему полагалось быть.

— Не устал? — тихо спросила Алиса, она теперь совсем не такая была, как в лагере, она была мягкая и тихая, а Степан только фыркнул в ответ. — Ну что смешного?

— Просто припомнил одну забавную историю, — пояснил Степан. — Как бы ее рассказать покороче…

Говорил Степан прерывисто, чтобы не сбить дыхание, и каждая фраза его рассказа от этого становилась значительной и повисала в ночной тишине.

— В Библии есть история человека по имени Иов. На самом деле, целая книга, книга Иова. Там, если коротко, суть в том, что с Иовом случилась беда, и к нему пришли друзья, которые говорили ему, что он сам виноват. Не в том смысле, что он где-то ошибся или что-то одно сделал неправильно, а просто они были убеждены, что беды даны нам Богом в наказание, и с хорошим человеком ничего плохого случиться не может. Если с тобой что-то случилось — то ты плохой, грешный, вот тебя Бог и наказал.

Степан глянул на Алису краем глаза, как она прижалась щекой к его плечу и как погрустнела, все прекрасно понимая и не по-пионерски сочувствуя библейскому Иову, — и понял, что снова попал в сердечко, что-то у него это последнее время получается слишком хорошо.

— А Иов знал, что он не виноват, что он не делал зла, и Иов отвечал не столько друзьям, сколько говорил к Богу. Он говорил о том, что мало доброго в том человеке, кто делает добро, чтобы Бог ему тут же отплатил или хотя бы не карал, — и потому есть смысл в том, что добро в жизни часто оказывается невознагражденным, а зло — неотмщенным. И еще он жаловался на Бога, звал Его на суд, чтобы отстоять свою правоту и показать, что невиновен. И вот в конце Бог пришел к Иову, не стал отсиживаться на небе и согласился, что Иов вправе предъявить Ему претензии. Но Бог не оправдывался, а просто рассказал Иову о мире, в котором много загадочного и все же прекрасного. И вот как раз там, в конце, есть момент, когда Бог восхваляет одно животное как венец Своего творения: «Ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья; это — верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой».

— В общем, довольно забавно, что венцом творения в книге Иова оказывается бегемот, а не человек. И также забавно, что в такой отчаянной ситуации, в какой был Иов, в ответ на такие серьезные вопросы, про которые философы целые тома пишут на тему теодицеи — в этот момент Бог рассказал Иову про то, как прекрасен бегемот.

— А обратил я внимание на все это, когда одна женщина рассказала, как она спасается, когда совсем невмоготу. Женщина она верующая, она даже посидела за свою веру — не так давно, кстати. И вот она говорила: «Когда у меня уже совсем сил не остается и я уже даже молиться не могу, я сажусь и говорю: «Господи, просто побудь рядом — и расскажи мне про бегемота»».

Под этот необычный для такой ситуации рассказ Степан почти донес Алису до пляжа пионерлагеря, даже уже заприметил на песке одежду — свою и Алисы.

— «Ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья», — повторил Степан. — Так что нет, я совсем не устал. Можешь считать, что Господь послал тебе на выручку бегемота — и тот теперь тебя катает.

— А что потом было с теми, кто говорил Иову, что он сам виноват? — как-то доверчиво спросила Алиса.

— Ну, Бог заявил им, что и знать их не хочет и что простит их, только если за них заступится Иов. И Иов их все же простил и за них перед Богом заступился — наверное, пожалел людей, которые так боятся, что с ними что-нибудь случится, что начинают выдумывать, будто неприятности случаются только у плохих людей, которые сами виноваты, а они-то вот хорошие, и с ними все будет хорошо. Я не знаю, замечала ли ты, что те, кто считает, будто другие сами во всем виноваты, — те, кто так считает, и сами постоянно чего-то боятся, уверенности в том, что с ними, хорошими, ничего не случится, у них нет.

— А ты не боишься? — спросила Алиса, когда Степан донес ее до их одежды и поставил на песок. — Я ведь тебя там утопить могла. Не боялся тогда?

А Степан чувствовал себя в этот момент молодым и чистым, все-таки за этот вечер он сделал много хорошего и даже в заслугу себе это не поставил. Вот таким он был в семнадцать: сильным, добрым, уверенным в себе и в друзьях.

— Я ничего не боюсь, — с улыбкой ответил Степан. — Я бегемот.

Непосредственно в эту же форточку ветер влетает,

Называвшийся в разных местах то муссон, то пассат.

Он влетает и с явной усмешкою письма читает,

Не отправленные, потому что пропал адресат.

(с) Визбор

Господин Кротов взял в руки лежавший перед ним странно постаревший айфон последней модели и посмотрел на экран — экран оставался темным, хотя господин Кротов и полагал наиболее вероятным, что перед ним двойник его айфона, прибывший из прошлого своим ходом, то есть пролежавший у Алисы больше тридцати лет.

Экран, которого коснулся господин Кротов, запросил шестизначный пароль, Кротов взглянул на Алису и встретился со знакомым ему вызывающим взглядом, словно Алиса брала его на слабо или предлагала поспорить, что он не подберет к этому айфону пароль.

— 061987, — набрал господин Кротов, — июнь 1987 года.

— Близко, но не попал, — пояснила Алиса.

— Слушай, скажи, какого числа я там появился, — попросил господин Кротов. — Кажется, было воскресенье, а в среду и в четверг было полнолуние. Я могу лунный календарь нагуглить, но зачем время терять.

— Седьмого.

Добраться до господина Кротова оказалось нелегко, особенно сделать так, чтобы словно случайно встретиться, и не для того Алиса этим озаботилась, чтобы господина Кротова смутить и нарушить его устоявшуюся жизнь или чтобы в себе разбередить чувства тридцатилетней давности. Но так много она в свое время о Степане думала, так часто его вспоминала, так многому, казалось, у него научилась — ведь не только в пионерлагере это было, и десять лет, и двадцать лет спустя всплывали в памяти сказанные Степаном слова, прочитанные им стихи, его манера думать и смотреть на жизнь. Нужно ей было почему-то теперь узнать, выдумала ли она еще девочкой своего Степана — умного, глубокого, интересного, — вела ли она на самом деле все эти годы разговор с самой собой или на самом деле его вспоминала.

И вот теперь встреча приносила плоды — Алиса уже убедилась, что Кротов действительно умный. Многое замечает, запоминает, быстро соображает — Кротов не просто коммерс или хапуга, у Кротова недаром университетский диплом. Может, и миллионы свои Кротов заработал именно своим умом.

Господин Кротов тем временем подмигнул Алисе и набрал на экране 120687, двенадцатого июня 1987 года.

— Это банально, Степа, — усмехнулась Алиса. — Спасибо, конечно, что помнишь, но это твой телефон, а не мой. Вряд ли ты сорокалетний той ночью узнал что-то новое.

— Это твой телефон, Алечка, я его тебе отдал, — не согласился Степан. — И сказал тебе его Зимину продать за долю в будущей компании. Ты бы всю жизнь себе обеспечила.

— Черт с ними, с акциями, не мое это, — махнула рукой Алиса. — Единственное же было, что от тебя осталось… Фоточки наши, Ульянка у тебя на коленях, мы с тобой в обнимку… Ты лучше вспомни, что у тебя тогда хорошего было.

У господина Кротова были еще две версии: восьмое, когда он Алису спас, и четырнадцатое, когда он домой вернулся, — но раз «тогда», то, значит, восьмое — господин Кротов ввел на экране 080687 и не ошибся.

— Светлый день у тебя был, Степа, и удачный, — кивнула Алиса. — Дай тебе Бог таких дней побольше.

— Эх, Алечка, — вздохнул Степан, вспоминая, чем этот день начался, особенно если считать с начала суток, и чем он в итоге закончился, словно закольцевавшись. — Нелегко мне в тот день пришлось, тяжелым молотом из меня Бог золотую руду добывал. Да и то я все испортил.

— Это ты припоминаешь, как с вожатой спал? — поддела его Алиса, вот теперь она была почти такая же, как раньше. — Признавайся, спал ведь?

— Нет, конечно, — легко соврал господин Кротов.

— Ты ведь честный человек, Степа, — покачала головой Алиса. — Ты мне раньше никогда не врал. Наоборот, много правдивого и правильного говорил, что мне слышать не хотелось.

— А какого ответа на твой вопрос ты ожидаешь от честного и порядочного мужчины?

— Ладно, рыцарь, я ведь все равно узнала. Не тогда, а через год, когда снова в лагерь ездила.

Раньше сверху ехал Бог, снизу прыгал мелкий бес,

А теперь мы все равны, все мы анонимы.

Через дырку в небесах въехал белый Мерседес,

Всем раздал по три рубля и проехал мимо.

(с) БГ

За приключения, которые может легко перенести молодое тело, приходится расплачиваться по утрам: Степан проснулся довольно рано, еще сквозь сон чувствуя, как много мышц у него болит. Болели, конечно же, руки, на которые вчера пришлась основная нагрузка, болели лопатки, икры, даже щиколотки ныли от долгой ходьбы по песку и по краю воды. Степан с неудовольствием встал с постели, словно он вернулся в свой настоящий возраст, и отправился разминать болящие мышцы, прямо рядом с умывальниками на опушке леса и приступил.

Рано поднимался в «Совенке» не только Степан: поварихи уже чем-то гремели вдалеке, несколько малышей пробежали мимо Степана к речке, а потом Степан увидел Славю, глянув на нее с необычного ракурса, из упора лежа. Ничего дополнительно завлекательного этот ракурс Степану не открыл, потому что Славя вышла на утреннюю пробежку не в короткой пионерской юбочке, а в спортивном костюмчике, и даже брюки у костюмчика были целомудренно длинные и свободные, Степан с бóльшим удовольствием полюбовался бы на ножки Слави в коротеньких шортиках. Поэтому Степан перевел взгляд выше, на маечку и пышную грудь, а сам пока легко перевернулся на бок, упираясь теперь в землю одной левой рукой и боком ступни.

— Привет, — наконец сказала Славя, и Степан, вернувшись в упор лежа, вскочил на ноги одним прыжком — теперь он был на голову Слави выше, и такой вид ему был привычнее.

— Побежали? — предложил Степан, он уже достаточно девушку посмущал своим голым торсом, а Славя особо и не засмущалась, такое спокойствие Степану понравилось.

— Давай, — согласилась Славя и побежала вперед по тропинкам, показывать дорогу, а Степан особо наступать на пятки ей не стал, он ей слегка сочувствовал — небось, бегать с такой грудью и без спортивного лифчика даже больно может быть.

— У нас сегодня двоеборье или нет? — спросил Степан, когда они пробегали мимо лодочной станции и пляжа. — Поплывем?

— Да ладно тебе, — Славя остановилась и чуть смутилась. — У меня и купальника нет… то есть, конечно, есть, но дома… в домике…

Смущать Славю Степан совсем не хотел — такой девушке нужно цветы полевые дарить, встречать с ней закаты за околицей, гусарство и скабрезности в компании Слави смотрелись бы так, словно ты сам себя ими оскорбил, не умея оценить чистую и величавую красоту. Так что шуточки свои про то, что ей без купальника только лучше было бы, Степан пропустил, просто кивнул Славе, и они побежали дальше, размеренным темпом, от которого не заходится сердце, а только кровь живее бежит по жилам. Такой темп господину Кротову всегда нравился, он напрягать себя не любил, но зато и пробежать, и проплыть мог очень много, вработавшись в ритм.

Вспомнилось Степану, как в студенческие годы его Катя единственный раз пошла с ним и его друзьями в поход, они по тихим довольно, чуть порожистым речкам сплавлялись на самодельном катамаране, собранном из срубленных на месте березок и привезенных с собой «шкур», больших надувных баллонов; плыли и по мелким длинным озерам, соединяющим речки. Сначала Катя сидела впереди, сзади на катамараны-четверки сажали мужчин, чтобы они, если что, в пороге катамаран выправляли. Но потом оказалось, что так на озерах катамаран с Кротовыми идет одним углом вперед, уж очень слаженно и неутомимо Степан и Катя гребут, вторая сторона против них не вытягивала — и Катю тогда пересадили назад, так Степан и Катя и плыли оставшиеся дни, сидя верхом на своих рюкзаках и счастливо переглядываясь. А в порогах маленькая крепенькая Катя не терялась, сначала визжала, как в порог входили, но чем бурливее и неподатливее становилась вода, тем сосредоточеннее и спокойнее делалась Катя. И с тех пор всегда Степан знал, что в крайнем случае у него есть тот, кто может его заменить и поддержать, практически его второе я. Господи, помоги теперь Кате, когда пропал в прошлом Степан — за себя Степан не просил, он выдюжит, только Кате, Господи, помоги!

Вслед за Славей Степан тем временем добежал через лес до столовой, где Славя помахала ему рукой и убежала к себе, переодеваться, а Степан застегнул на рубашке всего пару пуговиц и вошел в столовую, где практически сразу же заприметил Ульянку, сидевшую в одиночестве.

— Что скучаешь, распугала пионеров своими розыгрышами? — сказал Степан, садясь со своим подносом напротив Ульянки, он себе к завтраку взял двойную порцию кефира и три булки и настроен был позавтракать неспешно.

— Ты куда вчера сразу пропал? — спросила Ульянка, болтая босой ногой, она сандалии сразу скинула и половину завтрака съела, а с оставшейся на тарелке кашей теперь возилась.

— Я купаться ходил, — честно ответил Степан, он почти никогда не врал, а вот недоговаривал частенько. — Лунный загар самый полезный.

— Ага! — с хитрой улыбкой ответила Ульянка. — Алиса тоже вчера куда-то до поздней ночи исчезла, я ее так и не дождалась, уснула. Интересная получается история…

— Ульяночка, мы же с тобой договаривались, что ты не будешь про это болтать, — как-то слишком ласково сказал Степан.

— А ты за это пойдешь со мной после завтрака играть в футбол, — бесстрашно ответила Ульянка. — А потом я еще что-нибудь для тебя придумаю.

— Предлагаю для начала другой спорт, — сказал Степан, доев кашу. — Кто быстрее выпьет стакан кефира.

— Да ну, детское какое-то пари.

— Забоялась?

Ульянка тут же схватила свой стакан и залпом попыталась заглотить почти весь кефир, а Степан, загодя вынув ногу из сандалии, пощекотал ей большим пальцем босую стопу. Ульянка прыснула, подавилась, закашлялась, непроглоченный кефир потек у нее по подбородку и даже пошел носом.

— Участница соревнования дисквалифицируется за попытку плюнуть кефиром в своего оппонента, — чуть ехидно прокомментировал Степан.

Ульянка все никак не могла прокашляться, и в ее синих, почти детских глазах стояли не только слезы от кашля, но и ребячья обида, так что текущие по ее подбородку струйки кефира даже не навели Степана ни на какие похабные мысли, не говоря уж о шуточку такую пошутить.

— Не пытайся меня шантажировать, маленький чертенок, — предупредил Степан. — За розыгрыш извини, исполню тебе за него второе желание, но все-таки последнее.

Вероятно, за такой немного жестокий розыгрыш кому другому Ульянка могла и выплеснуть в лицо остатки кефира из своего стакана, и тарелку с недоеденной кашей надеть на голову, но Степана она уже немного побаивалась, да и понимала она, что слишком расшалилась в лагере: в школе-то она бы не попыталась десятиклассника окатить водой или, еще хуже, компотом — девочка ты или не девочка, а за такое и выхватить можно. В детском мире, похожем на мир животных, соблюдается негласная субординация, и мелкие животные не беспокоят крупных.

— Тебе слово не скажи, — пожаловалась Ульянка, утеревшись полой рубашки.

— Почему, скажи, но не в столовой же, — пожал плечами Степан и продолжил рубать. — Можешь даже подшутить над нами с Алисой по-дружески, если с глазу на глаз.

Все, что можно было понять как приглашение или разрешение, Ульянка так и понимала — стоило им выйти из столовой, как она засыпала Степана вопросами.

— Стив, а зачем тебе было вчера у Алисы выигрывать?

— Поспорили с ней.

— На что, на то, что она с тобой ночью купаться пойдет?

— Ну уж это ты у нее спроси. Может, расскажет.

— Ого, какие у вас уже секретики! — подколола Степана Ульянка, немного на него косясь: выясняла границы допустимого, а то мало ли. Но сейчас Степан был спокойный как слон, они шли вдвоем через лесок к футбольному полю, и подколки про Алису ему были пофигу, если по лагерю слухи не пойдут и объясняться с Ольгой не придется. «Жил ведь как человек, — с тоской подумал господин Кротов, — а здесь два дня не прошло, а уже начал в бабах путаться».

— А Алиска в купальнике тебе понравилась? — спросила Ульянка, раз уж Степан такой спокойный.

— Интересуешься, не захотелось ли посмотреть без купальника?

Но смутить Ульянку таким вопросом и свернуть разговор Степану не удалось.

— И что, захотелось?

— Слушай, ты пионерка или пионер? — даже немного удивленно сказал Степан, он таких разговоров с девушками всегда избегал и даже забыл, что их можно с ними вести — то есть знал, конечно, что можно, но кончится это понятно чем, а господин Кротов был не ходок, даже когда он еще студентом был и они с Катей только встречались. Но не клеит же его сейчас Ульянка, в ее-то возрасте. — А то, кореш, может, на фиг футбол этот? Может, пойдем по пиву да про баб?

— А ты что, только с пацанами дружить можешь? — с вызовом спросила Ульянка и даже остановилась.

— На этот вопрос, сфинкс, я не буду отвечать, — с усмешкой ответил Степан. — Это вопрос с поросячьим подтекстом.

Степан, конечно, имел в виду, что этим вопросом Ульянка его хорошо приперла — вот ответит он теперь правду, а потом она будет его постоянно поддевать, что не по-дружески он с Алисой купался или что еще. Но Ульянка об этом не думала, а гнула свое, ее всегда задевало, когда ребята говорили ей: «Ну ты же девчонка!» — словно девчонка не может быть партизаном, или оруженосцем, или верным другом.

— А то иди, — обиженно махнула рукой в сторону Ульянка. — Вдруг над тобой смеяться будут, что ты с девчонкой ходишь.

Но Степан в ответ только рассмеялся и потрепал Ульянку по голове, немного ее к себе прижав.

— Как говорил один английский король, пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает, — весело сказал Степан. — Могу тебя даже на закорках покатать, по-братски.

— Не, ты мне лучше расскажи, как ты всех в карты обжулил, — предложила Ульянка. — Ты же обещал, золотая рыбка.

— Я не жульничал, я просто внимательно играл. У вас же колода вся растрепанная, у некоторых карт углы загнуты…

— У бубнового короля вообще оторван! — радостно сообщила Ульянка.

— Правильно, а у пикового валета загнут, и у дамы червей загнут, но по-другому. У трефового туза в середине длинной стороны царапина…

— Так вот ты как у меня его вытянул!

— Так, и еще ты парные карты перекладывала, чтобы рядом не лежали — будто в морской бой играем. Хотя на бубновом тузе и так у вас метка, пятно в середине.

— И что, ты все карты так запомнил? — чуть недоверчиво спросила Ульянка, но Степану показалось, что она уже на самом краешке восхищенного удивления стоит. «Вот так в меня девчонки и влюблялись по молодости, когда я еще не думал, что это они из-за денег», — напомнил себе Степан, уж что он будет с Ульянкиной влюбленностью делать, если не дай Бог, Степан даже представить себе не мог.

— Дело несложное, — пожал плечами Степан. — Я же чуть не двадцать минут с колодой в руках стоял. В карты хорошо играть и такие вещи подмечать многие могут, если хотят, даже те, кому в пятом классе трояк по математике натянуть не могли. Как говорится, хитрость — это небольшой ум, собранный в одной точке. Ты это запомни, кстати, а то сядешь с пацанами в буру играть и на деньги попадешь.

— Волнуешься за меня?

— Конечно, — как о само собой разумеющемся ответил Степан, он за любого ребенка волновался бы, которому суждено вступать во взрослую жизнь в 1990ые. Ну или, точнее, не за любого, детей в целом Степан вслед за женой не очень любил, от них один шум и беспорядок. Но тем, кого выделял из толпы, тем всегда сочувствовал. — И еще: не говори никому, что он в карты жульничал, особенно если другие могут услышать — конечно, если не можешь неопровержимо это доказать. Кто серьезно в карты играет, за такое может и в морду дать. Репутация шулера никому не нужна, а если не ударил — то признал.

— Я никому не говорила, что ты нечестно играл, — смущенно сказала Ульянка. — Ты, наверно, все правильно сделал, просто серьезно слишком…

— Ладно, забей, — сказал Степан и еще раз потрепал Ульянку по голове, они уже до самой кромки футбольного поля дошли.

Ульянка куда-то убежала и через пару минут вернулась с мячом, а потом начала созывать ребят, те еще только подходили на поле после завтрака.

— Кто с нами? — крикнула Ульянка, когда ребята собрались вокруг них со Степаном. — Гриш, иди сюда!

— Я в поле играть не буду, я на воротах постою, — лениво сказал Степан, он так все детство делал. — Только чур не обижаться, если кто со мной один на один выйдет.

Ульянке, вероятно, хотелось побегать со Степаном вместе, но практически все ребята были согласны, что пусть Большой стоит на воротах, а то нечестно.

На самом деле нечестно было ставить Степана на ворота: у него была хорошая реакция, высокий рост и длинные руки, он тащил многие мячи, которые никто на поле просто не достал бы, а еще лучше он играл на выходе, где ему опять же помогал его размер: несколько раз с ним столкнувшись или наткнувшись на его ногу, которой он выбивал в сторону прокинутый вбок мяч, пионеры начали Степана побаиваться, с ним играть было как со взрослым дядькой.

Так что ворота Степана были в сохранности, ему почти за час и забили-то раза три, а вот его команда в атаке преуспевала, во многом благодаря тому, что опыт убегания от жертв ее розыгрышей научил Ульянку многому, что пригождалось на поле. Она резко стартовала с места, хорошо уходила в стороны и меняла направление, да и с мячом работала не как деревянная, он от нее хотя бы не отскакивал. Степан даже подумал про себя, не прилепили ли ей еще кликуху Марадона, каковая в его детстве резервировалась для мелких, но шустрых и хорошо играющих в футбол пареньков.

Наконец команде соперника надоело проигрывать, и во время второй перетасовки состава почти все согласились, что Ульянка и Большой не должны в одной команде играть. Ульянка возмущалась, Степану было все равно, а надо бы было ему ее поддержать, потому что не прошло и двух минут игры в новых составах, как Ульянка обвела очередного пионера и выскочила со Степаном один на один. Степан был к этому готов и уже хорошо сократил Ульянке угол удара, так что она резко рванула вправо и врезалась в успевшего ей наперерез Степана, отлетев от него как от стенки — и Степан от души пробил мячом в бегущего на добивание пионера, уложив его на газон минутки на две, чтобы игру точно остановили и Ульянку не беспокоили.

— Ты нормально? — спросил Степан, опустившись рядом с Ульянкой на колено.

Ульянка, полетев с ног, ободрала себе локоть и измазала в траве и земле весь правый бок и теперь смотрела на Степана надувшись.

— Ты чего толкаешься? — обиженно спросила Ульянка, сев на траве.

— Я не толкаюсь, просто я успел сгруппироваться перед столкновением, а ты нет, — пояснил Степан. — Идем, руку тебе промою.

— Ну ты еще в медпункт меня потащи, — фыркнула Ульянка, но встала и пошла со Степаном к кромке поля, а потом и дальше, к домику со спортивным инвентарем, около которого Степан приметил умывальник. — Зеленкой измажь, чтобы все видели, что я твоя невинная жертва.

— Я всех предупреждал, что нефига один на один выбегать, — напомнил Степан. — И когда все остальные так летали, тебе только весело было.

Ульянка хотела на это что-то возразить, но вместо этого взвизгнула, когда Степан плеснул ей на испачканную руку холодной водой — Степан только подмигнул ей и аккуратно ее руку вымыл, стараясь не задеть царапины и поливая на них водой. На удивление Степана, Ульянка стояла смирно и больше ни на что не жаловалась — а на самом деле она думала в этот момент о том, что теперь все на поле будут думать, что Большой — ее брат, и что она ответит, если спросят, и как ей всегда хотелось, чтобы у нее был старший брат. У Ульянки был только смешной братишка, который и в школу-то только что пошел, сколько еще пройдет, пока он вырастет таким же сильным и уверенным в себе, как Степан, да и вырастет ли.

— Ладно, беги, а я наигрался уже, — сказал Степан.

— Все подумают, что ты из-за меня, — смущенно сказала Ульянка. — Ну пойдем, Стив! Пожалуйста!

— А что будем делать, когда ты снова на ворота выскочишь?

— Ну ты же мне теперь уступишь.

Степан от такой непосредственности даже рассмеялся и на радостях чмокнул Ульянку в нос, раз уж все равно сидел рядом с ней на корточках.

— Ты просто чудо какое-то, кто тебя только такую вырастил, — весело сказал Степан. — Тебе нужно за миллионера замуж выйти, он будет тебя баловать и подарками осыпать, а ты на полном серьезе будешь думать, что Ауди ТТ и Лазурный берег за твои приколюхи и веселые глазки — это вполне заслуженно. У тебя, можно сказать, талант жить — сколько женщин я знал, у которых все в жизни есть, а они мужу мозг выносят и за копейки работают, потому что думают, что всего этого не заслуживают и вообще своего у них только то, что они у жизни зубами выгрызли. Только с бандитами не связывайся, попомни мое слово, а так все у тебя в жизни будет хорошо и даже еще лучше.

— А у тебя и знакомые миллионеры есть? — рассмеялась Ульянка. — Они тебя сватом сюда заслали?

«Есть, — подумал про себя Степан. — Одного даже в зеркале постоянно вижу — вернее, видел, но дело наживное».

— Беги давай, — предложил Степан, вставая. — Если кто скажет, что я из-за тебя расстроился и ушел — скажи, что так и есть. И что кто тебя так же уронит — вернусь и по сопатке дам.

— Да нормально все со мной, — ответила Ульянка и легонько боднула Степана головой куда достала, скорее в живот даже, чем в грудь. Словно хотела обнять и уткнуться, но не решилась.

Стоя на воротах, особо не умаешься, хотя постоянные рывки навстречу нападающим и держат в тонусе. Степан обратно в лагерь не пошел, а прошел лесом мимо пустой бадминтонной площадки и двинулся сначала на север, но потом заслышал слева музыку — судя по звуку, играла гитара, но подключенная к колонкам.

— Пусть нам лешие попляшут, попоют! — весело сказал себе Степан и пошел через лес напрямик, не выбирая дороги, чтобы выяснить, откуда среди леса гитара и колонки.

Лес довольно быстро закончился, и Степан вышел к сцене, перед которой было несколько рядов скамеек. Ни на сцене, ни на скамейках никого не было, кроме Алисы, которая и играла на гитаре, закрыв глаза и, возможно, видя себя рок-звездой на концерте — по крайней мере, грифом она покачивала достаточно живописно. Степан прошел к самой сцене, сел на ближнюю лавку, с которой был отличный вид на ножки Алисы и юбка ее казалась похожей на широкий пояс, и начал слушать. Сам Степан не умел ни играть, ни петь и потому никогда никому не пел серенады, а вот девушки для него пели не однажды, даже если не считать все те разы, когда Катя по его просьбе брала гитару в руки или садилась за пианино. В молодости статный и талантливый Степан, всегда первый ученик, всегда местная знаменитость, был объектом девичьего внимания, которого вовсе не искал, потому что у него уже была Катя — и такая доброжелательная холодность, похоже, делала его в женских глазах только привлекательнее.

Алиса закончила играть, открыла глаза и даже вздрогнула, увидев Степана прямо перед сценой.

— Замечательно играешь, — сказал Степан, принцип «не подмажешь — не поедешь» он соблюдал свято. — Иди сюда, устроим акустический концерт, — Степан махнул рукой, указывая на свою лавку, а потом даже поднялся и подошел к сцене, в семнадцатилетнем теле он был куда пободрей.

— Давай, я тебя поймаю, — пригласил Степан.

Алиса после вчерашнего немного дичилась и захотела спуститься сама: присела, потом уселась на край сцены — и Степан подхватил ее за талию и со сцены снял, он вообще любил, чтобы все происходило, как ему захотелось, а девушкам тем более своевольничать никогда не давал. Алиса обхватила его за шею, чтобы на него не завалиться, и Степан поставил ее на землю — удерживать не стал, так что Алиса от него даже отпрыгнула и прижалась к сцене спиной, словно он загнал ее в угол.

«Так, ясно, дружить мы не будем, — мысленно резюмировал все эти маневры Степан. — Мы будем морочить мне голову… а хотя ладно, на что мне жаловаться-то?»

Конечно, Степану было бы проще, если бы Алиса вела себя с ним по-приятельски, но, с другой стороны, смущенная и чуть неловкая Алиса ему нравилась больше, чем вызывающе-грубоватая, да и вообще девушкой Алиса была красивой, и на лицо, и на фигуру, а у Степана в этом мире никого не было — ни жены, ни родителей, ни друзей. Когда-то в юности Степан читал типичную повесть о вернувшемся звездолетчике, за время полета которого на Земле прошла пара веков — повесть выгодно отличалась от других тем, что ее написал Станислав Лем. Теперь Степан находился в том же положении человека из другого мира, чужого для всех — и вспоминал мудрый совет, данный звездолетчику старым врачом: «Друзей у вас быть не может — никто из ровесников по своему опыту не сравнится с вами. Значит, они не могут быть равноценны вам в общении. Не среди стариков же вам жить? Остаются женщины. Только женщины».

— Слышал, что вечером будет дискотека? — спросила Алиса, она все-таки отошла от сцены и встала слева от Степана, и он повернулся к ней.

— Ну нафиг, я не пойду, — отмахнулся Степан, он дискотеки не жаловал даже в школе — шумно, бестолково, если в помещении — так еще и душно. О том, что Алиса, может, его на танец пригласить хочет, Степан даже не подумал, он всегда делал, что хотел.

— А сюда придешь?

— Зачем?

— Я тебе сыграю, раз тебе сейчас понравилось. С самого начала.

— И споешь?

— Ну да…

— А то давай сейчас попоем.

— Вечером.

Степан, конечно, попытался бы Алису уболтать, но тут от столовой прозвучал горн.

— Дежурный у столовки в рельсу бьет, — весело прокомментировал Степан, но стоило ему повернуться на звук, как Алиса вскочила обратно на сцену и стала деловито сматывать провода.

— Придешь вечером? — спросила Алиса уже более уверенно, и Степан только кивнул. — Смотри не наври мне!

— Да бросай ты все и пойдем обедать, — предложил Степан, но Алиса никак не поддавалась, словно они жили в те времена, когда появление из леса вдвоем с юношей могло девушку скомпрометировать.

Навязывать свое общество Степан, конечно же, не стал, ему в целом-то было все равно, придет Алиса обедать или нет, да и за девушками он никогда не бегал, пусть они за ним бегают. Тем более что планы на обед составились быстро — Степан как раз собирался крепить интернациональную дружбу и слушать «радио Мику», дабы Мику не очень ему удивлялась, когда он нагрянет к ней в Москве, чтобы познакомиться с ее отцом. Заодно, может, и валюту ее отцу сбыть удастся, Степан при советской власти прожил не слишком долго, но понимал, что доллары в банке в конце 1980ых не сменяешь, не говоря уж о том, что там грабительский курс.

Но сцена была достаточно далеко от столовой, чтобы к моменту прихода Степана вся столовая оказалась забита голодными пионерами.

— Большой, давай садись с нами, — пригласил Степана какой-то бойкий паренек, вероятно, тот самый Гриша, которого Ульянка зазывала в свою команду.

— Сестренка где моя? — спросил Степан, прикола ради можно было и про Ульянку историю по лагерю запустить. В конце концов, пусть о нем побольше болтают небылиц — когда выплывет что-то настоящее: роман с вожатой или еще что — многие и не поверят уже.

— Ульянка-то? Да вон она, — махнул паренек рукой, и Степан действительно увидел в той стороне одну рыжую косу: похоже, Ульянка сидела со Славей и еще с кем-то, и удержать смогла только место рядом с собой, так что даже повезло, что он пришел один, а не с Алисой.

За столом девушки говорили о намечающихся танцах, и Степан, которого эта тема не волновала, порадовался про себя, что хотя бы завтракал он с Ульянкой наедине, избавив себя от дополнительного раунда таких разговоров.

— Стив, а ты танцевать умеешь? — спросила Ульянка, боднув Степана головой в руку чуть повыше локтя.

— А надо?

— Вообще-то нет! — рассмеялась Ульянка, и Степан повернул к ней голову и состроил ей забавную рожицу. А про себя Степан подумал, что, может, и жаль, что у него не было детей — поюморить Степан любил, только с течением времени они с Катей становились все спокойнее и тише, уж и не вспомнишь, когда они в последний раз смеялись так, чтоб бока болели, или хотя бы чтобы улыбка минут десять не сходила с лица. А с Ульянкой получалось так, что что ни скажи, все равно весело.

— Так ты на танцы не пойдешь? — спросила Славя, особенно не расстроившись, ее Степан с Ульянкой тоже развеселили своим видом.

— Нафиг-нафиг, — заявил Степан. — У меня на вечер плотный график. А все, что не по графику — нафиг-нафиг!

— Паа-няят-но! — с подначкой протянула Ульянка, но больше ничего не сказала, нашла правильный способ Степана дразнить.

— Степан, а ты не мог бы мне сегодня помочь? — спросила Лена, Степан даже удивился, ее услышав — он, считай, и не заметил, что она с ними четвертой за столом сидит.

— Ну ладно, — согласился Степан, делать ему все равно после обеда было нечего. — Что делать-то?

— Медсестра попросила лекарства новые разобрать…

— Много там?

— Не знаю…

— Ульян! — окликнул Степан, Ульянка уже нашла себе занятие и гоняла пенку по стакану с киселем, забавно на нее пыхтя.

— Чего?

— Лекарства разбирать.

Разбирать лекарства Степан был не против, работка непыльная, а вот раскладывать их по ящикам ему было уже лениво, поэтому не помешало бы взять с собой такой электровеник, как Ульянка. Да и веселее так было бы, пусть даже и небезопаснее для медпункта — в отличие от Ульянки, Лена наводила на Степана уныние. На вид-то она была милая и даже симпатичная, вот только говорила всегда так, что конец фразы повисал в воздухе и создавал какую-то непонятную неловкость.

— Давай, Ульян, внеси в жизнь свежую струю! — предложил Степан, тем самым намекая, что скучно в медпункте не будет.

— Пффф! — фыркнула в ответ Ульянка и чуть не сдула на Степана часть киселя. — Мне еще Алиску кормить. Не видел ее?

— Видел, видел, — согласился Степан. — Она как Кавказская пленница: от супа харчо отказалась, две порции шашлыка выбросила в пропасть.

— А ты ее похитил, да? — с азартом спросила Ульянка, она понимала, что сейчас ходит по краю опасной темы, ей Степан уже два раза запрещал про Алису при других говорить, но ведь по краю — всегда интереснее! Тем более что Степан сам виноват, он первый начал про Алису рассказывать.

— А то! — согласился Степан и глянул на Ульянку построже, для порядка. — Сейчас буду с тебя выкуп кефиром брать. Давай, свинячь на кухню, принеси парочку. Или если молоко будет, еще лучше.

— Есть, сэр! — с готовностью откликнулась Ульянка, она поняла, что дешево отделалась, а значит, шуточки на эту тему еще будут!

Ульянка еще не успела прибежать обратно, как Лена встала и даже дернула Степана за руку.

— Пойдем! — к удивлению Степана, потребовала Лена.

— Да погоди ты.

Степан обернулся, заметил, что Ульянка уже бежит к нему с треугольными пакетами молока и с булками, а потом заметил и еще кое-кого: Алиса все-таки решила не напрягать Ульянку и дошла до столовой.

— Вот кого я ждал всю свою сознательную жизнь! — провозгласил Степан, ему понравилось Алису смущать, ну и в общем-то нечего ей отрываться от коллектива, штрафной удар.

— Булочку ждал? — весело предположила подбежавшая Ульянка, она к Алисе стояла спиной и еще ее приход не заметила.

И вот тут Алиса погнула Степану уже начавший было складываться шаблон: приняла его игру и бросилась ему на шею, а Степан даже от удивления не заметил, как Алиса глянула на Лену, и на то, как Лена на них смотрит, тоже внимания не обратил — впрочем, в женские взаимоотношения Степан никогда в своей жизни и не пытался вникать и жил себе спокойно.

— Я… спасибо тебе… — сбивчиво прошептала Алиса Степану в ухо то, что не сумела сказать прошлым вечером, но вся ее решимость кончилась, когда она оказалась у Степана в объятиях.

— Да что ты, Алечка, — ласково ответил Степан. — Я в любое время дня и ночи.

Выходка Алисы не помешала Лене утащить Степана за собой в медпункт, а Степану не помешала тем более: он даже не заметил, что Алиса на него сердито посмотрела, когда он повернулся к Лене, чтобы уйти с ней — будет еще Степан Кротов обращать внимание на всякую фигню. Но стоило им спуститься с крыльца столовой, как Степан начал потихонечку жалеть, что согласился.

— А зачем ты со мной пошел? — спросила Лена Степана таким тоном, словно идти не надо было, и Степана это настолько сбило с толку, что он даже не ввернул в ответ что-нибудь провокационное типа «Зеленые глазки — пропуск в мужское сердце».

— Ты попросила помочь — я согласился, — просто ответил Степан.

— Ну а все-таки?

— Это философский вопрос какой-то? — вернулся в свое обычное состояние Степан. — «Зачем мы туда идем?», «Куда все катится?», «Почем нынче гречка?»

«Черт, где Ульянка, когда она нужна?» — с досадой подумал Степан, когда Лена даже не улыбнулась. Будь рядом Ульянка, она бы уже и посмеялась, и пошутила в ответ, и пихнула Степана, играя.

— Слушай, много там разбирать? — спросил Степан.

— Не знаю… А ты торопишься?

— Да нет, просто хочу представлять себе фронт работ. Можно и подмогу кликнуть.

Пока что Степан и Лена чинно шли через площадь, не став срезать через задворки столовой, и у Степана был еще шанс поймать одного из мелких пацанят, с которыми он только что играл в футбол, и отправить в столовую за Ульянкой.

— Думаю, не очень много…

«Ну лады, — вздохнул про себя Степан. — Лишь бы медсестрой не оказалась какая-нибудь ворчливая грымза».

— А почему ты всем говоришь, что ты Алису чуть не с детства знаешь? — спросила Лена, когда они в молчании почти дошли до медпункта.

— А почему ты считаешь, что это не так?

— Потому что мы с Алисой в одном городе живем! — неожиданно рассердилась Лена.

— И че теперь? — нахально ответил Степан, он был москвич, и до него этот аргумент дошел с опозданием. — Учились в одном классе, в детсаду на соседних горшках сидели?

— Она на год старше. Но я тебя никогда рядом с ней не видела!

— Я маскировался и носил накладную бороду, — предположил Степан и открыл дверь медпункта.

Вот медсестра с пятым размером груди, тонкой талией и томным голосом Степана не разочаровала, она даже молодая была по меркам настоящего Степана Кротова, лет тридцать.

— Привет, пионер, — как-то провокационно сказала медсестра, которую в плохие времена в других странах давно бы упекли за домогательства. — Ты какой-то незнакомый пионер.

— Привет, медсестра, — ответил Степан, он за словом в карман не лез. — Я здоровый пионер. Я лекарства разбирать пришел.

— Ну заходите, — пригласила медсестра, увидев, что со Степаном пришла и Лена. — Садись, пионер, на кушеточку. Я тебе сейчас коробки выдам. Кстати, зовут меня Виолетта, но ты можешь называть меня Виолой.

— Слушаюсь, сестра Виола, — весело сказал Степан. — Я тогда, с вашего позволения, буду брат Стефан.

— Ишь какой ты языкатый пионер! — покачала головой медсестра и еще раз на Степана посмотрела. — Ты, наверно, в зубоврачебном кресле от сверла языком отбиться можешь.

Как поживший мужик, похабный подтекст в последней фразе Степан прочувствовал полностью — что с Виолой надо делать языком, он знал, просто не имел особого желания.

— Сверло — это мелко, — нагло ответил Степан, он перед женщинами пасовать не привык. — Я ударник и стахановец, мастер работы отбойным молотком.

— Это неплохо, — согласилась Виола и коробки все-таки принесла. — Это даже очень хорошо.

«Остерегайтесь подходить к медпункту в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно», — сделал себе пометочку Степан и принялся разбирать лекарства.

У всех друзей большие проблемы с жилплощадью,

Все любят джаз, скорее всего поэтому.

Один из нас родился советским Ротшильдом,

Все остальные хотят умереть поэтами.

(с) Зоя Ященко

В чем-то господин Кротов был похож на одного персонажа песни Высоцкого, жившего под девизом «Если я чего решил, то выпью обязательно» — только пил господин Кротов немного, лишь по необходимости или из желания полакомиться, а схожую решимость использовал на ниве обогащения. Поэтому, не сумев застать Мику за обедом, Степан сразу после медпункта пошел в музыкальный клуб, где словил приступ дежавю — снова Алиса и Мику сидели с гитарами и сыгрывались, и снова Алиса глянула на Степана недовольно и с вызовом. Степан ожидал, что, после того как она при всех кинулась ему на шею, Алиса будет в его присутствии смущаться и немного его дичиться, и был готов отнестись к трепетной девичьей душе с чуткостью и заботой, все-таки огромная разница в возрасте его к этому обязывала. Но вот такая перемена отношения на ровном месте Кротова слегка разозлила.

— Оцукаре, Мику! — поздоровался Степан и слегка Мику кивнул.

— Окаэри, — от неожиданности ответила Мику, и вся расцвела какой-то доверчивой улыбкой. — Стив, ну откуда ты все это знаешь?

— Много он знает, — сердито ответила Алиса. — Как тот штрих, которого Абдулов играл, на каждом языке по паре слов.

— Нет-нет, Алиса, ты не понимаешь, — заговорила Мику в своем обычном пулеметном темпе. — Все, кто немного изучал японский, почему-то считают, что надо при встрече говорить: «О гэнки дэс-ка?», — но так же никто в жизни не говорит! Это как по-английски how do you do? — никто же из живых людей так не здоровается. Кто неплохо японский знает, тот говорит, здороваясь, «конничива», словно он такой деловой. А «оцукаре» может сказать только тот, кто в Японии жил, это ну вот совсем как в жизни. И даже очень уместно — это слово переводить не надо, но если переводить, то Степан сказал, что мы хорошо играем и он ценит нашу работу. Ну а мы просто так говорим друг другу «оцукаре», вроде как даже «привет» в Японии предполагает, что ты хорошо трудишься.

— Ну вот и сидите тут, если вы так друг другом довольны! — заявила Алиса, отставила гитару и выбежала прочь.

— Я удивлен не меньше тебя, — сказал Мику Степан, Мику от выходки Алисы даже замолчала. — Не обращай внимания, к ужину я ее уже в чувство приведу. Давай лучше решай, чайку или погуляем?

В Мику была та же целеустремленность, что и в Степане, только целеустремленность Мику относилась к музыке: раз из ее затеи сыграть с Алисой ничего не вышло, Мику стала учить играть на гитаре Степана Кротова, чем тот был удивлен даже больше, чем Алисиными перепадами настроения.

В семье господина Кротова царствовало четкое разделение труда. Катя вела дом и хорошо готовила, Степан зарабатывал деньги и управлял финансами семьи (о том, сколько Катя тратит по его почти безлимитным кредиткам, Степан уже больше десяти лет не задумывался). Катя Кротова закончила Бауманский с красным дипломом, поэтому технику в семье налаживала она, и даже компьютеры были Катиной епархией. Степан всегда был за рулем на трассе и в чужих городах, где Кротовы брали напрокат машину, а вот бронированием билетов и отелей всегда занималась Катя. Глубина специализации у Кротовых была такой, что, проснувшись раньше обычного в воскресное утро, господин Кротов с трудом мог найти на кухне чашку, а Катя на пассажирском месте в машине вела себя действительно как пассажир — читала, возилась с планшетом и ни разу не дала господину Кротову ни одного совета из числа тех, которыми жены любят изводить в машине своих мужей. А еще Катя Кротова заканчивала музыкалку по фортепиано и по вокалу, и еще в первый месяц знакомства ею было установлено, что слуха у Степы нет и петь он не умеет, — поэтому играла и пела в семье Кротовых только Катя. Степан, конечно, на это никогда не обижался — глупо обижаться, когда Катя выучила для него многие его любимые песни и всегда была рада для него спеть, да и старая, чуть не школьная еще компания, в которой была гитара и ни у кого не было музыкального образования, у господина Кротова осталась, и со своими друзьями он, бывало, пел, когда удавалось собраться вместе.

Именно за счет глубины специализации Генри Форд в свое время разгромил своих конкурентов, но теперь, сидя рядом с Мику, господин Кротов подумал о том, что многие дорогие вещи по-прежнему делаются одним мастером с начала и до конца. Может быть, и его семья могла бы в последнее время позволить себе потерять в эффективности, а он мог бы попробовать научиться музыке, потратить уж свое драгоценное время, котирующееся по несколько тысяч долларов в час, и спеть когда с Катей на два голоса. Не говоря уж о том, что нужно было ему Катю учить хотя бы основам инвестирования и простейшим инвесторским хитростям — конечно, финансиста Кротова никем не заменишь…

— Стив, — ласково сказала Мику, тронув Степана за руку. — Ну что ты загрустил? Хочешь, я тебе веселую песню спою? Она только детская немного.

— Да ничего, я тебе сейчас подстучу, — пообещал Степан, отбивать ритм в такт игре Мику у него уже получалось неплохо, и Мику теперь и слушать не хотела о том, что у Степана нет музыкального слуха.

— Чувство ритма у тебя есть, — решительно сказала Мику полчаса назад. — И что я играю, ты слышишь. Ты нормально играть сможешь, если захочешь, — и вот уже полчаса господин Кротов сидел с гитарой на коленях, как не сидел до этого никогда, только пока бой у него не получался, куда там перебору, и аккорды зажимал он неловко, а вместо этого, сбившись с мотива, творчески стучал по корпусу гитары в такт игре Мику — ее это забавляло не меньше, чем его, и они переглядывались и беззвучно смеялись, чтобы не портить песню.

Под конец Степан снова развеселился и исполнил для Мику «московского озорного гуляку» на мотив группы «Альфа», используя гитару как ударный инструмент — ритм этой песни он помнил хорошо. Голосом он по-прежнему владел плохо, и ноты были как не для него придуманы, но Мику была девушка позитивная и компанейская и пенять Степану не стала, даже похвалила, тем более что стихи-то хорошие.

В столовую Степан и Мику пришли вместе, на крыльце Степан задержался, чтобы подождать Алису и внушить ей необходимость светского поведения, но, прождав десять минут, махнул рукой и присоединился к Мику и Ульянке.

— Полагаю, что Алиса сидит на тахте с коробкой конфет и мечтами, — ответил Степан на их вопросы, чувствуя, что в чужих глазах он уже стал экспертом по поиску Алисы, вот только находить Алису не научился. С экспертами, по мнению господина Кротова, было всегда так, поэтому принадлежать к их числу он не хотел. «Замазать, что ли, с кем на деньги, что я Алису найду — тут мне, как обычно, повезет побольше, — подумал про себя господин Кротов. — Хотя я ее и так найду»

В том, что Алиса все же придет сегодня вечером к сцене, Степан почему-то был уверен, а потому сходил к поварам за второй порцией, наврав, что это для его девушки — вторую порцию ужина Степан умял сам, но булки и выдававшиеся к обеим порциям бутылки ряженки сдал в «фонд голодающей Алисы», Мику тоже туда свою ряженку сдала, ей ряженка почему-то не нравилась.

— Я, девушки, человек неромантичный, но участливый и добропорядочный, — сказал Степан, собрав свои запасы. — Ульян, сообрази чего-нибудь, чтобы это поудобнее нести.

— Ну ты меня еще за хлебом в булочную пошли, — немного поворчала на Степана Ульянка, но вскоре принесла ему советского вида сетку, с которой и положено ходить за ряженкой — или с ряженкой. Так уж положено, подумала про себя Ульянка, со старшим братом здорово, но гонять он тебя иногда тоже будет.

На выходе из столовой Степану пришло вдруг в голову, что не только девчонки могут зазывать его на танцы, а и Ольга может рассчитывать на то, что он там будет, хотя он ей ничего не обещал. Выходило, что встречаться с Ольгой Степану не с руки, и он пошел задворками, а потом через лес, мимо медпункта хорошим крюком. В лесу было темно, лунный свет порой еле пробивался сквозь деревья, где-то недалеко ухал филин, но Степана это нимало не волновало — он вообще практически ничего не боялся, и из-за этого некоторые считали, несмотря на его спокойный ровный характер, что Кротов — какой-то псих, и с ним не связывались.

Так Степан снова вышел на сцену лесом — на этот раз Алиса сидела на краю сцены, свесив ноги, и никаких колонок рядом не было, их давно унесли на дискотеку. По мнению Степана, это было только к лучшему, акустику он любил и ни на какие выступления для единственного зрителя не рассчитывал, собирался тихо посидеть тет-а-тет.

— К имени Стив не идет авоська с кефиром, — беззлобно подколола его Алиса, когда он подошел к сцене. — Авоська с кефиром идет к имени Коля Герасимов.

— Ну хоть не Пашка Гераскин, и на том спасибо, — улыбнулся Степан, он в детстве Пашке сочувствовал, что Селезнева его так френдзонит. — Ты чего не ешь совсем? — и Степан пригляделся к Алисе. — Волнуешься?

— Вот еще!

Степан, конечно, был прав — Алиса уже несколько часов мандражила, она ведь собиралась не просто поиграть для Степана на гитаре, а сыграть свою собственную песню. А тут еще ревность к Лене, обнимашки в столовой, потом у Мику она со Степаном поссорилась — это Степан не заметил ни первого, ни последнего, а для Алисы это были события, и ей казалось, что весь лагерь уже в курсе, воображение у нее было богатое. И в том же воображении она видела, что вот она сейчас как сыграет для Степана — так, что он ее саму и ее песню никогда не забудет! — а потом она мучалась от неуверенности, что на такой уровень не вытянет, не дотянется до мечты, у песни и слова-то такие, что на бумаге лучше не записывать, потому что без музыки это не стихи.

— Не волнуйся ты, — ободряюще сказал Степан, он уселся слева от Алисы, широкоплечий и крепкий, сумку с ряженкой поставил рядом, основательный такой мужик. — Я для того и есть в мире, чтобы было спокойно и просто.

Олимпийское спокойствие Степана все же на Алису повлияло: будь рядом другой паренек, она бы так и не сыграла свою песню, побренчала бы на гитаре, потом затеяла бы учить его, как играть эту песню, которую он и не слыхал вовсе, — в общем, выкручивалась бы как могла, лишь бы не делать того, что делать страшно. Но со Степаном она и юлить как-то не решалась, и не нужно это было, Степана она уже воспринимала как человека, который обязательно подхватит ее, если она оступится. Вот выкинет она что-нибудь такое же, как сегодня в столовой, а он только обнимет ее своими большими руками и скажет успокаивающе: «Ну что ты, Алечка…»

Поэтому для Степана она сыграла и спела — когда руки начали играть сто раз повторенную мелодию, все уже стало получаться само собой.

В сердце дождь, и что быть может хуже -

В этом холоде остыть?

Ветер в голове порой так нужен,

Чтобы просто жить.

Настало время открыть все двери,

Сбросить все маски, забыть все «не верю».

Мечты обернулись бы светлой былью,

У каждого из нас, поверь, есть крылья...⁽¹⁾

Спела Алиса хорошо, но последние аккорды доигрывала на автоматизме, слишком перенервничала — и пришла в себя, уже когда Степан с доброй улыбкой поил ее ряженкой.

— Тебе правда понравилось? — как-то по-детски спросила Алиса, со Степаном ведь можно было себе позволить.

— Конечно, — ответил Степан. — Это ведь твоя песня. Про тебя. Не каждому удается сказать свои слова.

Господин Кротов был серьезным человеком и комиксами не увлекался, а потому никогда не думал о том, что строением души он похож на Росомаху: от душевных ран господин Кротов оправлялся с нечеловеческой скоростью, а основа у его души была из адамантия. Судил о людях господин Кротов, разумеется, по себе, и жизнь с Катей Кротовой никак не научила его быть более терпимым к чужим слабостям, Катя во многом была скроена по его же мерке. То, что Алису пробил нервяк и ее надо поотпаивать ряженкой, Степан Кротов понимал. Но если бы вечер на этом и закончился, он был бы очень раздосадован. Пять минут на прийти в себя, ну десять, но дальше это уже каприз!

На счастье Степана, психика у Алисы была гибкой, Алиса легко переходила от злости к веселью и от уныния к энтузиазму, поэтому пяти минут ей действительно оказалось достаточно, чтобы взяться за гитару снова и сыграть для Степана и про лыжи, стоящие у печки, и про скованных одной цепью. Они сидели рядом на краю сцены, Степан припоминал слова знакомых со школы песен, а Алиса удивлялась тому, что, какую новую рокерскую песню ни спой, Степан все равно слова знает.

По школьным и студенческим годам Степан Кротов помнил, что в общении с девушкой всегда есть тот самый момент, когда нужно характер общения менять: приобнять за плечи, притянуть к себе, может, даже сразу поцеловать — иначе девушка подумает, что ты соплежуй или что она тебе совсем не нравится. Момент этот наступает неожиданно и терять его нельзя: либо вперед, либо пас. Много раз в студенчестве Степан этот момент пропускал из-за Кати, но всегда чувствовал, когда момент наступает, часто вскоре после этого ловил разочарованные или даже обиженные девичьи взгляды. Вот и сейчас кто-то словно толкнул Степана под руку, Степан полсекунды подумал: старая жизнь его уже кончилась, даже прореха в душе вроде почти затянулась, — и Степан внутренне решил: «А, ладно, давай!»

— Ты что? — встрепенулась Алиса, она как раз отложила гитару, засмотрелась на звезды — ну да, замечталась, и именно о нем — а Степан подсторожил момент, соскользнул со сцены, встал перед Алисой и потянул ее на себя, подхватив под бедра. Тут даже и не денешься никуда — либо падать назад и лежать перед ним на сцене как не знаю что, либо обхватывать его руками за шею и ногами за талию.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Степан, Алиса за него ухватилась, но он чуял, что ситуация непрочная и можно по морде выхватить. — Ну что мы как маленькие. Если бы ты только петь сюда пришла, ты бы подружку привела.

Степан рассуждал разумно, но все-таки слишком прямолинейно: и не было у Алисы в лагере таких подруг, и не собиралась она никому петь свою песню, только Степану, а Степан этого не понял, так что…

— Пусти! — потребовала Алиса, уж на то, чтобы не драться в такой ситуации со здоровенным парнем, у нее ума хватило, и Степан ее, конечно, отпустил.

Алиса сердито схватила гитару, отвернулась, убегать не стала, чтобы не показалось, что струсила, но все-таки ушла бы, Степан за женщинами не бегал и догонять бы ее не стал. Но Степану захотелось ее вернуть, и он выбрал неожиданно романтический путь.

Постой, не уходи.

Мы ждали лета — пришла зима.

Мы заходили в дома,

Но в домах шёл снег.

Мы ждали завтрашний день,

Каждый день ждали завтрашний день,

Мы прячем глаза за шторами век.⁽²⁾

Алиса, конечно, не вернулась — но она остановилась всего в десятке шагов, впечатленная стихами из недалекого будущего, и Степан подошел к ней и взял ее двумя руками за плечи.

— Давай теперь я тебе попою, — предложил Степан. — Только ты поддерживай, подбирай мотив. Песни-то хорошие.

Буквально позавчера Степану очень помогла ненаписанная еще песня «Наутилуса», и в этот раз вместо «Крыльев» он прочитал «Дыхание», отстукивая себе ритм, похожий на стук сердца.

И я пытаюсь разучиться дышать,

Чтоб тебе хоть на минуту отдать

Того газа, что не умели ценить,

Но ты спишь и не знаешь…

Что над нами километры воды

И что над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих.

Я лежу в темноте.

Слушая наше дыхание,

Я слушаю наше дыхание,

Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание.⁽³⁾

— И все? — потрясенно сказала Алиса, когда Степан замолчал, ей почему-то показалось, что это его стихи, настолько он их прожил, а если так — то перед ней настоящий мастер.

— А нужно с сюжетом? — спросил Степан, он-то эти стихи слышал и читал не в первый раз, и такого впечатления, как на Алису, они на него не производили, хотя вот именно сейчас, наедине и в ночной тишине на опушке леса, они прозвучали в нем сильнее обычного.

И тогда Степан прочитал на ту же тему «Капитана Колесникова», переставив в середине куплеты, чтобы было понятнее, и даже хотел подытожить своим любимым рассуждением про русский рок — что музыка у наших рокеров довольно примитивная, все ж не Led Zeppelin и не Deep Purple, а стихи хорошие. Не академически хорошие, из одного Серебряного века можно с ходу назвать две дюжины поэтов, которые писали лучше Кормильцева, но рокерские стихи — стихи на потребу, про нашу жизнь, про которую высоким поэтическим штилем изъясняться не приходится. Даже «озорной гуляка» Есенин высоко для нас берет, не живем мы на уровне Есенина, только тянуться за ним иногда можем. Но дух дышит, где хочет, каждого порой осеняет — и тут можно было бы прочитать из того же Кормильцева «Мне снилось, что Христос воскрес…»

Но порассуждать о поэзии Степану не пришлось, они сидели с Алисой на лавочке перед сценой, повернувшись друг к другу, почти соприкасаясь коленями, Степан дочитал «Капитана Колесникова» и увидел, как Алиса на него смотрит. Он только пустился в путешествие по волнам своих воспоминаний, чуть сентиментальнее стал, а тут уже такой эффект!

— Это не мое, конечно, — улыбнулся Степан, он присваивать себе чужие стихи не хотел, а что разочарует этим девушку — да и ладно. — Это опять они: Цой, Кормильцев, Шевчук. Только этих песен никто пока еще не слышал. Ты, кстати, подбирай как-нибудь мелодию: я и под аккомпанемент пою неуверенно, а вместо а капелла у меня вообще выходит речитатив. Ко второму куплету подберешь — на третьем меня поддержишь.

— Как я ее тебе подберу, ты же неправильно поешь, — улыбнулась Алиса, уж теперь она Степана не стала бы поддразнивать, что он ни петь не умеет, ни на гитаре играть. У него в голове зато такая сокровищница, что можно всю жизнь его слушать.

— Раз ты этих песен раньше не слышала, откуда же ты знаешь, правильно я пою или неправильно?

— Ну смотри: если бы ты мне читал стихи, которые плохо помнишь, и вставлял бы то там, то тут похожие слова наобум, у тебя бы то рифма иногда пропадала, то в размер бы ты не попадал. Правда ведь, было бы сразу понятно, что ты читаешь стихи, которые плохо помнишь? Вот в музыке то же самое. Из тех нот, которые ты порой выдаешь, просто мелодии не составишь. А иногда ты и вообще в одну ноту поешь. Понимаешь? Ты просишь меня мелодию подобрать, но это все равно что ты бы мне стихи Пушкина близко к тексту пересказал, а потом сказал бы «подправь тут на ходу, чтобы было, как у Пушкина».

И в этот момент Степан в первый раз на Алису посмотрел, и она это почувствовала. Нельзя сказать «посмотрел, как на человека» — все-таки и до этого он к ней относился по-человечески и даже не особо свысока. И не сказать, что «посмотрел, как на равного» — как школьница может быть равной Степану Кротову, с его опытом, образованием и умом? Это неравенство Алиса в этот вечер увидела и приняла — совсем не до конца еще поняла, кто Степан такой, но стала догадываться. А Степан по последней реплике Алисы понял, что Алиса быстро соображает и, главное, понимает, как работают вещи — а это куда важнее того, что человек знает или нет. И самой близкой аналогией было бы сказать «посмотрел на нее, как на девочку из своего сословия».

— Ну ладно, я на панк-рок перейду тогда, — пообещал Степан. — Там чем хуже поют, тем лучше. Вон Летов иногда специально играет как говно.

И Степан действительно припомнил кое-что из Летова, где не нужно извиняться перед девушкой за лексику, прочитал «Без меня» и «Евангелие», если в нотах и наврал, то все равно похоже на Летова получилось. А ведь Алиса еще и «Все идет по плану» не слышала, для нее Летов еще не существовал — а для Степана, увы, уже умер. От этой мысли Степану стало как-то грустно, и грусть просила выхода. «Сейчас напугаю, небось», — подумал Степан и выдал про то, что солдатами не рождаются, очень он эту песню у Летова любил.

— У тебя все песни какие-то мрачные, — немного поежилась Алиса, такой-то хрип на опушке ночного леса даже древнее зло разбудить может, не то что страхи в девичьей душе. — А веселые есть?

После таких песен гитарист в компании Степана обычно перекуривал — Степан не курил, из вредных привычек у него была привычка пожрать.

— Будешь булочку? — спросил Степан, стащив со сцены сетку с последней бутылкой ряженки. — Юмор, понимаешь ли, строится на разрыве шаблона, на отклонении от обыденности, поэтому что одному смешно, то другому не очень — «привычное» оно же для всех разное. Вот и получается, что веселые песни — они либо с матом, либо локальные такие приколы, которым не дано преодолеть время и расстояние. Ну вот смотри, — и Степан напел первое, что пришло в голову, куплеты ролевиков на мотив «Девочки-виденья».

Погладил Гэндальф по головке и назвал молодцом,

Все веселятся, только сам я не рад.

Я никому не расскажу, где было спрятано Кольцо

И почему я до сих пор не женат.

А Элберет Гилтониэль, силиврен пенна мириэль,

О менна-менна аглар эленаф!⁽⁴⁾

— Диагностирую у тебя незнание Толкина в опасных для жизни масштабах, — весело сказал Степан — хоть до того момента, когда Леонидов достанет всех своей девочкой-привиденьем, оставалось еще лет десять, за «Элберет Гилтониэль» на такой легкомысленный мотивчик любой толкиенист должен был вызвать на дуэль на обмотанных изолентой лыжах. — И завидую, вообще-то: в первый раз «Властелина колец» можно прочитать только однажды, а сейчас самое время его читать.

Степан чуть было не сказал «в твоем возрасте самое время его читать», он и сам «Властелина колец» читал старшеклассником и до сих пор тепло вспоминал эти дни: первый осенний холодок, опавшие листья под фонарями, старые автобусы, в которых он читал книгу, сидя у окна. И какой он был тогда молодой, как много было радости и энергии в молодом теле — да и сейчас тоже много, хотя бы физическая молодость к нему вернулась, а это дорогого стоит.

Алиса сыграла для Степана несколько довольно сложных гитарных партий — наверно, что-то из зарубежного рока, у Степана была память на музыку плохая, и в зарубежных группах он не разбирался почти совсем. А потом Степан выяснил, что «Ихтиологию» Аквариума Алиса слушала, и они спели про рыбу, которая плавает быстрее всех — Алиса отказывалась сначала, говорила, что не знает, как играть, но Степан заявил, что он в эти полтора часа творил с музыкой такие черные вещи, что им обоим вовек не отмыться — а она, Алиса, все равно пойдет как соучастница.

Вавилон — город как город,

Печалиться об этом не след.

Если ты идешь, то мы идем в одну сторону —

Другой стороны просто нет.

Ты выбежал на угол купить вина,

Ты вернулся, но вместо дома — стена.

Зайди ко мне, и мы подумаем вместе

О рыбе, что быстрее всех.⁽⁵⁾

— Умеет Борис Борисыч, — с уважением сказал Степан, он помнил Борисыча уже старым и седым, кучу анекдотов про него знал, но все-таки и в его времени хоть разок-другой за альбом, но Борисыч выдавал песню в самое сердце. — Вот сейчас он закончит там в Питере Стингрей валять и что-нибудь такое нам выдаст:

Никита Рязанский строил город, и ему не хватило гвоздя.

Никита Рязанский протянул ладони и увидел в них капли дождя.

Никита Рязанский оставил город и вышел в сад.

Никита Рязанский оставль старца и учаша кто млад.

Смотри, Господи, крепость и от крепости страх,

И мы дети у Тебя в руках.

Научи нас видеть Тебя за каждой бедой.

Прими, Господи, эти хлеб и вино.

Смотри, Господи, — вот мы уходим на дно;

Научи нас дышать под водой.⁽⁶⁾

Алиса еще вчера заметила на груди у Степана крест, да и теперь крест немного поблескивал в лунном свете в вырезе расстегнутой на две пуговицы рубашки. В родном городе Алисы был заброшенный полуразрушенный собор, при виде которого ей иногда становилось грустно; то, что ей говорили на уроках истории о роли религии в жизни общества, Алиса в основном пропускала мимо ушей вместе с остальной благонамеренной дребеденью; и все равно ей казалось, что религия — это что-то старое, ветхое и отжившее, вроде совсем древних бабок, которые бредут к часовенке у кладбища. Но вот сидит перед ней здоровый парень, которого об дорогу не расшибешь, который ничего не боится, который столько всего знает — и хорошими стихами говорит с Богом, и Бог для него жив и хорошо ему знаком.

А Степан прислушался к себе и почувствовал, что время Башлачева пришло — после стихов Башлачева уже ехать некуда, перекурить да расходиться, сохраняя огонь в пробужденной душе. И Степан прочитал про то, как в чистом поле дожди косые, и, конечно, «От винта» — и сам немного вместе с СашБашем и о СашБаше загрустил.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,

И иглы лучей опять найдут нашу кровь.

Не надо, не плачь. Сиди и смотри,

Как горлом идет любовь.

Лови ее ртом. Стаканы тесны.

Торпедный аккорд — до дна.

Рекламный плакат последней весны

Качает квадрат окна.⁽⁷⁾

— Больше всех СашБаша жалко, — сказал Степан, уперевшись кулаками в колени и помотав головой — и пришло ему в голову, что сейчас-то, в этом времени, СашБаш, наверно, жив еще. Вот рвануть бы сейчас в Питер, найти его, обнять — сказать о том, что сотни тысяч его стихи будут всю жизнь носить в сердце, сказать о том, как его не хватать будет. Может, это все и не поможет, так и не станет СашБаша тогда, когда это суждено — но, пока он жив, нужно успеть это ему сказать.

— Ты так говоришь, словно ты их всех знаешь, — сказала Алиса, ей уже до ужаса интересно было, что же это за парень, откуда он взялся, как он жил, что же он такое уже в жизни видел и о чем передумал, чтобы вот так… — но спросить она об этом не умела.

— Привык просто, — ответил Степан и совсем будничным жестом открыл последнюю бутылку ряженки, протянул Алисе. — Знаешь, как бывают, скажем, битломаны, которые и мелкими еще пацанами Битлз слушали, и на выпускном, и на свадьбе. Леннона уже давно нет — а для них Леннон жив, у них свой Леннон, который живет с ними всю жизнь.

— А теперь песня для наших самых маленьких зрителей, как Дибров говорит, когда Борисыч берет в руки гитару, — с улыбкой продолжал Степан. — Этих, с дискотекой их, давно уже не слышно, так и нам пора. Ты допивай ряженку-то, не бросать же — и извини за одно слово, которое из песни не выкинешь.

Я просил у ангела за меня вступиться;

Я смотрел в небо и видел в нем лица;

Я вышел к реке, высохший от жажды;

И вот я стою, но не могу войти дважды.

Лучше б жить в лесу с бородой по пояс,

Не трогать огня и жить не беспокоясь.

Тело моё клеть, душа — пленница.

Хватит. Поджигай. Время наебениться.⁽⁸⁾

Вот теперь уже невозможно было поверить, что Степану всего семнадцать, настолько хорошо он чувствовал слова старого уже поэта. Не говорят так в семнадцать о реке, в которую не войти дважды — может, и любят говорить, но это напускное все, а вот Степану и действительно приходилось теперь во второй раз входить в реку жизни, и чувствовал он, насколько это нелегко, если не невозможно.

Если бы сейчас Степан рассказал Алисе о том, что он попал сюда из будущего, так и оставшись в душе сорокалетним, она бы поверила, вся мозаика ее вопросов сложилась бы в единственно возможный узор — но Степан не видел смысла это делать, он встал и протянул Алисе руку.

— Пойдем, провожу тебя, — пригласил Степан, идти было через весь лагерь, и на лесной тропинке, идущей от сцены, он ежившуюся от темноты и вечерней прохлады Алису приобнял за плечи.

— Да чего ты, — примирительно сказал Степан, почувствовав, как Алиса вздрогнула. — Не хочешь — не трону, — он же не знал, как трудно Алисе ответить «хочу» или даже намекнуть, остановившись и обняв.

Проводив Алису до ее домика, Степан пошел обратно не торопясь, зашел по дороге в душевую, где с удивлением не обнаружил мыла — с одной стороны, такая недостача была для СССР типична, но с другой, Степан никак не мог понять, куда это мыло могло деваться, не съели же его пионеры. Ну, допустим, будь это душевая рядом с городским пляжем, понятно бы было: кто-то взял и унес домой. Но тут же уединенно стоящий лагерь, кто мог умыкнуть мыло? Или его просто не выдали?

Ополоснувшись просто так, Степан сел на лавочку недалеко от душевой, и вскоре мимо него прошла Славя, помахав ему рукой. У Слави как раз с собой были и мочалка, и мыло, но пошла она не в душевую, а дальше по тропинке, из чего Степан сделал вывод, что в той стороне есть душевые получше, а то и целая баня. Славя тем временем на Степана даже обернулась, и Степан только покачал головой, когда она ушла — не лагерь, а одни искушения.

Странным в положении Степана было то, что ему совсем не хотелось идти в свой домик, по уму-то туда надо было уже сбегать, когда в душевой мыла не нашлось, а вот сердце совсем к этому не лежало. Это для Степана была ситуация необычная: и в родительский дом, и в свой дом, к Кате, Степан всегда возвращался с радостью. А вот к Ольге возвращаться сейчас не хотел: не то чтобы чувствовал перед ней вину — не за что было: и не было ничего с другими, и ей он ничего не обещал; и уж конечно не влюбился он в Алису после посиделок с гитарой, чтобы из-за этого не хотеть с Ольгой спать. Дело было просто в том, что уже больше двадцати лет господин Кротов спал с любимой женщиной, а Ольгу он не любил, даже влюблен нисколько не был. Просто переспать разок, как случилось в первый вечер, когда он еще думал, что это просто его эротический сон — это одно, а вот раз за разом ложиться в постель с чужим человеком… Ведь об Ольге Степан толком ничего не знал, ну кроме очевидного факта, что она не девственница — ну и скорее всего не замужем. Что ей их связь — неотъемлемый элемент лагерного отдыха? Способ отвлечься от недавнего развода, последовавшего после поспешного студенческого брака — если вообще был этот брак? Что-то большее? Вот если бы Степана черт дернул соблазнить невинную пионерку, он хотя бы знал, что девочка безумно в него влюблена, раз за пару дней они докатились до постели, а то и замуж за него уже собралась. Может, Степан на такое и не рискнул бы, пожалел бы девочку, но, если бы рискнул — знал бы, во что ввязался.

Возможно, господину Кротову стоило бы покаяться за свое поведение с Ольгой, но настоящее покаяние начинается с решимости изменить свою жизнь и впредь не грешить, а не с жалости к себе, что вот какая сложилась теперь ситуация, — а теплохладничать и мямлить, когда ни грешить, ни каяться, господин Кротов не любил. Степан посидел на лавочке в ночной тишине еще несколько минут, и на его лице появилась циничная и жестокая усмешка сорокалетнего, только вышла она немного криво, не привыкли еще лицевые мышцы.

— Жаловаться мне, впрочем, не на что, — сказал себе Степан. — Крыша над головой есть, просто надо пойти еще разок отодрать симпатичную зеленоглазую шатенку.

Ольга, конечно, не собиралась ругать Степана за то, что он отрывается от коллектива и не участвует в общественных мероприятиях, она уже как женщина о нем думала, а не как вожатая, и сожалела, что не смогла с ним сегодня потанцевать. Если вчера утром она еще сомневалась в его фантастической истории и подозревала, что это слишком бойкий старшеклассник ее так провел, то вчера вечером Степан все ей доказал: тем, как он ее раздевал, как умело целовал шею и прикусывал мочку уха, запомнив с предыдущей ночи, на что она реагирует, как по-хозяйски посадил ее к себе на колени, чтобы и дальше дразнить ее своими ласками, касаться губами груди, не торопясь скользить рукой по внутренней стороне бедер и пальцами разогревать ее, пока ей не захочется до одури его оседлать. Он был лучшим любовником из тех, что у нее когда-либо были, и отличали его от других уверенность и опыт, не на семнадцать лет он себя вел в постели и даже не на двадцать пять — а что такой опыт по возрасту очень редко совпадает с такой энергией и неутомимостью, Ольга по молодости еще не знала. А еще он был требовательным, словно не привык, чтобы ему отказывали — Ольга и так ему в первую ночь сделала то, что только двоим до него делала, а для него это было само собой разумеющимся, он и вчера после первого оргазма подтолкнул ее вниз, а потом просто некоторое время не выпускал, накрыл своей рукой ее голову и даже несколько раз качнул бедрами навстречу ее рту. А возмутиться, когда он отпустил, у нее уже не вышло, так он сам за нее взялся — и уже засыпая одна на своей узкой кровати, Ольга готова была признать, что пусть, пусть минет станет ежедневным упражнением, если Степан ее каждый день так трахать будет: чтобы оргазм каждый раз по паре минут, чтобы выдержать было почти невозможно, как он в нее все вколачивается и вколачивается.

— Я, между прочим, с тобой потанцевать хотела, — сказала Ольга, когда Степан вернулся, и сама себе удивилась: вот же он, вроде в такой же пионерской форме, как остальные, только более высокий и плечистый, и взгляд у него не по-юношески внимательный и немного тяжелый — и что, она теперь перед ним губки дуть будет, как будто это ей семнадцать, а ему не двадцать пять даже, а больше?

— Я не думаю, Оль, что пионерам стоит смотреть, как мы обнимаемся, — это совсем не нахально у Степана вышло, словно к пионерам Степана было причислять так же странно, как к тевтонским рыцарям. — А что тебя там кто-нибудь у меня отобьет, я не боюсь.

— Нахал, — все же сказала Ольга, а Степан с порога приступил к делу: те же требовательные поцелуи, словно он ждет, когда она начнет посасывать его язык и захватывать губы губами, тот же томительно-медленный спуск губами и языком вдоль ее шеи... Степан спустил платье с ее плеч и чертыхнулся, наткнувшись на бретельки от советского лифчика.

— Снимай, когда меня ждешь, — велел Степан. — И трусики тоже.

— Да ты что... — Ольга пыталась протестовать, но волна желания погасила возмущение, с лифчиком Степан быстро справился и добрался до груди, а потом задрал платье — Ольга уже до мурашек его хотела, помнила, что сейчас будет, но не совсем угадала: Степан сел на свою кровать и потянул Ольгу на себя, аккуратно приземлил ее, чтобы она оказалась перед ним на коленях. Уже было понятно, чего он хочет, да и она вроде как сама себе сказала, что отказываться не будет, — расстегнула молнию и взяла в рот, без предварительных игр, на которые горазды женщины, любящие такие ласки. Но Степану сейчас так было даже лучше, ему хотелось посмотреть сверху, как она стоит перед ним на коленях, с задранным платьем, скользит губами по его члену вверх и вниз. Ему даже чересчур понравилось, и он снова Ольгу поднял, чтобы посадить ее на себя и наконец избавить от трусиков, он же говорил, что они лишние.

А через пятнадцать минут Ольга опять подумала, что все ему простит — не подчинится ему, но сердиться на его предложения стать его игрушкой не будет. Может, и побалует его, надев платье на голое тело, если после этого будет такой же кайф. Подумать только, она же сверху была, а он, стоило ему почувствовать, что она сейчас кончит, положил ей руки на талию и стал ее бедрами подкидывать, так что она снова оказалась совершенно беспомощна и могла только изгибаться и сходить с ума от того, как ее насаживают на член.

Степан находился далеко не в таком благодушном настроении — качество советских презервативов, толщиной похожих на напальчник, его категорически не устраивало, из-за них оргазм получался какой-то смазанный. Необходимость презервативов он понимал, не хватало еще в самом начале жизни в новом времени на хрен себе что-нибудь намотать или внебрачным ребенком обзавестись. Но нравиться ему такой секс от этого не начинал, а еще больше раздражало то, что с Ольгой и все остальное как в презервативе. Ну вот сейчас, пока перерыв — можно поцеловаться, могла бы она сказать ему что-то приятное и непристойное или с его членом поиграть. И все остальное так же: ну вот хочется ему сейчас в спальне развратную сучку, которая ходит по дому без трусиков и похабно чмокает при минете, что плохого-то? Взрослые же люди, чего стесняться.

Ольга, придя в себя, хотела от Степана уйти, но он не пустил: снова начал ее соблазнять и заводить, и уже через пять минут поставил ее на колени на кровать и сам устроился сзади, проводил руками по ее груди, по животу, спускался ниже, и она наконец начала вилять бедрами, тереться о его член, было видно, что она хочет, чтобы он вошел — Степан немного отодвинулся и начал входить, но только чуть выше.

— Что ты делаешь! Так нельзя! — дернулась Ольга, но Степан ее обнял за бедра и скользнул рукой между ее ног, чтобы поддерживать ее возбуждение.

— Расслабься, тебе еще понравится, — пообещал Степан и продвинулся чуть глубже, но Ольга начала вырываться, и он ее выпустил.

— Что ты о себе думаешь! — с возмущением накинулась на него голая Ольга, но Степана было бесполезно стыдить.

— Я думаю, что ничего плохого в этом нет, — убежденно сказал Степан. — Если мне приятно, почему тебе должно быть за это стыдно?

— Извращенец!

— Совершенно ванильная вещь, — пожал плечами Степан. — Не знаю, что тебя возмущает.

1) Полную версию можно послушать здесь: https://www.youtube.com/watch?v=8sJzE-TLsHQ

Вернуться к тексту

2) Посмотреть на Цоя, а не только послушать, можно здесь: https://www.youtube.com/watch?v=V3zL9BlbMV0

Вернуться к тексту

3) Запись с той самой кассеты https://www.youtube.com/watch?v=RIFokHSOCDs

Вернуться к тексту

4) Исполняет автор: https://www.youtube.com/watch?v=2B4NtQELSxU

Вернуться к тексту

5) А вот и запись из питерского рок-клуба, чтобы не банально: https://www.youtube.com/watch?v=HURzAnUf_uU

Вернуться к тексту

6) Борисыч с русской бородой времен "Русского альбома" исполняет нам полностью: https://www.youtube.com/watch?v=faM7wYHymdM

Вернуться к тексту

7) Как поет сам СашБаш, все, конечно, видели: https://www.youtube.com/watch?v=o-C-oVC38-8 А вот тут ее поет молодой Кинчев с друзьями: https://www.youtube.com/watch?v=EXvi9ROq6BI

Вернуться к тексту

8) Лучше БГ только БГ на квартирнике: https://youtu.be/qIW2_TofBqI?si=f_QF-UqQt88ikUK7&t=123

Вернуться к тексту

Читаю. Нравится. Сохранила. Но, Боже Правый!

Какая пропасть легла меж этим и прошлым летом -

Как между ужасом непризнанья и зычной славой.

Но ты же понял, что не об этом я, не об этом…

(с) Зоя Ященко

О том, как ей удалось попасть в «Совенок» еще один раз, Алиса рассказывать не стала. О чем рассказывать: о том, что дома каждый день ждала, что Степан появится так же неожиданно, как и исчез? Что плакала по ночам, жалела о том, что не повисла на нем еще после второго дня? Что ради него на всю жизнь бросила курить, что стала готовиться поступать в институт, потому что Степан ей так сказал? Что как-то вбила себе в голову, что Степан снова появится в лагере, что ради этого изображала из себя образцовую комсомолку, чтобы устроиться помощницей вожатой? Даже если и в этот раз Степан появится на последнюю неделю смены, даже если снова после этого исчезнет — пусть, все равно оно того стоит! Снова услышать его голос, почувствовать себя маленькой в его больших руках, послушать, как он читает стихи, как рассказывает о будущем и о прошлом…

Конечно, все это сейчас давно отболело, да и не было потом уже ни разу такого наваждения. Как прививка оказалось: в следующий раз она уже понимала умом, что на нее накатывает, и поэтому власти над ней такие чувства больше не получали. Ну или, как ни странно, казалось ей, что из-за Степана можно было так сходить с ума, а ни из-за кого другого не стоит. Все-таки первая настоящая любовь, первый мужчина впечатываются в женскую душу навсегда, особенно если у романа был пусть и печальный, но красивый конец.

— Я почему-то думала, что снова тебя там встречу, — спокойно сказала Алиса господину Кротову. — Конечно, многих, кого ты помнишь, в лагере во второй раз не было. Электроники наши вышли тогда из пионерского возраста, Лена не поехала, зато Ульянка приехала и Мику. Женя по-прежнему сидела в библиотеке, Славя была помощницей вожатой у Ольги, на этот раз уже официально…

— Погоди-ка, — задумался господин Кротов. — Тебе же тогда уже почти восемнадцать было, в пионерки ты уже не годилась никак. Значит, тоже помощницей пионервожатой? Двачевская — помощница пионервожатой! Это, черт возьми, номер! — господин Кротов начал ухмыляться в бороду. — Это зря я такое пропустил. Изобретут машину времени — обязательно прибуду на это посмотреть, даже если к тому времени у меня выпадет мой последний стертый зуб, как в песенке Ивасей про альму-матерь. Ты, когда зарядку тогда с пионерами на площади делала, не видела ни разу на лавочке жутко довольного этим зрелищем старикана?

— Ты, Степа, не увиливай, мы тут твое похабное поведение разбираем, — со знакомым Степану вызовом сказала Алиса. — Мне тогда Славя про тебя и про Ольгу рассказала, уж не знаю, кому назло: мне или ей.

— Мне, Алечка, тогда весь первый день казалось, что все это сон, — продолжал усмехаться своим мыслям господин Кротов. — Ведь не иначе как во сне такое бывает: сделался я в одночасье здоровый и молодой, вокруг меня красивые юные девушки. А со снов какой спрос: дают — бери, бьют — просыпайся. Ни ответственности никакой, ни греха никакого.

— Да, пионерлагерь «Совенок» прошел по офигенно тонкому льду, — со знакомым Степану по этому лагерю ехидством заключила Алиса. — В него прибыл бесконвойный Степа, sans foi ni loi, и только чудом не растлил всех пионерок.

— Sans feu ni lieu я там был, а не вот эти вот твои эротические фантазии, — отбил нападение господин Кротов, а Алиса снова подумала, что Кротов действительно умный, так отбиться каламбуром и на своем родном языке не каждый сможет, а ведь основной иностранный язык у Кротова наверняка английский. — Вы же мне там все в дочки годились, ну кроме вожатых и медсестры.

Выражение из, мягко говоря, «Большого куша» господин Кротов, конечно же, у Алисы узнал, и снова почему-то подумал о дорогах, которые мы выбираем. Алиса вполне могла кино и в правдивом переводе посмотреть, где английскую нецензурщину матом переводят. И посмеяться с ней можно было на подобную тему, и даже немного водки выпить, как показывала практика. Девушка мечты для пацана, у которого не так уж много друзей или который не понимает разницу между друзьями и женщинами.

У господина Кротова всегда было, с кем выпить и с кем попохабничать, а Катя Кротова никогда фильмы Гая Ричи не смотрела, при ней даже не выражался никто ни разу. Потому что так заведено: если без жен собираемся, то тут уже и выпивка, и матерок, и шутки скабрезные, а если с женами — то все культурные, вежливые, могут про живопись, про музыку поговорить, могут даже про цветы, после стольких-то лет брака. Так что к чему бы ему такая женщина, с которой можно говорить как с приятелем? В мужские компании он все равно бы ее водить не стал. А побыть самим собой... разве с водкой и матерком он настоящий? Обидно даже про себя такое думать. Но и в разговорах о цветах и саде — разве это он?

— Не лепи мне горбатого, Кротов, про свое отеческое отношение к грудастым пионеркам, — сказала Алиса так же нахально, как в лагере — она постаралась, чтобы это вышло не цинично, а провокационно, она заметила, что Степан задумался, вспомнил, и теперь может что-нибудь и сказать, не прячась за свое остроумие и напускное обаяние. — На второй день уже ко мне полез.

— Ну Алечка, ну господи, — господин Кротов даже ладони перед собой сложил умоляюще. — Если бы мне в то лето на самом деле было семнадцать, я бы еще тогда тебя поцеловал, когда до пляжа донес. А так когда еще я вжился в роль, не сразу же смог привыкнуть, что старая жизнь моя кончилась. Я же не думал тогда, что обратно вернусь. Знал бы, что вернусь — гулял бы по лесу или с этими двумя ботанами паял чего, как юный техник. Ни мне соблазна, ни тебе лишних слез.

— Ладно, Степа, не кори себя, — примирительно сказала Алиса, годы сделали ее добрее и спокойнее. — Ты же хорошему меня научил, а не плохому. Что бы ни случилось, все к лучшему.

Я, лишь начнётся новый день,

Хожу отбрасываю тень

С лицом нахала.

Наступит вечер, я опять

Отправлюсь спать, чтоб завтра встать,

И всё сначала.

(с) Цой

Утро у господина Кротова всегда было добрым, потому что за ночь его настроение полностью перезагружалось и возвращалось к дефолтному состоянию: уверенности в своих силах, довольству жизнью и добродушию. Как бы ни бывал господин Кротов расстроен и опустошен вечером, утром жизнь начиналась заново, вчерашние проблемы казались далекими, душевные раны затягивались как на Росомахе, а адамантиевая основа души брала верх над любой бедой.

Вот и в это утро Степан даже не огорчился, что проснулся один, не говоря уж о том, чтобы вспомнить, что перед сном он вроде бы поссорился с Ольгой из-за разного отношения к анальному сексу. Об этом Степан вспомнил только в очереди к умывальнику, над которым, как на грех, наклонялись симпатичные пионерки в коротких юбочках. «Ну понятно, что у нас с ней разное к этому отношение, — весело сказал себе Степан. — У меня проникающее, а у нее принимающее. Это же не повод для взаимных обид, даже наоборот».

Да и в столовой Степану повезло: Алиса и Ульянка уже пришли на завтрак и заняли ему место.

— Утро сразу стало втрое более добрым, — с улыбкой сказал Степан, садясь напротив.

— А у них Шурик пропал! — сразу же сообщила Степану Ульянка.

— Поехал собирать сказки, легенды, тосты, — подтвердил Степан. — И не рассчитал своих сил, да?

— Не, правда! — рассмеялась Ульянка. — Ну ты же его должен был видеть, он в кружке техники постоянно сидит, робота строит. Очкастый такой. Всегда раньше всех на завтрак приходит, а сегодня его никто не видел.

— Загулял, — предположила Алиса, зевнула и потянулась, она рано вставать не любила — а вот Степан с удовольствием проследил за тем, как она потянулась, ради такого и встать пораньше не жаль.

— Произошло восстание машин, — выдвинул свою версию Степан. — В роботе, построенном Шуриком, проснулся интеллект, и теперь робот строит Шурика.

— А откуда в роботе возьмется интеллект, если в Шурике его нет? — поинтересовалась Ульянка, ей было так приятно вот так перешучиваться со Степаном, вместе над чем-то юморить, словно они и вправду брат и сестра — вот только вожатая услышала ее шуточки и все испортила.

— Ульяна! — строго сказала Ольга. — С твоим товарищем могла случиться беда, а ты ведешь себя совершенно бессердечно.

— Людям, живущим под Веселым Роджером, пеняют на бессердечность, — сказал Степан, закатив глаза, когда Ольга отошла. — Теперь я видел всё.

— Стив, а давай после завтрака сбежим на пляж? — предложила Ульянка, и Алиса при таком повороте разговора оживилась.

— Если у тебя плавок нет, я найду тебе плавки, — предложила Алиса так, как будто пригрозила, а Ульянка, сидящая рядом с ней, сделала Степану круглые глаза.

«Удивительно, какой сообразительный ребенок, — подумал Степан и показал Ульянке глазами вбок и вниз, дескать, промолчи хотя бы. — Уже припомнила, как уличила меня, что я позавчера ночью купался вдвоем с Алисой, и теперь резонно удивляется, как же я купался без плавок — и в каких мы после этого с Алисой отношениях».

— Короче, я пойду, — как-то совсем по-взрослому сказала Ульянка. — Вы только сильно не задерживайтесь.

— Чего ты лыбишься? — потребовала Алиса, и это Степана уже совсем рассмешило — чем больше он смеялся, тем сильнее краснела Алиса и тем смешнее становилось Степану. Дать Степану подносом по голове она как-то уже не решалась, а убежать хотела, но не могла — любопытство было сильнее.

— Ну не здесь же, Алечка, — наконец примирительно сказал Степан. — Сейчас доем, выйдем, расскажу.

— Куда в тебя столько вмещается, бегемотина, — довольно доброжелательно проворчала Алиса, уж больно заразительно Степан смеялся, да и сейчас словно светился своим весельем.

— Ненавижу уравниловку, — объяснил Степан. — В этой столовой ты можешь в миниатюре наблюдать все, что скоро доведет страну до ручки — например, одинаковые порции девочкам, в которых веса килограмм тридцать, и то с косичками вместе, и вот мне, на мои боевые девяносто. Осталось сделать одинаковые бензобаки на автобусах и мотоциклах и удивляться, почему автобус не едет.

О том, что с такой логикой он и сам к тридцати пяти разожрется до размеров автобуса, Степан умолчал, зато по дороге к пляжу и домику Алисы рассказал ей о том, каким логическим путем прошла Ульянка, стоило Степану вчера честно ответить, что после карточного турнира он пошел купаться, — и куда этот путь умозаключений сегодня ее привел.

— Ну и поделом тебе! — ответила на это Алиса, у нее смущение из-за этого недоразумения уже прошло, осталось только опасение, не разболтает ли Ульянка — по недомыслию или по приколу. — Вот сейчас я тебе такие плавки найду!

В свой домик Алиса Степана не пустила, остановила на пороге, упершись руками в его грудь — Степан из озорства еще чуть надавил, они теперь стояли так, словно сейчас будут целоваться на прощанье.

— Подожди меня, я же там переодеваться буду, — чуть смущенно попросила Алиса, она со Степаном постоянно чувствовала себя хрупкой девочкой, вся ее ершистость и агрессивность рядом с ним пропадали, об него ведь только колючки обломаешь. А Степан эту перемену в ней недостаточно замечал и ценил, она ведь для него и так была совсем молоденькой забавной девчонкой.

— Это как раз самое интересное, — усмехнулся Степан.

— Да иди ты! — вспыхнула Алиса, оттолкнула его и хлопнула дверью.

Вот теперь Степан все же задумался, он был довольно черствый, но не глупый ведь — а, задумавшись, понял, почему Алиса со вчерашнего вечера его немного дичится и его развязность теперь не добавляет разговору перчинки, а может и обидеть. Похоже, второй подряд вечер наедине не прошел бесследно, и Алиса в него влюбилась — и теперь с ней нужно как с любой невинной девушкой, а не как с резкой и дерзкой, которую она тут из себя строит.

«Ох ты ж черт!» — сказал себе на это Степан, он в такой ситуации по молодости бывал неоднократно: девушки в него влюблялись, а ему это было ни к чему, одна морока, он тогда уже собирался на Кате жениться. Но сейчас-то Степан был один, отделенный от Кати непреодолимой пропастью времени, а роман с Ольгой был и не роман, а как это по-русски-то называется? Ебля! А с другой стороны посмотреть, к чему Степану новый головняк с такой девушкой, которая то глазки потупит, то через пять секунд чуть с крыльца не спустит? Первое время, конечно, будет развлекать, но скоро надоест.

— А смотри, что я тебе нашла! — весело сказала Алиса, выскочив на Степана, она переоделась в свой оранжевый купальник, накинула пионерскую рубашку, чтобы не обгорели плечи, а юбочку бросила в домике, и Степан едва удержался от комментария: «Вот всегда так и ходи!»

Степан глянул на Алису: на ее крепкие стройные ножки, на тонкую талию, которую открывала завязанная под грудью рубашка, и подумал, что аргументы «за» очень даже есть — тем более если любая обида длится у Алисы три минуты.

Когда Алиса сказала, что найдет ему плавки, у Степана первой идеей было, что она в шутку подсунет ему трусы от своего запасного купальника. Но Алиса откуда-то взяла что-то уникальное, больше похожее на розовые семейные трусы, разукрашенные бабочками и цветочками. Не сказать, чтобы идея была такой уж плохой: сорокалетний господин Кротов давно не носил плавки, а купался в больших плавательных шортах, в которых можно легко даже пройти по городу, не то что по отелю — такие шорты куда больше подходили к его грузной фигуре, чем узенькие плавочки, в которых щеголяют на Руси пузатые мужики. И даже розовые плавательные шорты с попугаями на заднице господин Кротов несколько лет назад собирался себе купить, говорил, что в тон отелю на Вайкики, куда они с Катей улетели из слякотного московского марта. Но те-то, гавайские шорты были куда лучше пошиты, да и на провокации Алисы Степан поддаваться не собирался.

— Надевай, или голым купаться будешь! — заявила Алиса и помахала перед Степаном розовыми трусами, как тореадор перед быком.

— Я понимаю, что тебе только этого и хочется, — не остался в долгу Степан. — Я вот только думаю, стоит ли так укреплять нашу с тобой репутацию убежденных нудистов. Ульянка-то и так по лагерю разболтает, что мы с тобой позавчера ночью нагишом купались.

Степан хитро глянул на Алису и заметил, что побаивается она, что Ульянка их ославит — это у Степана получалось с Ульянкой справляться, но про их уговор Алиса не знала, а сама в этом смысле была в своих силах не уверена: начнешь Ульянку уговаривать, а она задразнит и наперекор сделает так, как не надо, не со зла, а по приколу.

— Так что давай, найди-ка мне плавки поскромнее, — предложил Степан.

— Да где я тебе их найду? — чуть обиженно сказала Алиса.

— А ты подумай.

— Вот сам пойди и у вожатки спроси, у нее, вроде бы, были запасные. К ней Электроник наш бегал, когда выяснил, что плавки дома забыл.

— Во! — поднял вверх указательный палец Степан. — Давай их у нее украдем.

— Ты что, серьезно?

— А то! Я же не Электроник, я сам беру, что мне нужно. Или у тебя пиратский флаг даром в окне висит?

— Ну, Стив, ты вообще без башки, — с удивленным восхищением сказала Алиса и попыталась уйти к себе, но Степан поймал ее за руку. — Да пойду я с тобой, пойду, оденусь только.

— Нафига? Прятать такие ножки нужно запретить законодательно.

Неизвестно, решилась ли бы Алиса пойти по лагерю в купальнике и в рубашке до самого домика вожатой, но тут Степан совершенно неожиданно дотянулся своей длинной рукой и дал ей хорошего шлепка по заднице, а потом бросился наутек — и Алиса побежала вслед за ним и нагнала его только перебежав через всю площадь, когда Степан сбавил скорость перед памятником.

— Ладно, хорош, — сказал Степан, поворачиваясь к Алисе, она все-таки наскочила на него и попыталась его отшлепать, а он крепко обнял ее за талию и прижал к себе. — Давай теперь делать вид, что ты всегда так по лагерю ходишь.

— Черт, вот ведь… — пробормотала Алиса, поняв, что Степан ее провел, и распустила узел рубашки на груди, чтобы рубашка сошла за халатик ультра-мини, а Степан только ухмыльнулся — так было еще краше, словно Алиса только что вылезла из постели, накинула рубашку, и даже не видно, есть там под рубашкой трусики или нет.

Ольги в домике не было, может, она и действительно искала Шурика.

— Я на стреме постою, — предложил Степан и открыл для Алисы дверь.

— А чего это я для тебя плавки должна воровать?

— Согласись, будет странно, если ты будешь торчать у меня на крыльце без юбки, словно я тебя раздел и выгнал. Я мужчина приличный, за мной такого не водится.

— Ага, а то, что ты сам будешь стоять под собственной дверью как дурачок — это нормально.

— Слушай, ну не пристало мне в женском белье копаться. Я женского белья могу касаться только чтобы его с женщины снять.

— Вот ведь ты маньяк озабоченный!

— А кто в этом виноват?

— Семья и школа?

— То есть своей ответственности ты совсем не чувствуешь?

— Да ну тебя! — и Алиса все-таки зашла в домик Степана, а Степан предпочел на стреме не стоять, а лежать — он развалился в гамаке и дождался, пока Алиса вернется с черными плавками, а потом зашел вместе с ними в свой домик и вышел уже без шорт, чтобы все было по-честному.

Ульянка на пляже никак не откомментировала то, на сколько они задержались — на пляже было довольно людно, а свой уговор со Степаном она помнила. Зато Степана она тут же взяла в оборот и утащила его в воду.

— Давай ты меня подкидывать будешь, а я буду нырять, — предложила Ульянка, плавала она так себе, не с Алисой и не со Степаном ей было гоняться, а вот на игры и выдумку Ульянка была неистощима — и Степан совсем не возражал, сил у него был вагон, и нравилось ему, что для Ульянки он не объект для шуточек и провокаций, а источник радости.

Если бы Алиса была взрослее, она бы только порадовалась, что Степан так играет с Ульянкой, увидела бы в этом, что со Степаном можно заводить детей и создавать семью. Но Алиса о таких вещах еще не думала и только на Степана дулась. Не ревновала к Ульянке, конечно — слишком хорошо было видно, что Степан не смотрит на Ульянку как на девушку, что она ему как названая сестренка. У Алисы были свои планы на Степана — поплавать с ним наперегонки, может, опять уплыть на остров — сейчас-то тепло и солнечно, ничего с ней на обратной дороге не случится — а и случится, так Степан снова ее вытащит, эта мысль для нее вдруг сделалась и привычной, и приятной. Вот только Степан то помогал Ульянке забраться себе чуть не на голову, чтобы она совершила очередной «экстра-супер-прыжок», то брызгался с ней, то катал ее на закорках.

Наконец Степан заметил, что Алиса зашла в воду и смотрит на него недовольно и обиженно, она даже остановилась рядом с ним, чтобы прицельнее на него смотреть.

— Давай я и тебя так катапультирую, — предложил ей Степан, запустив Ульянку в очередной полет.

— Обойдешься, — грубо ответила Алиса, и Степан тут же не просто брызнул в нее водой, как в Ульянку, а окатил ее хорошей волной.

— Мамзель Двачевская, в каких гребенях вы воспитывались, что считаете нормальным так общаться? — с осуждением сказал Степан — раз уж Алиса такая красивая и влюбленная, он решил поправить ей другие настройки — а действовал силой, когда нельзя лаской, господин Кротов всегда без колебаний.

От такой отповеди Алисе стало действительно обидно — не настолько, насколько Ульянке было обидно в первый вечер, когда господин Кротов швырнул разрезанную сороконожку ей в лицо, но достаточно, чтобы начать Степана колотить уже всерьез. Ульянка увидела, что Алиса на Степана сейчас набросится и попыталась разрядить напряжение, брызнув водой в Степана, а потом начав от него бегать. Очень скоро Ульянка спряталась за Алису, а Степан решительно пошел на сближение, подхватил Алису и закинул ее себе на плечо, а Ульянке только показал рукой, что собирается ее притопить, — а на самом деле подмигнул и улыбнулся: понял ее трюк и сказал «спасибо».

Несколько секунд Степан выиграл — Алиса так была ошарашена тем, что собиралась Степана бить, а оказалась его добычей, что он почти успел выйти из воды, прежде чем Алиса очнулась.

— Придурок! Поставь меня сейчас же! — закричала Алиса, у нее большая часть сил уходила на то, чтобы не висеть вниз головой, ничего сделать ни с собой, ни со Степаном она не могла, могла только немного поцарапать Степану спину — уж у Степана такие царапины вызывали самые пошлые мысли. — Что ты вообще себе позволяешь? Пусти! Кто я тебе…

— Тихо, Алечка, не ругайся, — спокойно сказал Степан, опустив Алису на песок рядом с собой. — Ты меня обидела, я тебя обидел. Давай больше так не делать.

— Почему ты со мной так? Я с тобой поплавать хотела, я вообще с тобой сюда шла, а не чтобы смотреть, как вам с Ульянкой весело… — Алиса так безостановочно жаловалась, что Степан даже ничего нравоучительного вставить не успел, чтобы такие эпизоды больше не повторялись, а потом Алиса уткнулась в его шею и, похоже, расплакалась.

На счастье Алисы, Ульянка без Степана нашла себе занятие куда более разрушительное для ее товарищей: она отправилась на подводную охоту. Сначала Ульянка, подкравшись сзади, защекотала пионерку у самых буйков, чуть ее не утопив, потом другую пионерку дернула под водой за ногу, а с зазевавшегося пионера стащила под водой трусы. В итоге вся прибрежная зона стала представлять собой шум, кавардак и панику, пионеры на берегу стали смотреть в реку кто с опаской, кто с интересом, и никто не заметил, что Алиса плачет у Степана на плече.

— Я же никогда тебе ничего плохого не сделаю, Алечка, — ласково говорил Степан. — И на любое твое предложение откликнусь, мне с тобой интересно и весело. Ты только скажи мне, чего хочешь — можешь даже губки надуть и ножкой топнуть. Для чего ж тебе на меня ругаться? Ничего хорошего для тебя из этого не выйдет.

Так что, когда Ульянка вылезла на берег подальше от своих недавних жертв и побежала к Степану, Алиса и Степан мирно лежали на песочке, даже смеялись над чем-то — Степан только взял паузу, чтобы сделать страшную рожу пионеру, который хотел кинуть в Ульянку песком за ее выходки.

— Смотри, Стив, я рака поймала! — крикнула Ульянка, повалилась со своей добычей на песок рядом с Алисой и начала рака мучить.

— Казалось бы, невзрачное животное, — задумчиво сказал Степан. — А ведь многие красавицы порой мечтают им стать. Рачком.

Алиса фыркнула и пихнула Степана в плечо, и Ульянка чуть покраснела и рассмеялась — у Степана Кротова детей не было, только воспоминания о своих одноклассницах, которые классу к пятому знали такие похабные анекдоты, что могли бы смутить иного боцмана. Так что подобные шутки он шутил при Ульянке без зазрения совести.

— Вот я ему сейчас клешни оторву, а потом сварю, — через несколько минут пообещала Ульянка.

— Нафига клешни отрывать, ты его просто башкой в кипяток макни, — предложил Степан, который таким образом варил больших омаров, покупая их живыми, чтобы были посвежей. Степан по отношению к животным был сентиментальным, но бессердечным — он очень любил посмотреть на меховых котиков, мог умилиться сурку или луговой собачке, но без зазрения совести ел живыми устриц и морских ежей, варил живьем омаров, с удовольствием ел фуа-гра, не думая о судьбе откармливаемых гусей, — вот и судьба рака, попавшего в руки Ульянке, его не волновала. — Там только есть нечего, в этом раке-то.

— Так я еще наловлю! — вызвалась Ульянка, но к реке пока не побежала, все забавлялась со своей жертвой — а потом Степану подмигнула.

Ульянка поднесла рака к спине расслабившейся на солнышке Алисы, тихонько приподняла одну из завязок ее купальника, показала ее раку и дождалась, пока рак цапнет завязку клешней. А потом Ульянка отпустила рака, и рак плюхнулся Алисе на спину.

Алиса, конечно же, вскрикнула, резко села, и рак, повиснув на завязке лифчика, лифчик развязал, но по-прежнему шебуршил лапами и хвостом у Алисы на спине — Алиса вскочила на ноги, стала вертеться, чтобы избавиться от рака, и развязанный лифчик сбился настолько, что уже ничего не закрывал.

— Этим видом я готов любоваться всю свою биографию, — сказал Степан, он перевернулся на бок, опер голову на руку и созерцал крупные и крепкие груди Алисы, а Ульянка только покатывалась, ожидая, когда Алиса обнаружит непорядок в своем наряде. А Алиса пока все никак не могла отделаться от рака на спине, но все же в процессе глянула на себя и увидела, что стоит на виду у всего пляжа фактически без лифчика.

— Стало лучше, не сомневайся, — все так же спокойно прокомментировал Степан, половину кайфа от розыгрыша Ульянка ловила от его реплик с каменным лицом.

— Две скотины! — с досадой сказала Алиса и даже пнула Степана в бедро, но только отшибла пальцы, потому что квадрицепсы у молодого Степана были как каменные, стоило только их напрячь.

— А чего это она? — спросила Ульянка у Степана, когда Алиса убежала, надела обратно лифчик на краю пляжа, повернувшись ко всем спиной, а потом ушла прочь.

— У нее спроси, — пожал плечами Степан, ему что-то подсказывало, что немного жестоко так шутить над влюбленной девочкой на глазах у того, в кого она влюблена и с кем пока даже не целовалась, но Степан не привык еще Алису беречь, тем более что она его об этом и не просила, да и почти чужие они еще были люди, даже не спали вместе.

Что Степану нравилось в Алисе, так это то, что она долго ни на что не обижалась, и уж тем более с ней не приходилось играть в женские игры «Я обиделась, угадай на что» и «Если я говорю, что не обиделась, то это я очень сильно обиделась». У Алисы душа была нараспашку — если Алиса сердилась, она могла обругать, попытаться побить, пнуть ногой, а, выразив свое недовольство, легко переходила к чему-то еще: к шуткам, к радости, даже мягкой и застенчивой могла вдруг стать.

По характеру Степан Кротов был флегматиком, для него было характерно куда более ровное настроение, и жизненный опыт научил его пользе вежливости: в семье и со старыми друзьями господин Кротов был всегда очень мягок и предупредителен, никогда не начинал ссор, не шутил грубые или жестокие шутки, даже из школьных друзей никого в шутку «дурилой картонным» не величал. Как-то так получилось, что люди грубые и резкие на язык из близкого круга господина Кротова отсеялись — он, конечно, не обижался ни на кого по пустякам, хорошо понимал, когда собеседник шутит и когда называет «мудилой жирным» любя, но годы шли, и господин Кротов так привыкал не обращать внимания на форму подачи, что постепенно начинал игнорировать и содержание. И когда случалось так, что добродушный грубиян сердился на господина Кротова всерьез, то до господина Кротова было уже не достучаться: слова этого человека он к тому времени давно не ставил и в грош, и дружеское отношение на поверку оказывалось пренебрежительным, словно все эти годы господин Кротов просто терпел этого придурка. Частично это так изначально и было, пусть даже сначала господин Кротов терпел грубость, ценя другие качества — но в быту золотое сердце и возвышенная душа проявляются куда реже, чем резкость, дурной характер и прочие недостатки, и постепенно именно вторые качества становятся синонимом давно знакомого человека.

У сорокалетнего господина Кротова было куда труднее добиться кредита, и Алиса очень опрометчиво позволяла себе на него срываться: она не думала при этом о его чувствах, а он в ответ не думал о ее, но пока что господин Кротов считал это издержками дрессировки. Если на доброе отношение отвечать добром, а в ответ на неправильное поведение давать сдачи с запасом, даже собака может научиться, как себя вести — господин Кротов полагал, что Алиса умнее собаки и быстрее поймет, что он ласков и заботлив в ответ на кавайные глазки и девичье смущение. В противном же случае Алиса могла только пенять на себя — и, к счастью, долго она на Степана не обижалась.

Вот и сейчас, оставив Ульянку на пляже дальше изводить пионеров, Степан встретил на площади Алису и заметил, что Алиса снова веселая и игривая.

— Пойдем Шурика искать, — предложила Алиса. — Половина лагеря его уже ищет, чем мы хуже?

— Да хрен бы на него, — лениво сказал Степан. — Пацан сам о себе позаботится.

— А если бы я пропала, ты бы стал меня искать?

— А как же, — с некоторой ехидцей протянул Степан. — Повязал бы куда-нибудь шарф прекрасной дамы и поскакал бы отбивать тебя у дракона.

Шуточку про то, что поскакал бы он под музыку Юры Хоя, Степан пропустил. Рок-опера про Кащея — это уже 90ые, а напевать такую матерщину девушкам было против его правил. Вот если девушка сама грешна и уже без него послушала, тогда напомнить и смутить — святое дело.

— Кстати, Двачевская, с тебя шарф, — весело сказал Степан. — А то мало ли что, какой я буду рыцарь без шарфа?

— Ну вот и идем, — Алиса схватила Степана за руку и потащила в сторону своего домика.

Степан почти сразу угадал направление движения и сопротивляться не стал: если уж девушка сама тащит к себе в гости парня, на котором минимум одежды, то отказываться и спрашивать зачем будет только лох.

— Подожди-ка меня здесь, — попросила Алиса, стоило им зайти в ее домик. — Ну пожалуйста.

Вот это Степану уже не понравилось — останавливать Алису он не стал, но, стоило ей выбежать на улицу, Степан почти сразу последовал за ней — вернее, попытался последовать, потому что дверь Алиса бесшумно и проворно за собой заперла. «Ну отлично», — сказал себе Степан и вылез в окно, прикрыв его за собой, а потом завалился за кусты и стал поджидать, когда Алиса вернется. Попутно Степан с неудовольствием размышлял о том, какой Алиса и Ульянка устроили в своем домике бардак — вспоминая свой первый ночной визит, Степан пришел к выводу, что они и не пытались с бардаком бороться. Ульянка, допустим, была почти ребенок, разбрасывающий свои игрушки, а вот Алисе пора бы было уже вживаться в гендерную роль. Впрочем, лет ей дай бог шестнадцать — господин Кротов отдавал себе отчет, что девочки из хороших семей к ведению хозяйства не приучены: даже те, у кого есть к этому талант и склонность, в таком возрасте паршиво готовят, не умеют наматывать тряпку на швабру, а уж сделать что-то нетривиальное вроде варки варенья — и близко не подпускай. Но ведь можно хотя бы не мусорить, если не любишь и не умеешь толком убраться…

— А теперь он забрался в мой домик в одних трусах и отказывается уходить! — говорила кому-то Алиса, возвращаясь, и Степан даже выглядывать не стал, он по одним туфелькам Ольгу узнал и серьезно на Алису разозлился. Конечно, Алиса не могла знать, почему именно Ольге ей не надо жаловаться на приставания Степана, и какой совсем уже не шуточный головняк она может этим организовать и ему, и даже себе. Но у Степана всю жизнь было плохо с тем, чтобы поставить себя на чужое место: о том, что другие могут не знать того, что знает он сам, ему приходилось постоянно себе напоминать. А сейчас он был сердит и вразумлять сам себя не хотел.

— Да вы сами все сейчас увидите! — пообещала Алиса, и Ольга, похоже, вышла из себя, когда Алиса открыла перед ней дверь в пустой домик.

— Вот что, Двачевская! — сердито крикнула Ольга. — Хватит с меня твоих розыгрышей! Ты думаешь, это смешно — отрывать вожатую от поисков твоего же пропавшего товарища? Мало того, что тебе на всех плевать, мало того, что ты постоянно клевещешь на хорошего человека! Теперь уже выдумала, что он у меня украл плавки! Вот я сейчас пойду и, если плавок у себя не найду, я на тебя заявление в милицию напишу, раз ты еще и воровка!

Алиса от такого разноса даже немного съежилась, Степан уж думал, что она сейчас расплачется и ему тогда станет ее жаль, но стоило Ольге уйти, как переменчивая натура Алисы взяла верх — теперь Алиса была не расстроена, а взбешена тем, как Степан ее провел! Она ходила мимо своего домика взад-вперед, опустив голову и стиснув кулаки, вероятно, опять собиралась Степану мстить, в этот раз уж в двойном размере: и за шуточку Ульянки на пляже, и за побег из приготовленной ему ловушки — и, в очередной раз резко развернувшись, Алиса уткнулась прямо в незаметно подошедшего Степана — впрочем, она так была погружена в свои мысли, что и медведя бы не заметила.

Степан тут же ее обхватил одной рукой, а второй подхватил ее голову под затылок и чуть волосы захватил, чтобы Алиса его не боднула в подбородок. Алиса попыталась вырваться, но даже дернуться еле смогла — на стороне Степана были не только сила и рост, но и опыт: помимо опыта любовного, ему помогало то, что в двенадцать лет он, став кмс, бросил шахматы и перешел на штангу и борьбу.

— Я тебя предупреждал: будешь незаслуженно на меня наговаривать, я заслужу, — с усмешкой сказал Степан и Алису поцеловал: всерьез, набросился на ее губы, чуть закусил нижнюю, потом разомкнул ее губы языком и прижал ее к себе так, чтобы у нее дыхание захватило.

Конечно, Степан понимал, что наглеть можно до определенного предела: даже лишенная возможности вырваться, Алиса вполне может укусить его за язык. Так что Степан собирался вскоре прекратить и даже Алису отпустить, но вдруг почувствовал, что Алиса ему отвечает. Трогательно отвечает и неумело, действительно как никем и никогда не целованная, сама к нему прижимается, словно пытается его в себя вобрать.

«Кто как, а Двачевская на свой первый поцелуй нарвалась, — подумал про себя Степан. — Вот уж действительно в ее духе». Обычно Степан целовался чуть с ленцой, предоставлял женщине его дразнить и разогревать, но тут уж постарался, чтобы первый поцелуй вышел незабываемым, даже кое-чему успел Алису научить, хотя вряд ли она запомнила — голова у нее улетела напрочь, так что она далеко не сразу возразила, когда Степан положил ей руку на ягодицу и притиснул к себе, чтобы почувствовала его эрекцию. «Может, девочка любит пожестче, пусть даже пока этого не знает», — сделал себе заметочку Степан, отрываясь от Алисы, а Алиса уткнулась в его плечо и снова расплакалась, не выдержала всех свалившихся на нее сегодня эмоций.

— Ох, лисенок, умеешь ты оживить обстановочку, — весело вздохнул Степан, поднимая к себе лицо Алисы и вытирая ее слезы своим носом, от уголка глаза рядом с переносицей и почти до виска, чтобы ее развеселить. — Пойду плавки возвращать. Повезет — подброшу, а нет — так как-нибудь отмажу и себя, и тебя. А ты приходи обязательно на обед, а то я скучать буду.

— Стив! — окликнула его Алиса, когда он уже немного отошел, Степан повернулся и увидел, что Алиса уже смеется, хотя на ресницах у нее еще блестят слезы — словно солнышко проглянуло после летнего дождичка. — А все-таки смешно бы было, если бы вожатка вошла, а ты там стоишь в ворованных трусах. И она как крикнет тогда тебе: «А ну верни немедленно!»

И я протягиваю ладони ладонь,

Но это все равно,

что гасить бензином огонь:

Рука в руке в пропасть —

Я знаю этот бред наизусть.

И я не помню, кем был,

Не знаю, кем стал,

Но кровь моя

Теперь сильнее, чем сталь.

Им крепко не повезет,

когда я проснусь.

(с) БГ

На обед Алиса пришла, хотя и была за обедом на себя не похожа — сидела тихая и смущенная, Степану она такой даже больше нравилась, пусть даже он и не вполне знал, как себя с ней такой вести, кроме как на нее любоваться. Выручило Степана то, что он завлек с собой на обед еще и Мику, посадил ее рядом с собой, и весь обед они втроем слушали «радио Мику», только изредка Степан вставлял пару слов, если хотел переключиться на другой канал.

А вот Ульянка сидела напротив Степана и сияла, как начищенный пятак: Степан готов был голову прозакладывать, что, если бы не их с Ульянкой уговор, она бы сейчас радостно носилась вокруг стола с криками: «Поцеловались! Поцеловались!» Вряд ли ей Алиса что-нибудь рассказала и вряд ли Ульянка выследила их и подглядывала — могла, конечно, но вообще-то она была умненьким ребенком и наверняка обо всем догадалась сама, дело-то немудрящее.

На выходе из столовой Степана поймала Ольга, ее действительно отсутствие Шурика беспокоило, и Алиса от Степана сбежала вместе с Ульянкой — Ульянка пыталась Алису задержать, глянула на Степана, и Степан показал ей глазами, что ладно, идите.

— Оль, да найдется он, — успокаивающе сказал Степан. — Ты же сама понимаешь, если менты приедут — это всем сразу добавит лишнего головняка. Когда пропал, почему не доглядели, объяснительные, протоколы. Ну нафиг.

— А если с ним что-то действительно случилось?

— И что, от приезда ментов он воскреснет?

От такого спокойного вопроса Ольга даже вздрогнула, все-таки цинизм финансиста и скупщика попавших в беду компаний на шкале обычного человека даже не значится.

— Найдется, — уверенно сказал Степан и прошел дальше, вот только почти сразу его поймала на площади вызывающая медсестра.

— О, пионер! — обрадовалась медсестра, увидев Степана.

— Благослови вас Бог, сестра Виола, — смиренно ответил Степан, раз уж попался.

— А, ты у нас брат Стефан, — вспомнила Виола. — Вот побудешь медбратом, посидишь пока в медпункте вместо меня — там у кого-то на спортплощадке травма.

Просто посидеть Степан в молодости соглашался всегда, у него тогда, как и сейчас, было много свободного времени. Вот чего он не учел, так это того, что сидеть в медпункте будет очень скучно: бесполезный в этом времени айфон он уже давно не носил с собой, а из развлечений в медпункте были только журналы советских мод. Интерес Степана к советской моде быстро иссяк, да и не было его вовсе, и Степан полазил по ящикам стола, все больше и больше удивляясь тому, чем же Виола себя занимает, сидя в медпункте целый день. Ведь в медпункт пионерского лагеря, где все молодые и здоровые, а самые серьезные травмы — это синяки и шишки, наверняка никто не ходит… Вот на этом моменте жизнь решила показать Степану его неправоту, и в дверь медпункта постучали в первый раз.

Степан так заинтересовался тем, кто же пришел в медпункт, что даже встал и открыл дверь.

— О, привет, — довольно радушно сказал Степан, увидев на пороге Лену.

— А медсестры нет?

— Я за нее, — и Степан посторонился, чтобы дать Лене пройти, но Лена по-прежнему нерешительно стояла на пороге.

«Да елки-палки», — вздохнул про себя Степан.

— Ты проходи, — пригласил Степан. — Может, я помогу чем.

— У меня просто голова болит…

— Как болит-то? — поинтересовался Степан, даже у него, с его могучим здоровьем, голова порой болела разными способами, особенно не любил он горняшку, которая рано или поздно прихватывала его даже на высоте в два километра, но ограничивалась только головной болью. — Дергает? Давит?

— Нет, просто голова тяжелая…

Степан пробежался глазами по ящичкам с лекарствами, которые, на его удачу, были все подписаны, и достал бумажную упаковку анальгина, оторвал Лене две таблетки.

— Запивать тут нечем, — предупредил Степан. — Спиртом разве.

— Я пойду тогда… — смущенно сказала Лена, шутка про спирт ее совсем не приободрила.

— Ты возвращайся, если не поможет, — пригласил Степан.

Скучал после ухода Лены Степан недолго, потому что минут через пятнадцать в дверь снова постучали. «Ну хоть полчаса бы таблетке дала на подействовать», — подумал Степан с небольшой досадой и крикнул:

— Заходи!

На этот раз судьба была к Степану благосклонна, и он широко улыбнулся, когда в медпункт заскочила Ульянка.

— Сижу вот, — пояснил Степан. — Кого вы там убили на спортплощадке, что медсестра его собрать не может?

— Да никого, — ответила Ульянка без обычного энтузиазма. — Слушай, Стив…  у меня живот болит…

— Сверху, снизу? — спросил Степан, хотя по смущению Ульянки он уже догадался, что там у нее болит, все-таки ей лет двенадцать точно есть, если не тринадцать.

— Снизу…

Степан довольно быстро нашел для Ульянки но-шпу, вложил сразу три таблетки в протянутую ладошку, чтобы точно отпустило.

— Не носись сегодня, до завтра пройдет, — посоветовал Степан. — Хорошо, что сегодня искупаться успела.

Шуточку про то, что красный купальник в масть был, Степан шутить не стал, Ульянка и так покраснела и потупилась, поняла, что Степан все про нее знает.

— Уль, ну чего ты? — ласково сказал Степан, взял ее маленькие ручки в свои большие лапы. — Мы же с тобой взрослые люди. Ничего такого в этом нет. Мы же с тобой друзья, верно?

— Ладно, — наконец ответила Ульянка, справившись со смущением, и лукаво глянула на Степана исподлобья.

— Сгоняй ко мне, я тебе ключ дам, — предложил Степан. — Принеси мне Тютчева, я тут среди модных журналов совсем завял.

Ульянка убежала и вскоре вернулась с томиком Тютчева, устроилась рядом со Степаном на кушетке.

— А ты действительно стихи подряд читаешь? — спросила Ульянка, ей просто так сидеть было скучно, и Степан это только приветствовал, он по природе своей был не говорлив, но праздность ума не любил, не говоря о том, что с Ульянкой ему было весело.

— Раньше у меня была такая привычка, — откровенно ответил Степан, просто не стал уточнять, что раньше — это почти двадцать лет назад. — Теперь вот она возвращается.

— Стив, — чуть нерешительно спросила Ульянка, у нее не стихи были на уме, ей еще много лет было до того, чтобы начать читать Тютчева. — А правда девочки говорят, что бывают безопасные дни?

В ответ Степан изобразил комичную морду, словно у него глаза вылезли из орбит, как в мультиках.

— Это я пол челюстью пробил, — пояснил Степан. — А что говорят, так это полуправда — вероятность залететь в такие дни действительно ниже, чем обычно, но все равно сильно выше, чем если нормально предохраняться. Ты стащи где медицинскую энциклопедию да поищи там про индекс Перля, это обычно сильно меняет восприятие, если ты хорошо понимаешь вероятности.

И Степан сделал перерыв, чтобы рассказать Ульянке старый прикол про вратаря, который пропускает мячи с вероятностью 50%, что, казалось бы, означает, что он пропускает каждый второй мяч — но, если считать вероятности, то получится, что вероятность того, что горе-вратарь пропустит ровно один мяч после двух ударов — не 100%, а всего 50%. Ульянка немного поспорила, но вскоре убедилась, что так оно и есть, особенно когда Степан дал ей покидать монетку и поспорить на щелбаны.

— Вот, теперь ты с вероятностями и индексом Перля разберешься, — ободряюще сказал Степан. — Там иногда с логарифмами будет проще получаться, логарифмы вообще так помогают иногда, что даже неожиданно. Но рассказать я хотел не только это. Я хотел еще сказать, что для сердца безопасных дней нет. Даже с просто знакомыми бывает грустно расставаться — в конце смены ведь будет немного грустно? А чем ближе люди становятся друг другу, тем расставания тяжелее. Так что не хочу тебя расстраивать, но безопасного секса не существует. Часто бывает так, что людям, которые спят вместе, невыносимо вместе и невыносимо поврозь — если они слишком разные и не могут научиться жить мирно. Поэтому лучше думать о том, можно ли человеку доверять и удастся ли с ним долго ладить, прежде чем думать о безопасных днях.

— Я, вообще-то, не для себя спрашивала…

— А я тебя так загрузил? — быстро спросил Степан, он почуял, что Ульянка сейчас крупно проговорилась.

— Да не, с тобой здорово, Стив, — как-то по-особенному сказала Ульянка. — Ты приезжай ко мне когда-нибудь — вдруг мне тоже нужно будет у тебя что-то важное спросить.

Долго усидеть на месте Ульянка не могла, и так любая ее учительница взглянула бы на Степана с уважением, если бы знала, как надолго он смог занять ее познавательным разговором. Ульянка вскоре убежала, оставив Степана наедине с томиком Тютчева, а Степан глянул на часы и уверился, что сестра Виола его кинула и слиняла по личным делам — нет такой травмы, с которой в полевых условиях можно возиться целых два часа.

Читать стихи подряд действительно нелегко — для того, чтобы стих зазвучал у тебя внутри, нужно делать усилие, и поэтому стихи читать труднее, чем прозу — разве что проза Белого и Платонова требует такой же концентрации. Но Степан не успел устать от чтения — вскоре в медпункт заглянула Славя.

— Я за медсестру, — пояснил Степан. — Чем тебе помочь?

— Да мне бы… — замялась Славя. — Впрочем, ничего…

«Чтоб его, еще одна стесняша на ту же тему», — пожаловался про себя Степан, он, как женатый мужчина, порой покупал в магазинах прокладки, даже знал, какой номер Кате нужен, и отношение к таким вещам у него было спокойное и бытовое, так что краснеющие пионерки удивляли его примерно так же, как если бы они краснели прежде чем спросить в столовой компота.

— А ты не мог бы выйти на минутку? — нашла решение своей проблемы Славя.

Степан дружелюбно развел руками, вышел на крыльцо, взял палочку и стал припоминать решение задачи по теорверу: «Сколько человек должно быть на курсе, чтобы с вероятностью 95% у двоих совпали дни рождения?» Из решения тут же полезли какие-то немеряные факториалы, но принцип решения Степан вспомнил — а тут и Славя вышла из медпункта с небольшим пакетиком в руках.

— Спасибо! — сказала Славя, и Степан довольно машинально ответил «пожалуйста» — он уже решал задачу в другой формулировке: «Сколько половозрелых пионерок должно быть в лагере, чтобы с вероятностью 95% у двух из них месячные начались в один день?» Факториалы в решении были поменьше, и Степан палочкой по земле быстро вычислил ответ, 13 — и стал медитировать над тем, почему в задаче про год и дни рожденья ответ был, вроде бы, чуть меньше полтинника. Понятно было, конечно, что в задаче все нелинейно, и потому 13 — это куда большая доля 30, чем 50 — доля 365, но нелинейность эту Степану хотелось представить.

— Стив, медсестры нет? — окликнула его Алиса.

— Я замещаю, — ответил Степан и поднялся на ноги, а Алиса прошла мимо него в медпункт.

Когда Степан зашел в медпункт вслед за ней, Алиса уже наклонилась и искала что-то в ящиках широкой и низкой тумбочки — Степан прислонился к косяку и стал наблюдать, насколько у Алисы задерется юбка, прежде чем она догадается присесть. Вид юной девушки в короткой юбочке, стоящей в такой позе, способен завладеть вниманием любого мужчины, так что некоторое время Степан даже не вмешивался в процесс.

— В нижнем ящике посмотри, — предложил Степан.

— Нет его там!

— Ну не то чтобы я помогал тебе что-то искать…

Вероятно, похабно-насмешливый тон Степана заставил Алису посмотреть на себя со стороны и догадаться, в какой позе она сейчас перед ним стоит.

— Тьфу на тебя! — сказала Алиса, выпрямляясь.

— Так что ищешь-то?

— Активированный уголь!

Степан некоторое время помолчал, словно раздумывая над тем, давать Алисе активированный уголь или нет — а на самом деле думая над тем, зачем Алисе мог понадобиться активированный уголь.

— Марганец еще могу найти, я его где-то тут вчера видел, — предложил наконец Степан. — Только в людей не стреляй и за Ульянкой присмотри.

— Да что ж ты догадливый-то такой! — возмутилась Алиса.

— Насквозь вижу, — с ухмылочкой согласился Степан и активированный уголь для Алисы нашел.

Пожалел об этом Степан довольно скоро, потому что ни Алиса, ни Ульянка не пришли на ужин. Против компании Мику Степан не возражал, вот только Мику была слишком гостеприимна, и вслед за ней к Степану подсела вечно недовольная девочка-библиотекарша. «Это жестоко, дорогое мироздание! — про себя пожаловался Степан. — Я, кажется, не давал повода думать, что не ценю общество моих рыженьких девочек».

И тут за окном что-то грохнуло, да так, что некоторые пионеры выронили ложки. «Вот, это мои девчонки!» — с удовольствием сказал себе Степан, но еду не бросил, пока к нему не подошла Ольга и не попросила сходить посмотреть. Мику и девочка-библиотекарша уже ушли, им тоже было любопытно, что там был за грохот, поэтому Степану валять ваньку было не перед кем.

— Да фигня там, ничего особенного, — уверенно сказал Степан.

— А чинить эту фигню сколько?

— Ну пойдем поглядим.

Степан двигался с ленцой и к тому же, прежде чем идти, доел ужин, так что на площадь, куда сбежались на звук пионеры, они с Ольгой прибыли одни из последних. В первом ряду толпы, собравшейся посмотреть на прокопченный, но устоявший памятник с фейспалмом, были Ульянка и Алиса, и Ольга сразу обратила на них внимание.

«Ну какого ж черта, — вздохнул про себя Степан, очень уж его расстроил выбор объекта для взрыва. — Ну взорвали бы лагерные ворота или дверь в какую кладовую. Перестройка перестройкой, Горбачев Горбачевым, а все же в СССР люди не занимаются политикой, это политика занимается людьми. Надо девочек спасать». Вероятно, Ольга думала примерно о том же самом неблаговидном идеологическом аспекте, да еще и о том, что пионеры — недоросли и балбесы по определению, а песочить за проваленную идеологическую работу будут ее. Но выход не находился, скрыть произошедшее было нельзя, рыжие чертовки только ухмылялись, а ее Степа смотрел на них с сочувствием — и Ольга дала волю своему раздражению на Алису. Еще утром Алиса ее больно кольнула своим рассказом про приставания Степана, хотя кто еще к кому пристает: всякий раз Алиса садится в столовой за стол к Степану, если вообще в столовую приходит!

— Двачевская! Покажи руки! — сердито потребовала Ольга.

— А что руки? — демонстративно спрятать руки за спину Алиса не решилась, а так-то их и показывать не надо было, видно было, какие они черные.

— Из чего бомбу делала?

— Активированный уголь, селитра и сера! — гордо заявила Алиса, она еще хотела сказать, что Степан ей и марганец предлагал, но как-то не решилась: и утреннюю отповедь Ольги из-за Степана припомнила, и Степана опасалась уже злить. Хотя, с другой стороны, если он ее опять в наказание поцелует…

— И с какой же целью, сердца мои, вы покусились на левую ногу верного члена партии? — вступил в разговор Степан. — Вы хотели превратить его брюки в шорты, чтобы он стал похож на пионера и больше вас вдохновлял?

— А вдруг у него там под брюками… — округлив глаза, подхватила Ульянка, — волосатые ноги?

— Памятникам, моя радость, перед вознесением их на пьедестал делают глубокую эпиляцию вплоть до зоны бикини, — поведал Степан, и за его спиной раздались смешки некоторых пионеров, которые почуяли, что здесь происходит никакая не идеологическая диверсия и не теракт, а какой-то веселый бред, в котором, как всегда, участвует Ульянка.

— А вот мы бы и проверили! — заявила Ульянка.

— Лучше бы вы умастили медом и салом его натруженный локоть, чтобы разогнулась его длань и ему больше не пришлось бы хвататься за лицо при виде вашего сумасбродства.

— И подглядывать сквозь пальцы!

Многие пионеры уже потянулись обратно в столовую, к второпях оставленным без присмотра булкам и компотам, и на том вечеринку абсурда можно было бы и сворачивать, если бы со стороны лодочной станции и леса не прибежал один из ботанов, которого Алиса, кажется, называла Электроником.

— Нашел! — кричал Электроник и размахивал пионерским галстуком, хотя свой галстук у него был на шее. — Это галстук Шурика! Вот, здесь значок, который он всегда прикреплял к левому концу! Я нашел его на дороге в старый лагерь!

— Ах вот что! — вдруг оживилась Ольга. — Двачевская! Ты сейчас же отправишься на помощь своему товарищу, который пропал в старом лагере — и даже не пытайся без него возвращаться, я тогда про все твои проделки в твою школу напишу.

— Но ведь далеко же, через лес… — пробормотал Электроник, стушевался и понял, что пора линять, пока самого туда не отправили, а Степан заметил, что Алиса растерялась и, пожалуй, испугалась даже.

— Ничего! — едко сказала Ольга. — Кто-то хотел приключений — вот кто-то их и получит!

— Я тоже пойду, — спокойно сказал Степан.

Ольге явно не понравилась его идея, это Степан слышал по ее раздраженному тону:

— Это еще с чего?

— С того, что я здесь единственный мужчина, — резко ответил Степан, он даже не осмотрелся, чтобы проверить, кто из пионеров уже слинял — они все были пацаны, а ему все-таки на самом деле было сорок, он был мужик поживший, спокойный и решительный.

— Так, девушки, — обратился Степан, рядом действительно остались, кроме Ульянки и Алисы, только Славя и почему-то Лена. — Нужны два фонарика, пара бутылок воды и веревка подлиннее. Я сейчас переоденусь и вернусь.

Когда Степан вернулся, уже в брюках и удобных ботинках, в которых прибыл в лагерь, он успел припомнить, что в этом времени пластиковых бутылок с водой еще не было — зато Ульянка откуда-то притащила бутылку Дюшеса вместе с фонариком. Еще один фонарик и веревка нашлись у Слави, а с собой Степан притащил одеяло, свернув его по-солдатски в скатку. Алиса переодеваться не пошла, так и осталась в юбочке и сандаликах — возможно, ее не пустила Ольга, чтобы Алиса не сбежала.

— Ну, идем, что ли, — спокойно сказал Степан — тропинка, уходящая в ночной темный лес, была одна. При Ольге он брать Алису за руку не стал, но, стоило им войти в лес, как Алиса сама в него вцепилась.

— Ну что ты, Алечка, — успокаивающе сказал Степан, ему, напротив, нравился ночной влажный воздух, а бояться он никогда ничего не боялся, он довольно отмороженный был, особенно смолоду.

— А ты разве не слышал историй про старый лагерь? — полминуты спустя спросила Алиса, ей было уже не страшно, раз Степан с ней рядом, большой и спокойный, так что можно было его поддразнить. — Про вожатую, которая повесилась от несчастной любви к пионеру, а потом пришла его упрекать с веревкой на шее? Она там до сих пор, говорят, ходит по ночам.

— Вот ты спрашивала, какие я знаю веселые песни, — усмехнулся в темноте Степан. — Ну вот сейчас и попробуем, — и Степан нарочито хрипло запел, словно передразнивая Короля и Шута.

На окраине деревни, на холме

Стоит старинный ветхий дом.

Его все обходят стороной,

Чертовщина творится в нем:

Крики и лязганье цепей,

И каждый в городе слыхал,

Что в этом доме умер дед,

Но дед не умирал.

— Прекрати! — сердито зашипела Алиса и ущипнула Степана за руку, она и так темноты боялась, а теперь у нее от таких песен мурашки по позвоночнику побежали.

— Еще чего, — не согласился Степан и продолжил уже на другой мотив:

Старый БДСМ-щик Терентий

Избушку свою подметает плетью,

На крюки себя вешает снова и снова -

Ему 90, он не помнит стоп-слово.

Степан был не совсем уверен, что советские пионеры настолько далеко ушли по дороге извращений, чтобы сразу понять, о чем в песне речь, и прибавил еще политический куплет.

На верхушке его знают давно -

Он обслуживал все Политбюро.

Даже Брежнев любил сеансы эти:

— Хочу, чтобы плетью. Где мой Терентий?⁽¹⁾

До Алисы смысл последних двух куплетов дошел довольно быстро — некоторое время она никак не реагировала, ее все-таки жизнь не готовила к тому, что симпатичный парень в ночном лесу будет петь ей такие вот серенады. Но на строчке с Брежневым ее все-таки разобрал немного нервный ржач.

— Ну что, теперь не страшно? — весело спросил Степан.

— Дурила ты все-таки!

— Давай стоп-слово придумаем, — предложил Степан. — Тогда ты не будешь ругаться и щипаться, а просто скажешь мне, ну например, «лягушка», и я перестану тебя дразнить. И вообще, знаешь, может и еще когда пригодиться.

— Да ну тебя нафиг!

— Не, я серьезно: ты как относишься к увлечению дедушки Терентия? Я для себя интересуюсь.

Вероятно, Степан такими разговорами смутил Алису достаточно, чтобы она позабыла о своих страхах, и Алиса отпихнула его и побежала вперед.

— Зачем я только с тобой сюда потащилась, извращенец! — крикнула Алиса, остановившись и повернувшись к Степану — она подпрыгнула на месте, показала ему язык и куда-то исчезла с криком и грохотом.

Туристический опыт господина Кротова был невелик и остался в студенческих годах, да и тогда он не ходил всерьез в горы, не карабкался по скалам и не лазал по пещерам со спелеологами. Но зато в любой ситуации он оставался спокойным и принимал взвешенные, нерискованные решения. Увидев, что Алиса провалилась сквозь землю, Степан не испугался, не заподозрил ничего мистического, а просто лег на землю сам и подполз к провалу, широко расставляя руки и ноги и распределяя вес своего крупного тела на наибольшую площадь. Потом Степан посветил в провал фонарем и увидел, что Алиса провалилась довольно глубоко, метра на два с половиной, если не на три. На вид с Алисой не произошло ничего страшного: из нее не лилась кровь и не торчало ничего лишнего — так что особых причин беспокоиться Степан пока не видел.

— Знаешь, — рассудительно сказал Степан. — Ты полежи там, а я схожу в лагерь пригоню ребят. Глубоко тут, я в одиночку тебя не вытащу.

— Ты что, охренел? Тут не яма, тут вообще катакомбы какие-то! Тоннель!

— Ну и что, что тоннель?

— Ну мало ли что там!

— Так посвети туда фонарем.

— Я конца не вижу, только стены! — Алиса, похоже, начала паниковать. — Это вообще все из-за тебя!

— Единственное, что в этой ситуации есть хорошего, это то, что я пошел с тобой, — возразил Степан. — Сидела бы там теперь одна.

— Стив, не бросай меня! — плачущим голосом позвала Алиса, ее эта короткая отповедь пробрала.

— Да как уж я тебя брошу, — немного ворчливо ответил Степан, он стал озираться в поисках того, за что бы закрепиться, но веревка была короткой, а большие деревья росли довольно далеко от тропинки. — Слушай теперь меня и делай то, что я тебе скажу. Сначала вставай потихоньку, — Степан посветил на Алису своим фонарем и убедился, что она встает на ноги довольно уверенно и легко. — Болит что-нибудь?

— Да я вся исцарапалась, пока…

— Острая боль где-то есть?

— Нет!

— Тогда попрыгай немного на месте. Острая боль есть?

— Нет!

— Ну вот и все в порядке с тобой тогда, — Степан завязал на веревке два узла и сбросил веревку вниз. — Выше узла берись.

Но даже немалой силы Степана не хватало на то, чтобы Алису вытащить: если бы кто-то держал его за ноги, он мог бы еще постараться ее подтянуть, а так она стала утягивать его за собой, да еще и попыталась подтягиваться на руках, забираясь по веревке выше, словно лезла по канату без ног. От таких рывков Степан начал съезжать вниз уже всерьез.

— Отпускай! — велел Степан, но Алиса вдохновилась достигнутым прогрессом и карабкалась дальше, так что Степан отпустил веревку сам, и Алиса с криком упала обратно. Лететь ей было никак не больше полуметра, но от неожиданности она неудачно приземлилась на и без того неровный пол тоннеля, засыпанный землей из-за недавнего обвала. Ногу Алиса не подвернула, но снова упала на ту же кучу земли, с которой недавно встала.

— Я тебе сказал — делать то, что я скажу, — сердито сказал Степан. — Ты меня чуть к себе не утянула. Упал бы я на тебя головой вниз — какой тебе был бы от этого толк?

С этими словами Степан отполз от края ямы, а потом все же встал на ноги, и Алиса услышала его шаги. Будь у нее время задуматься над ситуацией, она бы могла сделать вывод, что Степан — человек жесткий и расчетливый, что в трудной ситуации нужно за него держаться и ценить то, что вопреки своей прагматичности он решил выручать ее в одиночку. Все это Алиса не смогла бы сейчас сформулировать, но почувствовала интуитивно: ей уже не хотелось на Степана ругаться, доказывать ему, что он неправ и что-то сделал не так, ей просто хотелось, чтобы он был рядом.

— Стив! — крикнула Алиса почти жалобно. — Не уходи!

Степан вернулся довольно скоро: что-то скинул в провал, а потом легко перекатился через его край и спрыгнул к Алисе.

— Пойдем искать выход, — спокойно сказал Степан. — Выход здесь обязательно должен быть. Вот, дубинки нам выломал, раз уж ты чего-то боишься.

— Я темноты боюсь, — призналась Алиса, ей хотелось броситься Степану на шею, может, еще пореветь, только она опасалась, что Степан ее после такого вообще на короткий поводок возьмет, он и так ей командует и крутит, как она никому еще не позволяла, а с ним попробуй поспорь. Жизнь, к сожалению, отучила Алису доверять людям, а научила ее не показывать свою слабость, у нее и в детстве не было так, что достаточно пожаловаться и быть милой, чтобы тебя взяли на ручки и все для тебя сделали. Хотя со Степаном этот женский фокус вполне мог бы пройти, и Степан к более мягкой и покладистой девочке и относился бы помягче.

— Туда пойдем, — решил Степан, он посветил на стены, порассматривал на стенах кабели и так и не понял, откуда копали тоннель и где должен быть выход. — Давай я тебе позитивную историю расскажу, чтобы ты не боялась. Был такой писатель — да и есть пока, кстати — Сергей Довлатов. Он хорошие рассказы писал, только где с матерком, где с невосторженным образом мыслей — вот и выперли его лет десять назад в Нью-Йорк. Не его одного, конечно, туда выперли — Вайля выперли еще, Гениса, Аксенов в Нью-Йорк не поехал, Бродский вообще лучше всех устроился. Нью-Йорк — дело такое, много плохих районов с весьма натуральными бандитами, народ их шугается, киношники снимают одна за одной киноленты с Чарльзом Бронсоном, который прямо в метро вершит справедливость при помощи пистолета системы Беретта, потому что полиция явно не справляется. Метро в Нью-Йорке тоже не как в Москве: сделано дешево, станции похожи на платформы для пригородных электричек, только под землей и освещение плохое. А дальше надо представлять в лицах. Вот Довлатов, он ростом еще и повыше меня, здоровый такой мужик. Вот Вайль, тоже писатель, этакий крепыш, немного пониже меня, но потяжелее. И вот едут в нью-йоркском метро писатели Довлатов и Вайль, сидят на противоположных лавках, расстелили между лавками на полу газетку, на газетке хлеб, колбаса, водка. В Нью-Йорке приличный народ в метро не ездит, только вот безденежные русские писатели. И они так культурно в общем-то едут и выпивают, прямо в метро. Народ заходит в вагон, смотрит на них и выходит. Поезд едет дальше, через совсем уже плохой район, в вагон заходят хулиганского вида личности, но тоже смотрят на дюжих русских писателей, выпивающих в вагоне, и выходят. И Вайль тогда говорит Довлатову, так, между прочим: «Сережа, мы с тобой в Нью-Йорке самые страшные люди».

— В принципе, в этих тоннелях, конечно, никого нет, — подытожил свой рассказ Степан, Алиса его заслушалась и шла уже уверенно, не хватаясь за него как за спасательный круг. — Но если что, то мы здесь тоже самые страшные люди. Жалко только, отвертки у этих наших юных техников не взяли.

— Зачем?

— А ты хорошо живешь, если не знаешь ответа на этот вопрос. Хотя пацанам на улице всегда тяжелее.

Так Степан и Алиса дошли до места, где тоннель заканчивался провалом в полу.

— Тоннель под тоннелем, — сообщил Степан, посветив в провал. — Вот сюда, небось, и провалился наш Шурик. Спуститься сможешь?

— Туда? — удивилась Алиса.

— Обойти провал по стеночке мы все равно не сможем. Возвращаться обратно несолоно хлебавши обидно. Где твой здоровый авантюризм, а, Двачевская?

— Слушай, тебя прикалывает, что ли, тут таскаться?

— В хорошей-то компании… — немного провокационным тоном ответил Степан, но руки распускать не стал, пожалел Алису — она и так не в своей тарелке, ей не до того, чтобы заигрывать с ним и от него отбиваться.

Нижний тоннель был скорее похож на штольню, и Степан не мог отделаться от впечатления, что в лучах их фонариков плавает какой-то туман — скорее всего, это была пыль, но что могло бы поднять ее в воздух? Штольня разветвлялась несколько раз, и Степан всегда поворачивал вправо, чтобы в случае чего знать, как выходить назад. Алисе чем дальше, тем больше становилось не по себе: она уже вздрагивала от каждого соскользнувшего под ногой камня, потом начала изредка жаловаться, что он их куда-то завел, и вряд ли это было просто способом снять напряжение, скорее, Алиса так только сильнее себя накручивала. Степан постепенно перестал ее слушать, только поглядывал по сторонам и послушивал, бояться он не умел, нервы у него были железные, и ему становилось просто скучно. А еще Степан начал тосковать по своей Кате.

Конечно, Катя Кротова в такой ситуации не оказалась бы: и сама бы не пошла ночью в лес и в катакомбы, и Степана не пустила бы. Катю вообще трудно было сбить с привычного пути, и никакая вожатая никуда бы ее не отправила — даже в юности Степан бы за Катю вступился очень жестко, да и Катя бы за себя вступилась, если бы его не было рядом, на месте Алисы даже в прокуратуру бы пригрозила написать и в Минобр.

Но, если представить себе такую глупую ситуацию, что Степан теперь путешествовал бы по катакомбам с Катей, то Степану бы было куда комфортнее, меньше было бы хлопот, да и поболтали бы они по дороге нормально. Конечно, сначала Катя бы взвизгнула и испугалась мыши или таракана, пожаловалась бы, что испортит теперь хорошие туфли. Но Степан знал, что чем труднее бы становилось и чем дольше бы они шли, тем была бы Катя спокойнее и собраннее.

Вот, скажем, на трассе Степан всегда был за рулем, и съемные машины за границей всегда водил он, Катя иногда говорила, что и по Москве в часы пик боится водить. А случилось однажды в швейцарских горах, что он неудачно учился кататься на горных лыжах, отшиб правую ногу, неловко на нее упав, и нога стала вся синяя и распухла. Погода была дрянь, дорога в город еще хуже — но за рулем Катя была спокойной, действовала уверенно и аккуратно. Когда снег усилился и дорога пошла под большой уклон, Катя остановила машину и полезла в багажник за цепями, которые не надевала на колеса машины никогда в жизни. Степан, как мог со своей больной ногой, ей помогал, но успокаивать Катю ему не пришлось, у нее была та же, что и у Степана, уверенность в себе и в том, что если что-то нужно, то она это сделает, не может же быть по-другому.

В больнице Степану сделали укол и дали кроверазжижающих и снимающих отек таблеток, он вышел, хромая, в приемный покой — его крепенькая щекастенькая Катя увлеченно пилила ногти, несколько из которых она сломала, надевая на темной горной дороге цепи на колеса. Было уже довольно поздно, но Катя была рада, что все закончилось удачно, и снова была весела и бодра.

— Пойдем поедим где-нибудь, я гостиницу здесь забронировал уже, чтобы в ночь не ехать, — сказал Степан, улыбнувшись Кате, и она тоже улыбнулась ему навстречу, поесть они оба любили и в этот раз даже нормально отнеслись к забегаловке для дальнобойщиков, которая одна была открыта в такой час.

«Я хочу сказать вам, коллеги, что больше всего понравилось мне в поведении моего товарища. Что касается меня, то с этой головокружительной прогулки я вернулся, не нагуляв аппетита. Но он, — Лангнер положил руку на плечо Пиркса, — после всего, что случилось, поджарил омлет и съел до последнего кусочка. Вот этим он меня и удивил! Хоть я и раньше знал, что это человек сообразительный, честный, можно сказать, добропорядочный…» — припомнил Степан кусочек из Лема, который они с Катей оба любили и над которым смеялись…

— Стив, — окликнула его Алиса, Степан задумался и не заметил на полу штольни пионерский значок, который заметила она в луче фонаря. — Он совсем новый.

— Вот и вышли мы на след Шурика, — без особого энтузиазма отозвался Степан, ему от мыслей о том, что Кати рядом нет и никогда уже не будет, стало тоскливо и не до Шурика, в общем-то.

Но, вероятно, Степану было суждено найти Шурика: вскоре они пришли к двери, которая вела в помещение, напоминающее котельную — свет фонарика выхватывал на стене дурацкие надписи, на полу — пустые бутылки.

Проникновенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке:

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке!

От довольно банальной цитаты из Высоцкого Степан удержаться не смог, но ведь и повод похохмить тоже был: раз здесь столько понаписано и понабросано, значит, здесь рядом есть выход, он же вход — Степан начал внимательно изучать стены и потолок предположительной котельной, проводя по ним лучом фонаря, и наткнулся лучом на забившегося в угол Шурика.

«Ну вот, теперь, если что, двоих на себе тащить», — лениво подумал Степан, а вот Алиса отреагировала на Шурика куда более энергично.

— Шурик, сволочь, вставай! — крикнула Алиса, подбегая к Шурику.

— Никуда я с вами не пойду, — убежденно ответил Шурик.

— Я тебе дам, не пойду! Меня из-за тебя ночью в лес послали, я чуть ноги себе не переломала! Идем, будешь нам выход показывать.

— Выход? — рассмеялся Шурик смехом сумасшедшего, и Степан сразу подобрался, сделал шаг вперед и примерился, куда Шурику бить, если что. — Здесь нет выхода! И вас тоже нет! Вы не существуете!

Вероятно, такие речи напугали Алису, и она вкатила Шурику пощечину — тот отшатнулся, а потом вспрыгнул на ноги и замахнулся какой-то железкой — хорошо, что по-бабьи, из-за головы, так что Степан успел и оттолкнуть Алису с линии удара, и пробить прямой той же рукой, в которой держал фонарь. Шурик попытался ударить и Степана, Степан это скорее угадал, чем увидел, потому что фонарь в его руке уже светил черт знает куда — и Степан уклонился, а потом ударил в ответ. Шурик зарычал, отпрыгнул и бросился наутек.

— Сууукааа! — заорал ему вслед Степан и даже свистнул в два пальца, бросив ненужную теперь дубинку. — Догоню — убью! Сууукааа!

— И пусть бежит, — уже спокойно и весело сказал Степан, присаживаясь рядом с Алисой, ему пришло в голову, что он погнал Шурика как веселые алкоголики из фильма «Особенности национальной охоты» погнали пьяного медведя. — Чем дальше от нас, тем лучше.

— Вы меня не заберете! — где-то далеко в тоннелях крикнул Шурик. — Не заберете! Вы меня не заберете!

— Я фонарь разбила, — пожаловалась с пола Алиса.

— Ну как так-то? — вздохнул Степан.

— А это ты меня толкнул!

— Толкнул, потому что иначе он бы тебя убил, — жестко ответил Степан, и Алиса испуганно обхватила его руку, сев на полу и к нему прижавшись.

— Вы меня не заберете! — продолжал где-то вдалеке истерить Шурик, но все дальше и дальше.

— Вроде обошлось, — сказал Степан и тоже сел на пол, сидеть на корточках он не любил. — Хорошо даже, что отвертки не взяли, а то я бы его тут сгоряча запорол. И пришлось бы нам с тобой еще и труп прятать. Таскать труп одним куском всегда проблем не оберешься, а расчленить здесь нечем…

— Ты специально меня пугаешь, да? — спросила Алиса, но Степана не выпустила: видела в свете фонаря его спокойное лицо, которое было очень похоже на лицо человека, способного запороть кого-нибудь отверткой, но и уверена была почему-то, что вот именно ей рядом с ним безопаснее всего.

— Предупреждаю, скорее, — ответил Степан. — Если этот чокнутый вернется или попытается нас где подсторожить, то это для него может кончиться очень плохо. О, глянь: я козлу этому очки разбил.

— А как же он теперь без очков?

— А ему там, в темноте, не пофиг ли?

— Стив, — нерешительно окликнула Алиса через минуту, Степан ей время успокоиться давал, а она думала не те мысли. — А почему он кричал: «Вы меня не заберете»? Думаешь, здесь есть… что-то такое?

— Если тебя это волнует, — ответил Степан и неожиданно для Алисы перекрестил окружающее их пространство на три стороны. — «Если пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла». И ты не бойся.

— И ты действительно в это веришь?

— А ты действительно веришь в злых духов подземелья, которые хотели забрать Шурика, но надорвались и не утащили? И та, и другая вера не сможет найти себе обоснований разума. Но эволюционную борьбу я у тебя выиграю — тебе от твоей веры страшно, а мне от моей спокойно.

— Хотя, скорее всего, Шурик просто психанул, — добавил Степан уже несерьезно, только чтобы развлечь. — И я его понимаю: сидишь себе в тишине, темноте и покое, и тут появляется Двачевская и пытается пробить тебе в щи. Любой немного прифигеет.

Алиса действительно в ответ фыркнула, Степан напомнил ей о ее уверенном и резком образе, который хорошо держался при свете дня, и немного ее в этот образ вернул.

— Ну и что мы теперь будем делать, юморист?

— Если ты про самое ближайшее будущее, то будем искать вентиляционную шахту, через которую сюда лазают те, кто оставил тут всю эту наскальную живопись, — ответил Степан. — Вряд ли до нас сюда битый час шкандыбали по тоннелям, чтобы оставить на стене искомое слово с тремя неизвестными. Давай осматривать стены и потолок, лаз на поверхность должен быть недалеко.

Лаз наверх, в который вели приваренные к стенкам скобы, нашелся довольно быстро.

— Я вперед, — тут же попыталась отпихнуть Степана Алиса, но не очень-то преуспела. — Ну пожалуйста, Стив. Я не хочу оставаться тут, внизу.

Алиса полезла вверх, а Степан подсветил ей фонарем и заодно получил отличный вид на ее ножки до самой талии.

Вот только крышка люка Алисе не поддалась, и ей пришлось спускаться обратно и пропускать Степана.

— Я сейчас буду камнем по ней долбить, — сказал Степан, попробовав попихать крышку и спустившись. — Ты стой внизу и води фонарем туда-сюда. Если этот шизик вернется, дергай меня за ногу, я спущусь и его урою.

— Обязательно надо было про него вспоминать... — пожаловалась Алиса, но Степан на это ничего не ответил, нашел неподалеку камень и полез долбить крышку, довольно скоро ее сдвинув, а потом со скрипом подняв.

— Я даже как-то чувствую себя придурком, — сказал Степан, усевшись рядом с лазом, который вывел их на площадь к тому самому памятнику, что Алиса пыталась взорвать несколько часов назад. — Шатались по подземельям, ты чего-то боялась, я дал дроздов дуралею, который там вообще заблудился. И все это привело нас к подсобке, в которую поколения пионеров лазали курить, прятаться от вожатых и писать на стенках фигню. Даже сравнить-то не с чем... ну как если бы Колумб вместо плавания к Америке два месяца нарезал по океану кренделя и приплыл в итоге не на Кубу, а на чертову Мадейру.

Степан легко встал на ноги и подал Алисе руку, вот теперь, в тихом ночном лагере под луной, обстановка была подходящая — а то что это такое: ходил с красивой девушкой в ночной поход по подземельям, а воспоминания даже у Тома Сойера и Бекки Тэтчер будут поромантичнее.

— Стив, а давай его все-таки убьем, — сердито предложила Алиса, глядя Степану за плечо — Степан обернулся и увидел спящего на лавочке Шурика.

— Стой здесь, — приказал Степан и, осторожно приглядываясь к Шурику, пошел его будить, а Алиса осталась на месте — она Степана уже слушалась.

— Стив, — окликнула Степана Алиса, когда он уже подошел к Шурику. — А это точно Шурик? Или это в подземелье был не он? Не мог же он так быстро досюда добраться.

— Да брось ты свою мистику, — отмахнулся Степан. — Вон, и отметины мои у него есть, — и Степан чуть потряс Шурика за плечо.

Шурик долго не хотел просыпаться, его даже пришлось брать за грудки и сажать, а потом трясти, чтобы он начал что-то соображать.

— Где мои очки? — спросил Шурик, шаря рукой по лицу.

— Потерял, — твердым голосом ответил Степан. — Ты что там устроил, когда мы тебя нашли?

— Где?

— Ты что, мозги пропил? — не выдержала Алиса, она увидела, что Шурик больше ни на кого не кидается и вообще довольно вялый, и подошла к Степану.

— Не лезь! — тут же обрезал ее Степан: вот она опять наборзит, Шурика переклинит, а ему снова драться.

— Мы нашли тебя в подсобке черт знает в каких тоннелях, — спокойно разъяснил Шурику Степан. — Помнишь, как это было?

— Нет. Какая подсобка?

«Вот это как раз хорошо, что не помнит, — сказал себе Степан. — Минус очки, плюс шишка над бровью, да еще и челюсть у него наверняка болит. Объясняться насчет самообороны нет никакого желания».

— Как в тоннели попал, помнишь?

— Я утром пошел в старый лагерь, хотел там деталей для робота наковырять… погоди, а как это уже ночь?

— Амнезия у тебя, братан, — убедительно разъяснил Шурику Степан. — Ты там хорошенько головой треснулся и стал агрессивный. Мы тебя выручать пошли, так ты нас чуть не порешил.

— Ребята, я ничего не помню! — заверил Шурик. — Да я не мог! Что, правда, что ли?

— Правда, — очень серьезно ответил Степан. — Так что извини, я тебя сейчас устрою ночевать где-нибудь подальше от остальных, чтобы ты снова не попытался натворить дел. Ключи от клуба твоего у тебя есть?

Шурик кивнул, и Степан ненадолго оставил его, а Алису отвел чуть в сторону.

— Увы, Алечка, сейчас я пойду запирать этого психа…

— Я пойду с тобой!

— Вот ты серьезно думаешь, что мне это поможет?

— Это мне поможет!

Степан Кротов не любил делать скидки на возраст, а теперь, смирившись с тем, что он остался в далеком прошлом в молодом теле, Кротов дополнительно старался вжиться в свою роль юноши — хотя и щетина у него уже на лице отросла, и умище девать было некуда. И вот снова здорово, он опять чувствует себя единственным взрослым среди больших детей, которых нужно водить за собой и улаживать их проблемы, словно он дядя Степа из книжки Михалкова.

— Идем, — вздохнул Степан. — От подконвойного держись подальше.

Так Степан все же ознакомился с помещением кружка юных техников: помимо основной, большой и захламленной комнаты, в кружке нашлась и комната поменьше, с маленьким окошком, такой же кучей хлама на полках, и почему-то с телевизором и видеомагнитофоном.

— Эта дверь запирается? — спросил Степан про меньшую комнату, и Шурик кивнул. — Давай ключи. Запру тебя здесь, ты отоспишься, утром я тебя выпущу, и дальше медсестра как хочет.

Шурик, похоже, не очень хотел быть запертым, но посмотрел на здоровяка Степана, серьезного и даже злого, и понял, что битым быть не хочется еще больше.

— Все, — вздохнул Степан, заперев еще и входную дверь. — Алечка, если ты хотела, чтобы я тебя проводил, это можно было обставить как-то попроще. Посидела бы на площади, я бы вернулся.

Луна пряталась за деревьями, и лицо Степана Алиса почти не видела, только слышала его голос, и Степан казался ей намного старше семнадцати лет, на которые он выглядел днем. Надежный спокойный мужчина, у которого всё всегда под контролем — и она, пожалуй, тоже, потому что он взял на себя за нее ответственность. Пошел с ней к старому лагерю, хотя отправляли только ее, не бросил ее одну и не ушел за помощью, когда она провалилась в тоннель, пусть и не понимал, чего она боится. А потом сказал, что готов был за нее убить. Сейчас, наверно, злится на нее, что она не только втягивает его то в одно, то в другое, но и под ногами путается — злится, но молчит. Потому что… считает, что обязан ее защищать? А от нее он чего-нибудь ждет — ну кроме того, что она перестанет добавлять ему хлопот?

Есть много женских способов поблагодарить мужчину за заступничество, но Алисе даже не пришло в голову, что она могла бы, например, предложить Степану отстирать его рубашку, которую он хорошенько так замызгал в путешествии по катакомбам. Когда Степан проводил ее почти до ее домика, Алиса остановилась перед ним, привстала на цыпочки и его поцеловала — Степан бережно ее обнял и долго не выпускал, пока у нее не сбилось дыхание и по телу не прошла еще незнакомая ей дрожь.

— Мог бы меня и полапать, я бы разрешила, — громким шепотом сказала Алиса уже от своей двери, отбежав от Степана. — А теперь мучайся!

Степан, возвращаясь к себе, такой постановке вопроса только усмехнулся: он действительно ощущал небольшой дискомфорт чуть ниже пояса, но легкий петтинг через одежду тут ничем бы не помог, только усугубил. Устранять этот дискомфорт нужно было по-другому, и ждать такого от девушки, которая до сегодняшнего дня и не целовалась ни с кем, можно было долго.

Ход времени Степан чувствовал довольно хорошо, и правильно соображал, что сейчас уже за полночь, так что горящему в своем домике свету он был удивлен и раздосадован немного — с Ольгой он объясняться не хотел, еще ревновать его начнет, что он на столько времени пропал ночью в компании красивой девушки. А в том, насколько он героически сейчас выглядит: грязный, усталый, с одеялом-скаткой на плече — Степан как-то не думал.

Вот на Ольгу его вид произвел впечатление, она сразу бросилась ему на шею и его обняла.

— Где ты был? … Зачем ты? — чуть не плача говорила Ольга, она забрала у Степана одеяло и фонарик, начала быстро расстегивать его рубашку, и в этом не было ничего эротичного, Ольга словно спешила убедиться, что Степан цел, не ранен, и уложить его спать.

— Ты меня послала, я пошел, — без вызова ответил Степан.

— Глупый, никуда я тебя не посылала! Ты сам…

— Спасательная операция в ночном лесу силами одной девчонки — это очень умно было придумано.

— Да какая операция! Двачевская темноты боится, она побродила бы там минут пятнадцать, перепугалась бы и прибежала бы назад, извиняться за свою выходку.

— Ладно, Шурика я все равно нашел, не вести же его теперь обратно. Он там немного одичал и на людей кидался, так что я его запер в подсобке в его кружке. На вот ключи, завтра утром выпусти его оттуда.

— Ты серьезно его все это время искал?

— Оль, я понимаю все слова в словарном смысле. Отправили за Шуриком — привел Шурика.

— Дай я тебе хоть умыться принесу, — предложила Ольга, увидев, как тяжело Степан садится на кровать.

Когда Ольга вернулась, сходив к умывальникам, Степан уже спал поверх одеяла — все-таки и он мог замотаться.

1) Вы только полюбуйтесь на это безобразие целиком: https://www.youtube.com/watch?v=lIxM2rGKEV4

Вернуться к тексту

Иван Человеков был простой человек

И просто смотрел на свет.

И «да» его было настоящее «да»,

А «нет» — настоящее «нет».

И он знал, что будет завтра с восьми до пяти,

И что будет после пяти.

И если на пути становилась гора -

Он не пытался ее обойти.

(с) Наутилус

Вернувшись в свое время, первую неделю господин Кротов боялся того, что шестнадцатилетняя Алиса появится в 2019 году вслед за ним. Когда он сам чудесным образом оказался в 1987 году, Кротов посчитал свое возвращение невозможным, ведь чудеса не случаются дважды. Но вот он вернулся, и теперь не мог исключать, что и Алиса совершит подобное путешествие — ведь последним, что она ему сказала, когда они засыпали в поле по дороге из лагеря в Москву, было «если ты завтра исчезнешь, я пойду за тобой».

Конечно, господин Кротов полагал, что Алисе в 2019 году было бы куда легче, чем ему в 1987. Документы он бы ей сделал через неделю, квартиру бы для нее снял тем же вечером. Со своими доходами господин Кротов мог обеспечить Алисе безбедную жизнь совершенно незаметно для себя — но волновали его не расходы и не бытовые трудности. Ведь не для того бы Алиса появилась в его времени, чтобы при покровительстве господина Кротова поступить в хороший институт, получить диплом и хорошо начать карьеру. Ей был бы нужен сам Степа Кротов, а господин Кротов у себя был один. Смог ли бы он устоять перед глазами влюбленной юной красавицы, у которой кроме него в этом времени больше никого и ничего нет: ни друзей, ни знакомых, ни дома, только перенесшая ее через время любовь?

Как ни умел господин Кротов договариваться, тут бы договориться не получилось, разве что надеяться на то, что, постаревший и растолстевший, он юной Алисе будет уже не так люб, или что она устроит ему подростковый бунт, возмутится своему зависимому положению и доведет дело до разрыва. Но господин Кротов Алису дурой никогда не считал, в зоркость ее сердца верил и потому очень ее появления опасался.

Наконец, спустя неделю после возвращения, господина Кротова под утро разбудил тяжелый неприятный сон — во сне голая Алиса лежала в глубокой ванне, погрузившись в воду почти по шею, и рядом с ее бледным лицом и огненными волосами расплывались кровавые разводы. Ведь слова «если ты исчезнешь, я пойду за тобой» можно было понять и так, просто жизнелюбивому и уверенному в себе господину Кротову это не пришло в голову. Сон господина Кротова не портили подробности советского быта, мраморная большая ванна в его сне стояла под открытом небом, словно на древнеримской вилле, а душа Алисы уже отправилась искать душу Степана там, где их не могло разлучить ни время, ни расстояние.

Яркий сон не шел у господина Кротова из головы все утро. Господин Кротов был практически уверен, что этот сон не имеет ничего общего с реальностью: по мнению господина Кротова, самоубийцей мог стать только слюнтяй и нытик, а Алису он помнил как энергичную и веселую девушку. Но ни проверить, ни помочь господин Кротов не мог, и наконец попытки сна расшевелить его совесть причинили господину Кротову достаточно беспокойства, чтобы он заставил себя взглянуть на ситуацию прагматически, как он делал всегда.

— Если в башке фарша нет, то сала не добавишь, — цинично сказал господин Кротов и выкинул сон из головы.

С совестью у господина Кротова дела обстояли не слишком хорошо, и туда действительно было не добавить: о том, что, попав в «Совенок», он оставил жену одну, без помощи и совета, господин Кротов горевал, а того, что повел себя в «Совенке» как неженатый, не стыдился — от его верности в 1987 году Кате Кротовой не было бы никакого толка. Вернувшись же в свое время, господин Кротов и не думал, как там будет Алиса без него: здравый смысл говорил ему, что у нее все пойдет так же, как и шло. Это Кате Кротовой было бы тяжело без мужа, на которого она полагалась всю жизнь, — и только о Кате Степан думал и заботился, даже яркий сон не смог до него достучаться.

Так что теперь, встретив Алису, которая почти дожила до пятидесятилетия, господин Кротов был доволен: его спокойствию и его устроенной жизни больше ничто не угрожало. А довольный господин Кротов благосклонно слушал женщин, им же нужно поговорить.

— Я тогда так долго старалась попасть в лагерь, до самой весны, — рассказывала Алиса, — только когда в апреле наконец все сладилось, задумалась, что будет, если все получится. Тяжело было решиться… Я же хотела тебе другом быть, помогать тебе — а какая от меня была бы помощь, когда ты намного умнее, намного больше меня знаешь, да еще и старше был чуть не в три раза? Все, что я могла в семнадцать сделать, чего могла добиться, для тебя было бы баловством. Полезла бы к тебе с советами, с помощью своей — ты бы только вздохнул и сказал: «Помолчи, Алечка». Я же помню, как ты говорил: «Если я вдруг исчезну, тогда поступай в институт поприличнее, потом курса со второго переведешься в хороший, это все тебе пригодится». Ну и понятно было, что, если ты не исчезнешь или снова появишься, все это отменяется, тебе нужна только любовница в постель и хозяйка в дом. Как говорят ребята попроще, «давать, сосать, улыбаться и варить кофе».

— Ты была очень ко мне несправедлива, Алечка, — наконец вмешался господин Кротов, он уже догадался, что это жалобы проигравшего, кончилось-то все тем, что Алиса в сердце своем на все согласилась и все равно поехала искать его в «Совенке» следующим летом. — Во-первых, я никогда не говорил тебе: «Помолчи, Алечка». Я говорил: «Держись за меня, я нас вытащу».

Теплые янтарные глаза встретились с ледяными голубыми, и Алиса поняла, что вот так бы Степан погасил все ее попытки ему противоречить. Он бы всегда знал, что сказать, и без скандала и долгих споров сделал бы ее такой, какой ему нужно. Он, конечно, не стал бы прилагать лишних усилий и настаивать на чем-то только из упрямства. Если не лежит душа к уборке — потерпи несколько лет, потом наймем домработницу. Если любишь играть на гитаре — как заведутся деньги, Кротов найдет тебе хорошего учителя, а с первых же больших денег Кротов может и побыть твоим продюсером. Вот только тогда не будет историй о том, как твоя гитара спасла семью в голодном 1993 году — тогда вечерами Алиса с мужем играли по кабакам и так пережили с маленькой дочкой тяжелую зиму. А у той, кому повезло выйти замуж за Степана Кротова, никогда не было тяжелых зим.

— Во-вторых, много ли есть на свете вещей важнее, чем твой собственный дом? — продолжал господин Кротов. — Мы все, Алечка, тратим так много времени на то, чтобы что-то доказать тем, кому до нас нет никакого дела. И так мало от нас достается уважения тем, рядом с кем людям просто хорошо. Нет, конечно, если хорошо нам самим — мы это чуем. Но во всех остальных случаях — у нас капитализм, покажи бабки. Если тебе платят за работу — да, тебя ценят. А если ты вырастил трех прекрасных детей — извини, но где твоя зарплата? Так получается — и, извини меня, получается херня. Но окей, ребята, моя жена может предъявить бабки, которые у нее есть, потому что она моя жена. Так что эту несправедливость я исправил — те, кто слишком любит считать бабки, теперь вынуждены признать, что вся их карьера не стоит того, что сделала моя жена. Хотя на первый взгляд она просто была, как ты говоришь, хорошей хозяйкой и хорошей любовницей.

— Кажется, я тебя зацепила, Кротов, — с усмешкой сказала Алиса, и, пожалуй, зря.

— Ну, не всем же иметь хорошее экономическое образование, — снисходительно сказал господин Кротов. — Не всем объясняли про выявленные предпочтения. Ты ведь могла тогда в лагерь второй раз не ездить и делать все, что ты делала: учиться, идти к успеху, устраивать свою карьеру. Но ты в лагерь поехала, потому что надеялась, что тебя там ждет совсем другое. Так что твои предпочтения мы выявили, и зря ты, право, называешь свой наилучший вариант «давать, сосать, улыбаться и варить кофе».

Но, слава Богу, все остались живы,

А то, что мир порой бывает лживым,

Нам стало ясно, и только грустно,

Что все молчали письменно и устно.

(с) Олег Митяев

Кошмары господину Кротову никогда не снились, но несколько раз в жизни ему снились апокалиптические сны, которые он долго потом помнил. Вот и на этот раз во сне он увидел черное небо над Москвой, в котором траектории ракет почему-то были вычерчены оранжевыми полосами. К радости Степана, во сне Катя была с ним рядом, и они спокойно смотрели за последней битвой последней войны. Раз уж в ход пошли баллистические ракеты, не было большой разницы, сколько еще продержится ПВО и какой процент ракет оно сможет остановить. Каким-то образом с веранды своего дома во сне они оба видели, что несколько районов Москвы уже горят, а значит, скоро радиация добьет тех, кто не сгорел в пламени и кого не разорвала ударная волна. Степан надеялся и даже знал каким-то образом, что его родители погибли мгновенно и для них апокалипсис уже закончился.

— Нам не так уж много осталось, Степа, — спокойно сказала ему Катя. — Максимум пару недель. Что уж теперь делать.

— Мы можем побыть вместе, — ответил Степан. — Можем разговаривать, сидеть в саду, просто любить друг друга. У нас на все это постоянно не хватало времени.

Степан проснулся в пионерском лагере и не испытал никакого облегчения, только беспокойство и тоску. Если бы сейчас ему сказали, что его сон вещий, и он может вернуться к Кате, чтобы погибнуть вместе с нею через несколько лет, Степан даже не посчитал бы соблазном вернувшуюся молодость и возможность прожить еще почти сорок лет, прежде чем его вместе со всеми настигнет такой же финал. Он спокойно вернулся бы навстречу скорой смерти, уж наедине с бедой он не мог Катю оставить, даже больше не мог, чем оставить ее наедине с долгой жизнью, пусть комфортной и обеспеченной, но одинокой.

Ольга давно ушла выпускать Шурика, отводить его к медсестре и дальше руководить тем, что не особо нуждается в руководстве, Степан был один, и его всегда спокойное лицо было скорбным, даже слезы показались в уголках глаз. Ничего изменить он не мог, вещий этот сон или нет — ничем Степан Кате уже не поможет.

— Будем жить, — сказал Степан Кротов, рубашку он надел, даже не заметив, что она грязная, а вот лицо привел в порядок, расслабил лицевые мышцы на несколько секунд, и сделался таким же, как и всегда. Слишком глубокие он пустил корни в свою предыдущую жизнь, слишком тяжело было отрывать от нее сердце, и, даже с его способностью затягивать душевные раны в кратчайший срок, оставшиеся на душе рубцы болели и кровоточили от неосторожного прикосновения.

— Батюшки, Степа, это вчера ты так изгваздался? — всплеснула руками Славя, она искала вожатую, а по дороге к домику вожатой столкнулась со Степаном, который шел в столовую посмотреть, что осталось от завтрака. — Давай я тебе рубашку постираю.

— А давай, — согласился Степан и тут же скинул рубашку. — Спасибо.

— Степ, ты чего такой смурной? — присмотрелась к нему Славя, она росла с братьями, и Степин голый торс ее не сильно смутил.

— Да не проснулся еще просто. Лагерь называется «Совенок», а кругом одни жаворонки, кроме меня.

— И еще я есть хочу, — уже веселее продолжил Степан и Славе подмигнул. — Пойдем в столовую побираться на бедность.

— Так тебя туда и пустят в таком виде, — улыбнулась Славя в ответ. — Идем, рубашку тебе новую выдам, у меня ключ от кладовой тоже есть. Малыши постоянно что-то рвут и пачкают…

— Ну спасибо, — улыбнулся невольному сравнению Степан. — Я постараюсь быть поаккуратнее.

— Да что ты, ты вообще герой, про тебя только и говорили за завтраком. Спас товарища, ночью в старый лагерь ходил.

— Готов принять награду котлетами, — выдвинул идею Степан, питаться кефиром и булками его даже на завтрак не тянуло.

— Ну, может, что-то интересное тебя и ждет, — рассмеялась Славя, как будто что-то уже знала.

— Ты меня лучше не пугай, у меня и так жизнь захватывающая.

За такой несерьезной беседой Степан и Славя дошли и до кладовой, где на большого Степана все же сыскалась еще одна рубашка, и до столовой, где поварихи навалили Степану на тарелку оладышков.

— Рубай, паря, — сказала ему одна из них, добродушная дородная тетка. — Ты все ж не без толку здоровый такой. Пацана из подземелий вытащил, да и девчонку не бросил и с собой привел.

Славя вскоре убежала, и Степан поел в одиночестве, но уже весело, посмотрел на свои торчащие из свежей рубашки запачканные там и здесь руки, и отправился мыться — к рукомойникам, чтобы было побыстрее.

Обычно у рукомойников, стоявших в дальнем углу лагеря — вероятно, чтобы не пробуждать у пионеров привычку к личной гигиене, — было пустынно в любое время дня, кроме утра. Но в этот раз Степан издалека услышал Алису и Ульянку — они, похоже, плескали друг на друга холодной водой и визжали, так что Степан свернул с тропинки и решил зайти сбоку, присоединиться к веселью и кого-нибудь из них напугать.

Только подойдя совсем близко, Степан увидел сквозь кусты, что девочки не просто дурачатся, а еще и занимаются делом: Алиса, сбросив рубашку и поблескивая влажной кожей, отмывала от чего-то Ульянку, на которой не только рубашки, но и лифчика не было.

Степан, конечно, должен был вежливо обнаружить свое присутствие громким хрустом веток или покашливанием, но Ульянка заметила его раньше — и весело ему подмигнула, совсем не смущаясь тому, что он застал ее в таком неглиже.

— Алис, а дай твой лифчик померять, — хитро сказала Ульянка.

— Немного не твой размер, как думаешь?

— Ну жалко тебе, что ли?

Алиса явно не хотела уступать в такой пустячной просьбе, справедливо чувствуя какой-то подвох, но все-таки завела руки за спину — и тут Ульянка невероятным способом лифчик с Алисы просто сдернула, даже повидавший женских лифчиков Степан такой ловкости удивился. Ульянка побежала с лифчиком Алисы в одну сторону, в другую, постоянно от раздосадованной Алисы ускользая, а Степан раздвинул кусты и вышел на полянку, раз уж тут такое представление в его честь. Ульянка, увидев его на полянке, почти сразу же рванула к нему, проскользнув у пытавшейся ее поймать Алисы под руками, напрыгнула на Степана, попыталась повесить ему лифчик Алисы на ухо, потом ломанулась через кусты, заложила крюк и так и побежала в лес в одной юбочке, словно дикарка из племени мумба-юмба. А на долю Степана осталось разбираться с Алисой — Алиса, увидев его, вскрикнула, прикрылась руками, покраснела и теперь не могла решить, как же ей и продолжить прикрываться, и отнять у Степана свой лифчик. Степан, конечно, не убегал и лифчик ее не прятал, но и отдавать его не спешил.

Наконец Алиса кое-как прикрыла грудь одной рукой и шагнула к Степану, чтобы снять лифчик у него с плеча — и тут же попала к Степану в объятия, Степан рассудил по выражению лица Алисы, что пора клинчевать.

— Ладно, одевайся, — предложил Степан и положил лифчик Алисе на грудь: ее положение было теперь одновременно и более неприличным, потому что она без лифчика обнималась с молодым симпатичным парнем, и более приличным, потому что она прижалась к нему, и прикрываться ей больше было не нужно. — Хотя так ты мне еще больше нравишься.

— Свинья! — сердито сказала Алиса, ей почему-то было особенно обидно, что это Ульянка уже второй раз раздевает ее для Степана. Ладно бы он сам рисковал здоровьем, показывал ей свой жгучий непристойный интерес любой ценой. А так было в этом что-то барственное, словно Степан взял ее наложницей в свой сераль и приказал для него ее подготовить. Да и Ульянка — Алиса ее, может, единственной подругой считала, а стоило на горизонте возникнуть сильному и интересному парню, как женской дружбе конец, Ульянка пусть на Степана и не вешается, мала еще, но хочет ему быть другом за ее счет.

Степан только усмехнулся в ответ, даже извиняться не подумал, только прижал Алису покрепче, и она почувствовала, заливаясь краской, как крепко у него на нее стоит.

— Самый откровенный комплимент твоей красоте, — бесстыдно прокомментировал Степан. — И самый честный — это вы, негодницы, симулируете оргазм, а симулировать эрекцию нельзя.

— Пусти! — потребовала Алиса, она кое-как зацепила за спиной один крючок, и теперь осталось только оправить лифчик, и, черт возьми, она все же Степана побьет!

— Ну ты как маленькая, Алечка, — вздохнул Степан и застегнул на ней лифчик правильно.

И от этого его спокойствия у Алисы как-то опустились руки. «Зорко одно лишь сердце, — говорил Маленькому Принцу сказочный Лис. — Самого главного глазами не увидишь». Проснувшаяся в сердце Алисы любовь сделала ее сердце зорким — пусть при свете дня Степану было всего семнадцать лет, еще отчетливее, чем прошлой ночью, Алиса сейчас поняла, сколько за Степаном опыта, скольких женщин он держал в руках и насколько бесполезно пытаться его изменить или даже как-то задеть. Он смотрит на все вокруг другими глазами, и она для него просто милая красивая девочка, которую он хочет, — и потому готов пока присматривать за ней, чтобы она по глупости не свернула свою точеную шейку.

Конечно, донжуанский список Степана Алиса преувеличила на порядок — зато она и не подумала о самом страшном для нее варианте: что не записные Казановы умеют застегивать на женщинах лифчик, не Дон-Жуаны совсем не стесняются разговора о месячных и прокладках, не лихие мачо относятся к женским причудам с добрым вздохом. Делают так только те, кто прожил с одной и той же женщиной не один десяток лет, и эту женщину уже из их сердца не вырвешь — как ни привязывай Степана к себе, еще много лет спать он с Алисой будет, а любить будет Катю, с которой его разлучило время. И пусть этого Алиса узнать и понять не могла, что-то она уже почувствовала, и Степану это грозило выйти боком намного сильнее, чем Ульянкин розыгрыш.

Впрочем, Алиса тут же и начала: вырвалась от Степана, подобрала свою рубашку, попыталась его рубашкой хлестнуть, когда он к ней шагнул, и убежала по лесной тропинке плакать и его проклинать за глаза. Степан, конечно, за ней не пошел, просто пожал плечами и поднял с травы Ульянкину одежду — подумал и положил одежду рядом с умывальниками на бревнышко, аккуратно сложив, на случай если Ульянка вернется. А сам вымыл руки, как и собирался, и пошел по той тропинке, по которой Ульянка убежала в лес, искать ее.

Разумеется, Ульянка оправдала свое звание дикарки из племени мумба-юмба: затаилась в кустах, выпрыгнула у Степана за спиной и громко заулюлюкала.

— Боюсь-боюсь, — весело сказал Степан и повернулся. Как он и ожидал, одежды на Ульянке не прибавилось, но она смотрела на него смело, пусть и с небольшим румянцем на щеках, прикрываться руками не пыталась — не то чтобы там было особо, что прикрывать, но все-таки смущалась ведь она отчего-то, хоть и старалась не подавать вида. Степан тут же сбросил свою рубашку и Ульянку в нее завернул, его рубашка Ульянке была как халат: слишком просторный, зато в длину для халата нормально.

— Пойдем одежку твою подберем, — пригласил Степан. — Ты бы хоть с ней вместе драпанула.

— Как, не побила тебя Алиска? — весело спросила Ульянка.

— Надулась она знатно — и на тебя в том числе.

— Но оно того стоило?

Здесь Степану пришлось покривить душой: в его-то настоящем возрасте, да с доступом в интернет, такие зрелища перестают быть настолько манящими, чтобы ради них разводить подобную суету.

— Да ладно, простит она тебя, — успокоила его Ульянка. — Ведь она уже сейчас знает, что простит — даже непонятно, зачем дуется. Если знаешь, что все равно простишь, лучше уж сразу, правильно?

— Золото ты мое, — чуть шутливо, чтобы не было лишней интимности, сказал Степан и прижал голову уже одетой Ульянки к своему боку.

На обед Алиса не пришла: вероятно, Ульянка ее до обеда как-то разыскала, но разговор у них не сладился, и Ульянка хоть и спасала Алису от голода, но делала это недовольно.

— Что я, к ней с судками бегать должна? — сердито сказала Ульянка, ставя на стол еще одну тарелку с едой, накрытую тарелкой пустой.

Два места за столиком Степана и Ульянки пустовали недолго: к ним подсели Славя и Лена, и Степан сам не заметил, как его подписали на поездку на лодке за земляникой.

На весельной лодке, где весла нужно вставлять в уключины, Степан почти никогда не ходил: обычно он орудовал одним длинным алюминиевым веслом, хотя и это было очень давно, во времена его водных походов. Весьма неплохо Степан управлялся и с двусторонним веслом для каяка или байдарки, во многих туристических местах отдыхающих приглашали так покататься, иногда даже и по океану, и Степан с Катей довольно слаженно гребли и не боялись волн. А из прогулок на лодке с деревянными веслами Степану припомнилась только очень давняя прогулка вдоль Куршской косы: они с Катей арендовали лодку на два часа, были они тогда совсем молодые и не слишком предусмотрительные, и в одну сторону лодка плыла бодро, Степан сидел на веслах, Катя фотографировала на старенькую «мыльницу» проплывавшие мимо живописные домики и холмы, а вот в другую сторону идти оказалось против ветра, и сдать лодку в срок они не успевали. Дело тогда кончилось тем, что Степан с Катей поделили весла, вынули их из уключин и стали грести как в походе, двумя руками и каждый со своей стороны. Лодка тогда побежала значительно быстрее и прибыла почти вовремя, а про набитую на руке мозоль Катя сказала «наплевать», она избегала попадать в истории и устраивать себе приключения, но если уж приключения у них случались, то Степан сразу чувствовал, что он не один, с ним не хрупкая и бестолковая девушка, а надежный друг. Все остальное время, когда приключений удавалось избегать, Катя, конечно, была хрупкой девушкой и могла даже покапризничать, чтобы Степану было забавно и не скучно.

С тяжестью деревянных весел по сравнению с алюминиевыми Степан ознакомился еще до того, как вставил их в уключины — за веслами вызвалась сходить Славя, но Степан ей предусмотрительно не дал. И грести Степану было постоянно не с руки, то ли весла были не под его рост, то ли он никак не мог синхронизировать движение рук. Но сила солому ломит, и до острова Степан девушек довез, не особо по дороге устав. Зато на острове ему сразу повезло.

— Ой, а корзинки-то всего две! — сказала Лена, и Степан заподозрил, что она на что-то рассчитывает.

— Это я недоглядела, — согласилась Славя.

— Да все правильно, девушки, — заявил Степан и прилег на травку. — Вы идите, а я просто обеспечиваю вашу перевозку на остров и обратно. Как соберете ягоду — попихайте, если я начну тут храпеть.

Славя на лентяя Степана взглянула осуждающе, но Степана так просто было с места не сдвинуть. Только когда девушки скрылись из вида, Степан встал и пошел пастись, землянику он предпочитал собирать в себя, а не в корзинку.

Славя управилась с наполнением своей корзинки первой и застала Степана пасущимся.

— Степан! — с небольшим осуждением воскликнула Славя.

— Отличная земляника, — как ни в чем не бывало, ответил Степан и разогнулся. — Как говорил персонаж Никулина, «спасибо тебе, Валя, что ты меня сюда привел».

— Это в каком фильме?

— «Старики-разбойники». Помнишь, где они в музей ходили и Никулин изображал глухонемого иностранца? — и Степан скорчил такую же курьезную рожу, как и глухонемой иностранец в исполнении Никулина.

— Степ, ну что ты все валяешься? — удивилась Славя, потому что Степан опять прилег на травку, он смолоду любил старика Горбовского и сочувствовал его борьбе с мировой энтропией. — Ты же такой здоровый парень. Соображаешь быстро, сил у тебя невпроворот. Столько всего мог бы сделать.

— Сделаю еще, — уверенно ответил Степан. — Работать нужно эффективно: максимум результата на минимум усилий.

— И какие у тебя за сегодня результаты?

— А какие нужны? Ты обрати внимание на слово «нужны» — вот зачем тебе эта земляника в лукошке? Я хотя бы уже наелся. Давно земляники не ел.

— Торт для ребят будут печь, в честь того, что ты спас Шурика, — призналась Славя. — Только ты никому не говори.

— Значит, из этой земляники тебе ничего не достанется. Так я и думал. Именно это я и полагал!

— Ну куда мне одной столько-то? — улыбнулась Славя и тряхнула увесистое лукошко, меньше чем за час она много ягоды насобирала. — А у ребят праздник будет. И у тебя, и у меня. Если делиться, то всего становится больше.

— Эх, Славя, — вздохнул Степан в ответ, ему-то было сорок, и его жизнь уже побила — просто он хорошей сдачи выдал в ответ, кулаки у него были здоровые, и жизнь под него прогнулась. — Так можно только в семье, с теми, кто твоя кровь. Кто сам с тобой любую радость и любую беду пополам. А с чужаками делиться — только нахлебников плодить. Вот всё, почти всё, что ты видишь плохого вокруг себя — дорога разбитая, автобус в срок не пришел, в котлетах больше хлеба, чем мяса — все это от того, что кому-то дали, а спросить с него потом забыли.

— Ты неправильно говоришь! — возмутилась Славя. — Жестоко. Люди многого просто не умеют: Лена городская, она землянику собирает медленнее меня — что, ей теперь меньше торта дать? Ты, если бы был поменьше, нас бы сюда еле довез — ты веслами работать не умеешь, просто здоровый очень и все равно легко догреб. А если бы не догреб, на полдороге бы выдохся — что, казнить тебя, что сил не хватило и ты всех задерживаешь?

— Казнить в первую очередь надо того, кто не умеющего грести на весла посадил, — спокойно и немного холодно ответил господин Кротов, он действительно человек был жестокий, много уже убыточных компаний сделал прибыльными и начинал всегда с персонала. Увольнял без жалости, даже в моногородах; оставшихся работников напрягал, где премиями, где страхом увольнения заставлял работать в разы больше, чем до этого. Но особенно крут бывал господин Кротов с бывшим начальством, которое не всегда понимало, что оно бывшее. Были наглецы, которые перекидывали на компанию кучу долгов, а сами пытались уйти в золоте. Были феодалы, которые привыкли считать предприятие своей вотчиной. Господин Кротов мог посадить — кому позвонить, чтобы за несколько дней появилось и дело, и нужная мера пресечения, господин Кротов знал. Господин Кротов и физически мог разобраться, были у него и такие знакомства, его и самого на излете 2000ых приложили арматурой по плечу — не попали по голове и получили в ответ пулю из нелегального ствола, а затем и заказчику господин Кротов отомстил всемеро.

Но и строить господин Кротов умел, не только разрушать — в каждой компании, которую он возродил, были люди, на которых все держится. Толковые, скромные, ответственные люди — после того как господин Кротов оптимизировал персонал, эти люди, и до того работавшие за себя и за того парня, вообще начинали на работе жить, а «тому парню», которого господин Кротов уволил, еще и давали постоянно взаймы. Этих людей господин Кротов искал лично, расспрашивал толкового начальника отдела, кому бы из его подчиненных поручить сложное дело, расспрашивал остальных начальников отделов, с кем из другого отдела они чаще работают и почему. Иногда после последних расспросов господин Кротов вскрывал бюрократические язвы: бывают такие люди, которые сами себя сделали «нужными», и к ним все за разрешениями и инструкциями бегают, один раз господин Кротов даже нашел замдиректора, у которого всех служебных обязанностей было — выдавать всем ключи, а все думали, что без него производство встанет — но и толковых людей, болеющих душой за дело, господин Кротов так находил. Их господин Кротов разгружал от ненужной работы, охранял от приставаний лодырей и нападок тех, кто следующий стоял на увольнение, и больше всего господин Кротов гордился как своим детищем теми компаниями, где у руля стояли бывшие замначальника отдела, теперь уже, благодаря покровительству и советам господина Кротова, состоятельные и состоявшиеся люди.

— Я тебе, Славя, пару умных вещей скажу, только ты не обижайся, — серьезно сказал господин Кротов, рановато было со Славей такие разговоры проводить, но ведь еще лет пять максимум, и Союзу крышка — тогда со Славей жизнь еще и не такой разговор проведет. — В самолетах пишут: если на высоте треснет иллюминатор, надень маску на себя, потом на ребенка. Потому что если ты задохнешься, то ребенку уже некому будет помочь. Если ты будешь заниматься не своим делом: тем, что плохо умеешь, что кто-то другой должен делать, что вообще никому не нужно — ты тоже никому не сможешь помочь. А когда помогаешь, не раздавай одну и ту же порцию и волку, и зайцу. На такой диете волки в конце концов озвереют и порвут всех мягких заюшек, которых расплодилось очень уж много — что мы все, увы, очень скоро будем наблюдать, но природу-то не изменишь.

— Ой, я вам помешала? — вдруг спросила Лена, она вышла из рощицы и увидела расстроенное лицо Слави и суровое лицо Степана, непривычное было зрелище, и Лена наверняка подумала про них что-то не то. — Я просто ягоду уже собрала…

— Ну я на весла тогда, — бодро сказал Степан, он легко развернул лодку кормой к берегу, ухватив ее за борт, и подержал ее для девушек, а сам, сбросив сандалии, залез сбоку.

Землянику Степану поручили отнести не в столовую, а к Ольге — Ольга явно сделала себя лишним звеном в производственной цепочке, и господину Кротову захотелось ее отоптимизировать — в приличном смысле этого слова. Знал бы он, какой логистический кошмар ожидает его дальше!

— Ладно, это я отнесу в столовую, — сказала Ольга, глянув на корзинки.

— Оль, я только что прошел с ними мимо столовой, — покачал головой Степан. — Ну вот как так-то?

— Готовься, дальше будет интереснее, — предупредила Ольга. — Мы для тебя торт печем, ты же теперь герой лагеря, человека спас. Для тебя девушки землянику собирают...

— Ты продолжай, — подбодрил Степан и развалился на кровати. — Я от таких картин даже готов забыть, что меня грести заставили.

— Стёп, ну какой же ты! Я хотела попросить тебя за мукой ... ну и за ... дрожжами в медпункт сходить.

— Исключено, — ответил Степан. — Раз мне торт, то я сегодня именинник, и мне напрягаться противопоказано.

— Ну сходи, ну пожалуйста, — попросила Ольга, даже губки надула. — Сам увидишь, что кроме тебя за такими вещами послать некого.

После такого Степан уверился, что вместе с дрожжами ему в медпункте выдадут резиновый хер, чтобы он смог дать им Шурику в лоб всему лагерю на радость. Такая перспектива, ну и милые надутые губки Ольги, на которые он еще сегодня рассчитывал, все же заставили Степана прийти в движение.

— Благослови вас Бог, сестра Виола, — поздоровался Степан — в медпункт он, конечно, пошел в первую очередь, раз там резиновый хер могут выдать.

— А, брат Стефан, — поприветствовала его Виола, за то, на сколько часов она вчера скинула на Степана медпункт, чтобы загулять с физкультурником, ей было все-таки немного совестно. — За дрожжами пришел? — и Виола достала из ящика стола бутылку пива.

— Благодарствую, — сказал Степан, критически глядя на оказавшуюся в его руках теплую бутылку Жигулевского. — Это, я понимаю, мне за вчерашнее. А теперь хотелось бы получить дрожжи.

— Так это и есть дрожжи, — пояснила Виола. — Они на пиве торт будут делать.

— Какое кощунство! — притворно возмутился Степан. — Хотя это ж Жигулевское, так что грех невелик.

— А ты другое какое пиво пьешь?

— Сердце мое отдано элю от сестер кармелиток, — ответил Степан, он в принципе многие крепкие эли употреблял с одинаковым энтузиазмом, просто бутылочку 0.75 с надписью Tripel Karmeliet он выкушал в одно лицо за пару дней до своего путешествия в прошлое, вот и пришлось к слову и к «сестре Виоле» с «братом Стефаном» в комплект.

Бутылку пива Степан сунул в карман поглубже и пошел к библиотеке, тут же столкнувшись с Ульянкой.

— А это что у тебя? — спросила Ульянка, кивая на не совсем прилично оттопыренные шорты Степана.

— Не ого-го, дщерь моя, а ключ от врат церковных, — ответил Степан фразой из анекдота.

— А потом поп до храма доехал и обнаружил, что ключи дома забыл, — продолжила озорная Ульянка, подтверждая мнение Степана о том, какие анекдоты становятся известны детям и в тринадцать лет, и даже раньше.

— Слушай, Уля, давай-ка со мной, — Степан вынул из кармана бутылку пива и вручил ее Ульянке. — Ваша вожатая поручила отнести в столовую это и еще кое-что. Так что мы сейчас походим по лагерю, соберем это «кое-что» в самых неожиданных местах, а бутылку ты неси без палева, будешь потом рассказывать всем, как по лагерю с бутылкой пива рассекала.

Степан понимал, конечно, что, отправляя его за пивом и надеясь на его рассудительность, Ольга не имела в виду, что он вручит бутылку тринадцатилетней девочке и будет так разгуливать с ней по лагерю, — но Степану просто было весело, особенно после того, как он встретил Ульянку.

Войдя в библиотеку, Степан и Ульянка немного постояли перед девочкой-библиотекаршей, дожидаясь, когда та обратит внимание на Ульянку с бутылкой.

— Ты вообще уже! — наконец начала библиотекарша, а Ульянка фыркнула и покосилась вверх на Степана.

— Это мне вожатая дала, — немного погрешила против истины Ульянка.

Степана вдруг чуть не скрутил хохот, добавил «Нет, это мне вожатая дала» он про себя, а рассмеяться мог бы и вслух.

— А ты муку нам давай, — наконец предложил Степан.

— Да пожалуйста, — проворчала библиотекарша и действительно вскоре притащила откуда-то небольшой пакет муки.

— «Ва-банк» смотрела? — спросил Степан Ульянку, когда они с мукой и бутылкой пива дошли до площади. «Вы всегда держите деньги в корзине с грязным бельем? — Да, естественно! А мармелад и зубной порошок — в носках, а вы нет?» Вот это мне и напоминает наш с тобой квест по нахождению муки в библиотеке. А теперь, Уль, мы идем к юным техникам за сахаром.

— Хочешь, я тебе насвищу? — предложила Ульянка и действительно очень неплохо изобразила всем известную мелодию из «Ва-банка».

Под такое музыкальное сопровождение они и дошли до здания кружков, подмигивая по дороге пионерам, у некоторых из них Ульянка даже поводила бутылкой пива перед носом.

Степану юные техники обрадовались, а на Ульянку взглянули с опаской, хотя надо бы было наоборот — Электроник даже усмехнулся, отправившись за мешком сахара.

— Уля, закрой-ка ушки, — сказал Степан, увидев, как ухмыляющийся Электроник тащит волоком пятидесятикилограммовый мешок сахарного песка. — Пацаны, вы, часом, не охуели?

— Мы бы отсыпали, да нам некуда... — растерянно пробормотал Шурик, про подземелья и как он там выхватил от Степана, Шурик не помнил, а вот как злой Степан запер его на всю ночь в подсобке, помнил хорошо.

— Еб вашу мать, — сочно сказал Степан, обхватил мешок как борцовское чучело и закинул его на плечо. Все-таки дедовщину в лагере он устраивать не стал, хотя и думал сначала заставить ботанов носить сахарный песок в столовую горстями. Но его ж после этого есть надо будет, песок, пусть и в виде торта.

— Ты ушки-то закрыла, Улька? — спросил Степан, когда они вышли на крыльцо.

— А я пиво в руках держала! — хитро ответила Ульянка. — И еще муку.

— Ладно, давай муку сюда.

— Тебе же тяжело будет, Стив.

— Буду плечо менять — отдам.

Но плечо Степану поменять не довелось: когда он притомился и поставил мешок на землю на середине дороги, его окликнула Лена.

— Тебе помочь? — спросила Лена.

Степан глянул на мешок, потом на Лену, которая на вид была и полегче мешка.

— Ты уже помогла, — с дружеской подколкой сказал Степан. — Повеселила.

Лена не приняла его шутки, зато Ульянка, которая уже уселась на мешок, фыркнула у Степана в районе кармана.

— Я могу за тележкой сходить, — чуть обиженно сказала Лена.

— Давай-давай-давай! — оживилась Ульянка.

— Да ладно, донесу я.

— Нет, давай! — Ульянка вскочила и даже ногой топнула. — Я хочу покататься на тележке! Я в аэропорту на пустой багажной тележке одна каталась, когда сюда летела, — прикольно!

— Тележка столько не выдержит, — строго сказала Лена.

— Да сколько она не выдержит, — отмахнулся Степан. — Улька даже с мукой и пивом чуть не в два раза легче этого мешка. А мешок я сам дотащу. Побалуй ребенка, Лен.

— Сам-то дофига взрослый, — немного надулась Ульянка, когда Лена ушла за тележкой.

— Да куда мне, — весело сказал Степан. — Это ты у нас девушка с бухлом.

Тележка оказалась довольно основательной, и на нее пошел и мешок, на который Ульянка уселась верхом — так Степан с Леной и двинулись через площадь, словно семейная пара с коляской. Степан толкал перед собой тележку, а Ульянка гудела какой-то маршевый напев, приставив к губам закрытую бутылку пива как духовой инструмент.

— А если б ее открыть, я бы на ней сыграть сумела, — заявила Ульянка, когда через полминуты ей надоела эта мелодия.

— Я тебе и слова подскажу, — пообещал Степан.

Мы за все хорошее против всей фигни!

По лугам некошеным чтобы шли ступни,

Чтобы миром правила правда, а не ложь.

Мы за все хорошее, нас не обманёшь!⁽¹⁾

— Почему мне кажется, что пару слов ты заменил? — хитро спросила Ульянка с тележки.

— Потому что ты не по годам развитый младенец, — ответил Степан, завозя тележку с Ульянкой к черному входу в столовую. — Вылезай уж из колясочки.

— Фигу! — ответила Ульянка. — Иди сам зови поварих.

— Я пойду… ну в смысле, мне пора… — подала голос Лена, одного Степана было достаточно, чтобы ее смутить, а уж Степан с Ульянкой были для любого чересчур, от них даже Алиса убежала.

— Да ладно, ты все равно уже замешана в наши темные дела, — весело сказал Степан.

— Я… ничего подобного!

— Мы спечем из всего этого большой-большой розовый торт! — замогильным голосом заговорил Степан. — И раскормим всех стройных пионерок до размеров гиппопотамов! И их юные прекрасные фигуры навсегда погибнут под слоем жира, крема и бисквита! Уахаха!

— Ууууу! — взвыла Ульянка, на задворках столовой уже был полумрак, и Лену они оба, похоже, напугали.

— Встретились два обормота, — сказала добродушная толстая повариха, которая с утра кормила Степана оладышками, а теперь вышла забирать у них двоих ингредиенты для торта, заслышав голоса на заднем дворе. — Хорошую девушку напугали.

— Это все она! — весело сказал Степан и даже указал на Ульянку пальцем. — Она распугивает от меня девушек — уже вторую обратила в бегство, и это только за сегодня.

— Сестренка твоя, что ли?

— Ну так, — согласился Степан, поддержать очередную легенду о себе он всегда был не прочь.

— Оно и видно. Два сапога пара, — кивнула повариха и глянула на Ульянку. — Эх, милая! Было б, о чем тебе беспокоиться. Девок у него еще сколько будет, вон он какой: геройский парень, гвардейская стать. А ближе тебя и мамки вашей все равно ему никто никогда не будет. Тележку оставьте, наша это.

1) Неподцензурный Шнур: https://www.youtube.com/watch?v=tuLvUhfX-E4

Вернуться к тексту

Первая любовь была слепа,

Первая любовь была как зверь,

Ломала свои хрупкие кости,

Когда ломилась сдуру в открытую дверь.

(с) Наутилус

Слова поварихи Ульянку и обрадовали, и смутили — стоило им со Степаном выйти на площадь, как Ульянка толкнула Степана в бок и убежала: развернулась на бегу, помахала ему рукой и скрылась в одной из ведущей к площади аллеек.

Степан улыбнулся и присел на лавочку — развалился, раскинул свои большие руки по спинке, закрыл глаза, почувствовал, как сладко ноют уставшие мышцы, как радостно живет молодое тело. Делать ему снова было нечего — вся его жизнь всерьез начнется с момента, когда закончится смена и он уедет из лагеря. Вряд ли у него волшебным образом появилась в прошлом семья, так что ему надо будет добраться до Москвы, выправить документы… поступить в университет он в этом году все равно не успеет… Впрочем, день завтрашний имеет свои заботы — пока ему есть, где жить, и есть, что поесть. Что еще он может вынести из этого лагеря, кроме адреса Мику? Судя по тому, что здесь вокруг него происходит, он может уехать отсюда с девушкой — если правильно выбрать, то человеку без семьи и без друзей это большое подспорье.

Если бы Степан изначально воспринимал свое пребывание в лагере как своеобразные смотрины возможных спутниц на ближайшее, а то и не ближайшее время, то по уму и здравому расчету он бы постарался влюбить в себя Славю. Девушка спокойная, хозяйственная, заботливая — наверно, по характеру она больше всего походила на его Катю. Вот только не было в Славе какой-то искорки, которая могла Степана зажечь — Степан прекрасно помнил, что на Катю он обратил внимание, потому что она пришла на волейбол в совсем коротеньких шортиках. Степан играл с ней в одной команде, когда выходил подавать или стоял на задней линии — нагло пялился на ее крепенькие ножки и круглую попку, и Катя искоса на него взглядывала, она его интерес принимала как должное. Будучи в своем кругу, среди приличных ребят из хороших семей, Катя могла не опасаться того, что Степан или кто-то другой скажет или сделает что-то оскорбительное, а то, что ее хочет статный красивый парень, Катю совсем не смущало, так оно и было задумано. Катя полтора года готовилась к поступлению, выкинув возможные романы из головы, и теперь, попав на первый курс Бауманки, она вокруг себя посматривала — и заставляла юношей своего круга тоже на себя взглянуть.

С ее небольшим ростом Катя играла либеро, постоянно ныряла за мячами, и Степан по возможности помогал ей встать, подавал руку, чуть медлил отпускать — думал он тогда, конечно, только о том, чтобы и на него эта красивая девочка так же вскорости нырнула, сбросив маечку. Потом, уже после волейбола, Катя вышла к нему в чуть мешковатых брюках и дутой курточке, и оказалось, что Катя бойкая на язык, не стеснительная, интересная: с ней можно было и пошутить, и про стихи поговорить, и про интегралы. А что Катя на самом деле спокойная, чуть ленивая, добрая и домашняя, Степан узнал намного позже, даже не сразу это осознал, просто почувствовал, что с Катей ему удобно и просто.

Когда Степан вспоминал о Кате, об их молодости, что-то светлое загоралось у него в душе, словно возвращалась на минуту первозданная чистота, погребенная под опытом, расчетами, самообладанием и всем остальным, что образовывало повернутое к миру фальшиво дружелюбное, а на самом деле безэмоциональное и холодное лицо господина Кротова. Что бы он мог сделать теперь глупое и доброе, чтобы начать новую жизнь так, как начал бы ее семнадцатилетним? Не впутывать в свою судьбу никого из девчонок, поговорить с отцом Мику, выйти на Зимина, на будущего генерала ФСБ Прасолова, который сейчас, наверно, еще майор КГБ, но как будет в 2010ых мировым мужиком, так и сейчас есть. Встать на ноги, раскрутиться — а потом на черной бэхе и с огромным букетом цветов приехать и украсть Ульянку с выпускного. Кто знает, что у них может получиться, начнет ли она тогда относиться к нему уже не как к старшему брату, сможет ли он забыть, что она ребенок, когда ей станет семнадцать, а он будет в душе чувствовать себя на сорок пять. Но если говорить о том, с кем ему удобно и просто — да, с Ульянкой, хотя и черт знает, что остальные в них видят похожего.

Беда была в том, что ему далеко не шестнадцать — это в шестнадцать он мог целый год не смотреть на девушек и готовиться поступать в МГУ, а теперь уже привык к регулярному сексу, с молодым телом это уже будет не через два дня на третий, это уже и через день подавай, а то и чаще. Это в шестнадцать будущее казалось ему бесконечным, и столько же в нем самом было жизни, а сейчас господин Кротов уже жил экономно и присматривался, где можно не тратить свою энергию, а воспользоваться чужой. Значит, ему нужна девочка-зажигалка в постель, которая будет мыкаться с ним первое время по случайному жилью, а то и в парке где они переночуют, и на вокзале. Чтобы ему не было тоскливо от его неприкаянности, пусть она считает это приключениями и началом взрослой жизни — глядишь, и его развеселит.

Провидение обычно говорит с людьми их собственным голосом — может, не любящему самого себя анимешнику оно и могло явиться в образе девочки-неко, а вот эгоцентрист Кротов услышал внутри себя голос, очень похожий на свой. Господину Кротову вообще людей в уровень присылать надо было — скажем, пугать его зловещим пионером было все равно что пугать ежа голым профилем.

— Тебя, Кротов, сюда таскать — все равно что таскать памятник, — сказало господину Кротову провидение. — И тяжело, и бесполезно.

— Слезь с плеча, а то перекрещусь, — ответил на это господин Кротов, он к самоедству был не склонен, скорее к самодовольству, и чуждую природу этого голоса сразу опознал.

Сидеть на площади на лавочке Степану скоро наскучило — он мог бы пойти поискать Алису, но рассудил, что ужин скоро, и будет глупо, если он проищет ее полчаса, а потом встретит на ужине. Поэтому Степан сразу пошел к столовой и даже обрадовался, когда увидел, что на ступеньках крыльца, под закрытой дверью, сидит Мику.

— Оцукаре, Мику, — весело сказал Степан.

— Оцукаре, Стив, — откликнулась Мику. — У меня, наверное, часы сломались: я увидела, что давно пора идти на ужин, подумала, что сигнала не слышала, и еще светло совсем, но все же решила пойти, ведь сигнал можно пропустить...

— Хорошо, что пришла, — перебил Степан и сел рядом на ступеньку. — Мне вот делать нечего, а теперь я тебя встретил, и мне не скучно. Вот давай поспорим, что музыкального слуха у меня все-таки нет.

— Да брось ты, Стив, — махнула рукой Мику и широко улыбнулась, Степан уже заметил, что с ним наедине она может и молчать, и делать паузы.

— Не, серьезно — я тебе сейчас могу спеть «до», а на самом деле возьму «фа».

— Стив, это не так работает, — чуть медленнее обычного начала объяснять Мику. — Правильно ноту среди тишины не каждый возьмет, да это и не надо — музыка в последовательности нот, в гармонии. Иногда перед началом пения распеваются, просто берут «до-ре-ми», а лучше на инструменте так сыграть, чтобы певец услышал, инструмент же настроен. Ну давай просто подпевай мне: «до-ре-ми-фа-соль-ля-си». Не стесняйся, давай.

— Вот видишь, ты же за мной правильно поешь, и даже в терцию — значит, ты многое слышишь, — заключила Мику. — Давай теперь про кузнечика петь, как дети: «В траве сидел кузнечик» — «фа-до-фа-до-фа», «ми-до-ми-до-ми».

Степан и Мику попытались начать песенку про кузнечика, словно октябрятский хор, но дошли только до припева.

— Стив, у тебя постоянно «фа-до-фа-до-фа», — сказала Мику с улыбкой. — Это у тебя получается уже хорошо, но так же немного скучно. Сначала «фа-до-фа-до-фа», потом «ми-до-ми-до-ми», и снова то же самое.

— Неудобно мне, — признал Степан. — Ты высоко поешь, а у меня голос пониже.

— Ну и ладно, — согласилась Мику. — Пой на пол-октавы ниже, где у меня фа — у тебя будет до, а где у меня до — у тебя нижнее соль будет. Интересно выйдет, в хоре многоголосье — самое красивое.

Мику напела для Степана его партию, и ее неожиданно низкий голос Степана чуть насмешил — так они и разучивали постепенно «Кузнечика» на два голоса, смеясь и улыбаясь друг другу. Мику даже стала над Степаном иногда подшучивать — он действительно медленно учился и часто в нотах врал, но совсем не обижался и не расстраивался своим неудачам — у него в жизни уже было столько удач, что он давно все доказал и себе, и остальным.

Алисе тем временем наскучило бродить вдали от лагеря, и она подошла к столовой раньше срока, может, даже надеялась, что обжора Степан ее там будет ждать — Степана она у столовой действительно нашла, вот только это она несколько часов обижалась, расстраивалась и мучилась, очень уж зацепил Степан ее сердце, а Степану все это время было весело. Вот и теперь он сидел рядом с Мику на ступеньках, и было видно, что они спелись в обоих смыслах этого слова — и пели они уже слаженно, и смеялись вместе, и выглядели очень мило, как хорошие друзья.

— О, Алечка, иди сюда! — махнул рукой Степан. — У нас тут заседание музыкального клуба на выезде.

Алиса, конечно, подходить не стала: она остановилась и глядела на Степана и Мику довольно сердито, если не обиженно, и Степан это понял — первые пару лет знакомства его Катя тоже была весьма ревнивая, вот только Катя действовала более активно и уверенно, занимала территорию, было всегда видно, что с ней у Степана и роман, и секс. Это Степану не мешало, наоборот, даже удобно было, что Катя всегда рада к нему в универ подъехать, ей легко можно было назначить свидание после своей последней пары у раздевалок с гардеробщицами, не терять время на дорогу — только потом восемнадцатилетний Степан сообразил, что у Кати тут тоже свой интерес, но к тому времени уже все на факультете знали, что у Кротова есть красивая и бойкая девушка, с которой он минимум раз в неделю целуется после пар прямо в вестибюле.

То, что Алиса пока то стесняется, то ершится, было Степану на руку, еще с Ольгой ему не хватало объясняться, если Алиса перед всем лагерем заявит на него права, но на этот раз Степан решил Алисе помочь — подошел к ней, обнял ее как в первый раз и поцеловал на глазах у Мику.

— Все, разобрались теперь, с кем я общаюсь по-дружески, а с кем по-другому? — тихо сказал Степан Алисе, ее такой способ объясняться ошеломил, но, похоже, убедил.

Степан, конечно, не думал, что теперь Мику его приревнует, и Мику его не подвела.

— Я за вас так рада, ребята, — искренне сказала Мику, когда Степан и Алиса подошли к ней уже вдвоем. — Вы здорово смотритесь вместе — потому что вместе вам лучше, чем поврозь.

— Мудро, — согласился Степан. — Слышишь, Алечка: не бросай меня больше за обедом, а то меня тут без тебя аж на галеры грести потащили.

После ужина Степан планировал развить музыкальную тему: зайти к Мику в музыкальный клуб, посидеть с гитарами сколько Алиса захочет, но лучше хотя бы часок — такие посиделки Степан любил, только его компания в прошлой жизни все старела и становилась все более однополой: дольше всех в ней оставались те девушки, которые стали чьими-то женами, но потом и им пришло время оставаться с детьми, и последние годы господин Кротов заседал уже только со старыми друзьями — с большим удовольствием заседал и с небывалым раньше комфортом, вот только без женских голосов и девичьих улыбок это уже совсем другой жанр. В новом мире Степан уже начал обустраиваться, собрал вокруг себя компанию по душе и теперь с удовольствием представлял, как Мику заварит для них хороший чай, как Мику с Алисой будут играть для него в две гитары, как рядом с ним будет сидеть Ульянка…

Многие желания господина Кротова так или иначе сбывались, он вообще был фабрикой по сбыче мечт, но в этот раз ему не повезло: началось все с того, что Ольга объявила о запланированном на после ужина походе. «А и ладно! — не отступился от своих мыслей Степан. — Отойдем от лагеря, отобьемся от коллектива и споем на свежем воздухе, больно нам остальные слушатели нужны».

— Стив, — почти сразу же окликнула его Ульянка, она почему-то всегда первой замечала, когда у Степана менялось настроение — в юности он был не такой непроницаемый, как в сорок, но все равно ее чуткость на Степана производила впечатление: действительно словно сестра ему Ульянка была. — Тебе тоже ни к чему этот поход?

— Куда мы хоть дойдем-то, если выйдем почти на закате? — спросил Степан, это у него вышло не недовольно и не ворчливо, а задиристо немного, он же с Ульянкой говорил.

— А никуда! — весело ответила Ульянка, словно это был какой-то прикол. — Пройдем вокруг лагеря по лесу, дойдем до большой поляны, на которой положено разводить костер — оттуда даже лагерь видно, если немного отойти.

— А откосить? — предложил Степан, и тут Алиса пихнула его под столом ногой, у нее, похоже, были на него планы этим вечером, и эти планы не включали в себя то, что Степан закосит от похода вместе с Ульянкой. Вместе с ней — может быть…

— А давай! — согласилась Ульянка, и Степан не успел разобрать ситуацию, потому что Ольга перешла в своей речи к сюрпризу для пионеров.

— Ребята, в честь чудесного спасения нашего друга и товарища, Шурика, мы приготовили для вас этот торт, — провозгласила Ольга, а Степан только удрученно покачал головой: вообще-то, у «чуда» были и имя, и фамилия — между прочим, его.

Большой розовый торт и действительно вынесли и водрузили на стол, и все пионеры бросились смотреть на него как на диковину, а Ульянка протолкалась вперед. Ее, конечно, пропустили — и проталкивалась она энергично, и несправедливо бы было оставить такую невысокую девочку в задних рядах. Только вот смотреть на торт Ульянка не стала — как только преград между нею и тортом не осталось, Ульянка бросилась на торт, вцепилась в него и руками, и зубами, и начала его даже не есть, а рвать. Алиса рассмеялась, Ольга рассердилась, многие пионеры возмущенно загудели, а Степан протолкнулся к Ульянке одним движением, он уже был готов даже по рылу кому-нибудь за Ульянку съездить, кто попробует ее тронуть или хотя бы обидеть — ведь это его вина была, что он предложил ей косить от похода, а потом предложение свое не отозвал.

— Это, Ульяна, уже переходит все границы! — вскричала Ольга, и Ульянка повернулась к ней со своим перемазанным лицом и руками, а спиной Ульянка привалилась к Степану, он был уже рядом.

— Как виновник торжества и «чудесного спасения», я готов отдать этому замечательному ребенку хоть половину торта, — заявил Степан, а Ульянка подняла руку и угостила его земляничным кремом.

— Это не важно! — еще больше рассердилась Ольга, она на Степана даже не смотрела. — Торт был сделан для всех, а ты испортила своим товарищам праздник! И поэтому в поход ты с нами не пойдешь, ты нам после такого не товарищ!

— И ладно! — нахально ответила Ульянка и слегка пихнула Степана плечами, то ли хотела дать ему понять, что ее затея сработала, то ли намекала ему, что нафига ей такие товарищи, которые отвернутся от нее из-за торта, и что ее бойкотом не напугаешь, пока Степан ей прикрывает спину.

— Всем остальным пора идти собираться, построение на площади — через полчаса, — объявила Ольга и вышла из столовой, и часть пионеров ушла вслед за нею, а часть осталась — в конце концов, торт был просто помят, несъедобным он от выходки Ульянки не стал, она же его на пол не смахнула. Осталась Алиса, остались Гриша и Костик, с которыми Степан и Ульянка играли в футбол, Мику тоже было интересно посмотреть, что будет дальше.

— Лопай! — весело сказала Ульянка, отломила рукой от торта еще один кусок и подала его Степану. — Это же ты Шурика из катакомб вытащил. И сахар для торта ты таскал, и землянику привез.

— Вот два оглоеда, — покачала головой та же самая повариха, что принимала у Степана и Ульянки мешок сахара и остальные продукты — она снова вышла из кухни, увидела помятый торт, перепачканную кремом Ульянку и следы крема у Степана около рта. — Вот как знала, что вы обязательно из торжества устроите непотребство.

— Тетя Поля, а можно нам чая? — спросила Ульянка. — Я помогу принести.

— Вам через полчаса сказано где быть?

— Мне — нигде! — улыбнулась во весь рот Ульянка и действительно вскоре притащила целый поднос со стаканами, а повариха принесла видавший виды чайник и горку вилок и ложек.

Узкий круг, собравшийся вокруг развалин торта, понравился Степану куда больше, чем торжественное разрезание торта и награждение непричастных. Степан усадил Алису рядом с собой, а уж Ульянку и усаживать рядом не надо было, она и так от Степана не отклеилась бы. Степан всего за несколько дней уже привык вовлекать ее в свои дела, а она втягивала его в свои шалости, на что Степан ничуть не сердился — привык за ней присматривать, да и весело. И Ульянка принимала его поддержку как должное, у нее-то как раз не было проблем с доверием. Она, наоборот, чуть нахально рассчитывала, что Степан всегда подставит плечо, будто всегда была окружена такими надежными людьми. И для Степана такая роль тоже была естественной: Ульянка устроит тарарам и весело смеется, она же знает, что, если что, Степан всегда рядом.

И вот теперь Степану было даже немного досадно, что придется оставить Ульянку одну в пустом лагере — она наверняка на него рассчитывает, и у нее уже есть какие-нибудь забавные идеи, что в пустом лагере можно натворить вдвоем. Например, залить всем двери оконной замазкой или каждому домику на стекле окна страхолюдную рожу нарисовать. Но господин Кротов всегда и прежде всего был прагматиком: во-первых, объясняться с Ульянкой ему было проще, чем объясняться с Алисой — Алисе это, конечно, было в большой минус, но Степан был готов сделать скидку на ее мятущееся влюбленное сердце. Во-вторых, роли Степан уже раздал, девушкой ему Ульянка быть не могла, просто по возрасту, так что ей досталась роль понимающего друга — и теперь ей приходилось этой роли соответствовать.

Все равно Степану эта ситуация не нравилась, и Ульянка это заметила, когда они шли вдвоем к его домику.

— Стив, — окликнула Ульянка, чем более внимательной к нему она была, чем лучше она улавливала его настроение, тем было Степану теперь тяжелее. Странная была какая-то ситуация, раньше удобных и приятных людей Степан любил и ценил, неудобных постепенно со своей дороги убирал, а тут все навыворот. — Что ты задумчивый такой? Думаешь, что бы тебе отчудесить, чтобы тебя тоже в поход не взяли?

— Придем — расскажу, — пообещал Степан, и в своем домике он достал из тумбочки свой айфон, включил его впервые за три дня и стал показывать Ульянке, как играть в тетрис и даже в Злых Птичек.

— Давай я тебе его оставлю, — предложил Степан. — Можно даже до утра — мне сейчас уйти придется, к Алисе — а там как пойдет. Она, конечно, сама себе злая буратинка, что весь день пропадала где-то, но расхлебывать в этот раз мне.

Ульянка подняла на Степана свои синие глаза, и Степан увидел, что она огорчена, обижена даже — но Ульянка уже достаточно хорошо Степана знала, чтобы понять, что свое решение он не изменит, да и себя она знала, что все равно Степана простит, а если все равно простит — лучше уж сразу. Так ведь она сказала утром, теперь вот пришел момент держать слово.

— А ты тогда завтра утром со мной в футбол пойдешь играть! — заявила Ульянка, голос ее чуть дрогнул, и Степан приобнял ее за плечи, а она ткнулась лбом ему в бок.

— Запросто, — согласился Степан, а про себя подумал, что смены в пионерских лагерях короткие, неизвестно еще, на сколько он на эту смену опоздал и когда все разъедутся — а когда разъедутся, скучать он больше всего будет вот по этому ребенку, который уже привык к нему доверчиво прижиматься и тыкаться в его бок. Будь Степану семнадцать и будь он парень попроще, у него, конечно, все мысли бы были о том, как затащить Алису в постель и что с ней там можно сделать, но ему-то сороковник уже стукнул, он понимал, что затащится Алиса в постель, никуда не денется, и будет в этом мало нового, немало приятного, но и головняка тоже будет потом много. А вот то, что он знал заранее, что друзья у него в новой жизни вряд ли будут, что те ровесники, что по жизненному опыту, будут из-за его внешности считать его пацаном, а для тех, кто ровесник на вид, он староват душой — и вот так его Господь красиво умыл, найдя ему в качестве друга тринадцатилетнюю девочку… вот это дорогого стоит.

— Стив, можно, я здесь у тебя посижу? — спросила Ульянка, она ведь и не думала особо, что Степан ее подвел, и потому снова доверчиво на него опиралась, будто знала заранее, что любой ее каприз не покажется ему слишком странным и что он всегда даст ей почудесить.

— Конечно, — развел руками Степан, он решения принимал быстро и не боялся ничего. — Когда уходить будешь, ключ справа под нижнюю ступеньку положи. И еще вот, — Степан провел пальцем по экрану айфона от верхнего правого угла. — Не сажай мне аккумулятор сильно, оставь процентов 40-50. Мне зарядить негде.

Со всеми разговорами с Ульянкой Степан на площадь опоздал, да его это и не беспокоило особо — но опоздал не он один, Степан подошел ровно к тому моменту, когда Ольга начала строить пионеров и зачем-то разбивать их на пары. «Ты этого хотел, Жорж Данден!» — со вздохом подумал Степан, представляя, как Алиса сейчас сцапает его за руку, раз уж Ольге так захотелось посмотреть, как они смотрятся рядом. Но Алиса о чем-то говорила с Леной, и было похоже, что разговор этот на половину похода, Степан даже вмешиваться не стал. Вместо этого Степан пошел искать Мику с твердым намерением погнать любого, кто решил к ней присоединиться, под видом того, что они будут обеспечивать походу музыкальное сопровождение. Отгонять от Мику оказалось некого, вероятно, остальные боялись, что Мику их заговорит, и Степан поделился с Мику своей идеей.

— Без походной песни и поход не в поход, — сказал Степан и подхватил Мику под локоток. — Давай ты будешь запевала, а я завирала: ты будешь мелодию начинать, а я — по нотам мазать.

— Да не будешь ты мазать, — пообещала Мику. — Погоди, сейчас на место придем, Алиса с Леной снова разругается, и мы нормально споем.

— А что им делить-то? — поинтересовался Степан.

— Ну уж это ты у нее спроси, — ответила Мику загадочной женской улыбкой.

Как Степан и предполагал, поход оказался очень скучным: пионеры шли толпой, передвигаясь по почти темному лесу со скоростью стада коров, бредущего по деревенской улице, и Степан в конце концов стал досадовать на Алису, которая его в этот поход заманила, ничего не объяснив. Поэтому стоило пионерам остановиться на привал, как Степан отправился искать Алису, чтобы выяснить, что дальше и какого хрена. Алиса как раз доругивалась с Леной, немного отойдя от пионерской стоянки, и Степан попал к самому интересному моменту разговора.

— Думаешь, я не вижу, как ты за ним бегаешь? — почти кричала Алиса. — Думаешь, я тебя не знаю?

— Хорошо, ты все знаешь, — ядовито отвечала Лена. — Вот сама ему все и скажи! Ты же у нас всегда всеми вертишь, ты такая сильная и независимая. Конечно, он тебя послушает.

Лена, похоже, этой репликой попала в точку: Алиса замолчала, а Степан подумал, что Лена не просто скучная и замкнутая девочка, а довольно зубастенькая рыбка.

— Ты пойди на Ульянку поори, — съехидничала Лена. — Она скорее меня у тебя его уведет.

Возможно, какой другой юноша и запутался бы во всех этих женских намеках и недомолвках, но господину Кротову женщины не раз говорили, что, чтобы решить проблему женского счастья в России, нужно только выяснить, как разделить Кротова так, чтобы на всех хватило — и господин Кротов, с его самоуверенностью, всегда принимал это за чистую монету.

— Девушки, вы что тут — меня делите? — с нахальной ухмылкой спросил Степан, выходя на полянку, где Алиса и Лена уединились для своего спора. — Это, девушки, пустое и вредное занятие. Вы, например, как относитесь к полигамии?

Возможно, именно в этот момент Лена задумалась о том, что она рубит себе деревце не по плечу. Сильный и надежный Степан ей нравился: и богатырская стать его, и олимпийское спокойствие были ей по душе, — но уж слишком он был самоуверенный и наглый. Такому не поморочишь голову сложными девичьими чувствами, не поиграешь с ним в игру «угадай, на что я обиделась» — он просто плюнет и уйдет. Нужно было иметь счастливое сочетание легкого уступчивого характера, уверенности в себе и спокойствия, чтобы понемногу приручить такого редкого и ценного зверька, и Лена подумала, что пусть Алиса подавится, легко ей точно со Степаном не будет.

А Алиса последние пару минут досадовала, что Степана нет рядом — она подумала, что вполне могла бы Лене все доказать так же, как Степан только что сделал у столовой, и эта мысль так запала Алисе в голову, что, стоило Степану появиться в поле зрения, как Алиса ее и привела в исполнение — подошла к нему, закинула ему руки за шею и его поцеловала. Хватит, настрелялась Лена глазками, уже и в кино она ходила с парнями, которые Алисе нравились, и невинно потом глазками хлопала, когда Алиса сталкивалась с ними на улице или в фойе, и даже целовалась Лена с одним таким, и Алиса их застала. Вот пусть теперь Лена сама посмотрит на подобное со стороны, пусть побудет на ее месте.

Месть у Алисы удалась сполна, потому что осуществлялась месть не только любыми средствами, но и с помощью отъявленного негодяя, которого даже арбитражные управляющие и корпоративные юристы считали изрядной сволочью, — Степана Михайловича Кротова. Степан правильно рассудил, что ради демонстрации их далеко зашедших отношений Алиса ему все позволит, и воспользовался ситуацией по полной: он не только ответил на поцелуй, но и скользнул обеими руками куда ниже талии, притиснув к себе Алису так по-хозяйски, словно спит с ней с первого дня в лагере. Алиса возражать не решилась, но поцелуй разорвала, и это Степана не устроило: он слегка прихватил ее за волосы, поднял ее лицо и другой рукой медленно провел вдоль щеки Алисы, очертил челюсть, провел по шее — и губы Алисы снова раскрылись, ничего она с ним поделать не могла и не сумела не ответить уже на его поцелуй.

Лена во время этого представления буквально примерзла к месту: она и эротических фильмов-то не видела, история о том, как Эммануэль спускалась в чувственную бездну, еще до СССР не доехала, и вдруг у нее на глазах такое вживую! Пусть даже дальше поцелуев и не зашло, но теперь Лена знала уже не из женских романов, а своими глазами видела, как выглядит в руках сильного мужчины влюбленная и беспомощная перед ним женщина, и это оказалось пугающе возбуждающим — на это было нельзя смотреть и нельзя не смотреть. И подумать только, что еще пару часов назад она думала о том, что Степан поддразнивает ее как мальчишка, который дергает понравившуюся ему девочку за косичку, не решаясь пригласить ее в кино! Вот что бы он с ней сделал, если бы ее хотел — просто смял бы, лишил бы ее воли, да и теперь рядом с ним стоять опасно.

А Степан глянул на Лену и, к ее ужасу, все это о ней понял, усмехнулся ее покрасневшим щечкам и расширившимся зрачкам.

— Видишь, даже вариантов нет, кроме полигамии, — с насмешкой сказал Степан, и никакой влюбленности не было в его чуть надменном голосе. — Алису я не отдам, и она меня, похоже, тоже.

И Лена бросилась бежать, пока могла сдерживать слезы, только успела все же кинуть последнюю шпильку, потому что Алиса подняла голову от груди Степана и на Лену посмотрела: хотела глянуть торжествующе, но не смогла себя собрать, и в ее чуть замутившихся глазах и приоткрытых губах была видна владеющая ею роковая страсть.

— Удачно тебе наложницей побыть, — срывающимся голосом бросила ей Лена и убежала.

— Сразу видно, доброй души девушка, — усмехнулся Степан, его такие выпады бы не задели, разве что отплатить он мог, чтобы впредь неповадно было — но вроде бы сейчас они были более, чем в расчете.

А вот Алиса наконец посмотрела на себя со стороны: как Степан тут шуточки про полигамию отпускал, за которые она любого бы убила, даже того, кто ей не нравился совсем — и что она сделала в ответ? Бросилась ему на шею: «Бери меня, меня первую, господин!» Ну и Степан отказываться не стал: может, и увидела Лена, что ей с ним ничего не светит, но еще она увидела, что гордая и заносчивая Двачевская в руках у Степана становится как мягкий воск.

— Ты не слишком ли о себе возомнил? — ощетинилась Алиса и Степана оттолкнула, глянула на него сердито, стыдясь пожара у себя на щеках. — Тебе правда одной девушки мало, нескольких подавай? Ну вот это — без меня!

— Господи, Алечка, я-то думал, что в соревновании за меня победило здоровое чувство юмора, — развел руками Степан.

— А ты что, какой-то ценный приз, чтобы за тебя соревноваться?

— Ну а что ж вы ссорились-то из-за меня?

— Да кому ты нужен, ссориться из-за тебя, — фыркнула Алиса и отвернулась, и этим уже действительно испортила вечер.

— Алечка, хватит мне этой фигни! — сердито сказал Степан. — Начать с того, что ты затащила меня в этот якобы поход, от которого я хотел откосить…

— Никуда я тебя не тащила, нужно мне больно… — Алиса обернулась к Степану и сразу осеклась, даже испугалась: Степан был уже серьезно злой, и Алисе показалось, что еще одно ее слово — и он ей влепит такую же плюху, как Шурику, даже поприцельней и поплотней.

— Я тебе повторяю: я собирался вместе с Ульянкой откосить от похода, а ты меня начала ногою под столом пихать, — резко сказал Степан. — Потом ты чуть не полчаса рядом со мной в столовой сидела и не изволила объясниться, какие у тебя на вечер планы. Ладно, хорошо, я здесь — и зачем я здесь? Бабьи склоки слушать? Уволь меня от этого. Идем давай в лагерь — Ульянка там в пустом лагере одна, она и тебе, и мне друг.

— Ну вот и ступай к ней! — обиженно ответила Алиса и отвернулась. — Тебе же с ней интереснее, а не со мной. Иди, давай! Вы там с ней еще придумаете, как с меня при всем лагере юбку снять!

Степан вздохнул, закатил глаза и действительно ушел в лагерь — только когда он скрылся в темноте и затихли его шаги, Алиса села на землю и заплакала. Ей показалось, что она прогнала его навсегда, что даже бежать за ним уже бесполезно. Ведь ему никто не нужен: она-то радовалась только что, что ему Лена не нужна, а Степан же совершенно непробиваемый, боевое подразделение из одного человека. Конечно, если ему с кем-то весело, если он может от кого-то узнать что-то нужное, то он такого полезного человека умеет расположить к себе и плодами этого расположения пользуется с удовольствием. Но кредита у него не допросишься: ведь и по Ульянке она видела, не только по себе, что стоит Степана задеть, как он либо приструнит, либо пошлет к черту и уйдет, терпеть он никого не будет.

Но все-таки не только расчетом живет Степан: сколько раз он ее спасал, защищал, даже на руках ее нес из-за пустяка. Он дарил по-королевски, так щедро, что с ним не рассчитаешься уже, так и останешься неблагодарным должником. Алиса и вчера ночью уже начинала думать, что же он ожидает от нее в ответ, только потом, после поцелуев у крыльца, у нее все мысли из головы вылетели, она так и заснула со счастливой улыбкой на губах. И теперь она стала что-то о Степане понимать, ответы-то были простые, даже и загадок особо не было: ему нравилось с ней целоваться, нравилось на нее смотреть, он же все это говорил прямым текстом; он и возиться с ней был не против, почти как с Ульянкой; просто не задевать его, иногда смолчать, иногда просто сделать то, что он от нее ожидает — наверняка завтра утром он будет ждать ее за завтраком, он ведь перед ужином ей так и сказал, а теперь ругаться с ней не стал, как с несмышленышем, просто ушел.

Вот только не умела Алиса так жить — это Лена была, по ее мнению, женственная и милая, умела быть тихоней и подлаживаться. И Славя умела с людьми не ссориться, и даже Ульянка легко к Степану приспособилась, сообразила, где его слушаться, а где своевольничать, заняла при нем свое место, и Степан это ценит. А у Алисы всё всегда так, словно она хуже всех… И все-таки целуется Степан с нею, а не с другими!

Ключ к северу лежит там, где никто не ищет.

Ключ к северу ждет между биеньями сердца.

Я знаю, отчего ты не можешь заснуть ночью -

Мы с тобой одной крови…

Мы с тобой одной крови…

(с) БГ

Степан пошел к лагерю напрямик через лес, он даже видел в падающей на лагерь и лес темноте ближайшие постройки, но толком дорогу не знал и немного удивился, когда вышел на пляж. В домике Алисы и Ульянки света не было, и Степан прикинул, что Ульянка, наверно, до сих пор сидит у него на кровати и играет с его телефоном, — а на песке пляжа Степан увидел пионерскую юбочку и блузочку.

«Те же, там же» — прокомментировал про себя диспозицию Степан, ему почему-то пришло в голову, что, пока он не слишком быстро и не самой прямой дорогой шел через лес, Алиса могла и кинуться бежать, и вот теперь полезла в реку, охолонуть ей точно стоило бы. Сначала Степана даже не разубедило в этом то, что девушка в темноте явно плавала брассом — Степан в молодости долго думал, что все девушки плавают брассом просто в силу своих физиологических особенностей, пока Катя ему не объяснила, что девушки плавают брассом, чтобы не замочить волосы. С тех пор это объяснение Степан подзабыл, он уже столько прожил с Катей, что полагал, что как Катя делает — так и все женщины делают, к женщинам он вообще в своей прошлой жизни не приглядывался, потому что зачем.

Но потихоньку Степан припомнил, что Алиса-то плыла с ним на остров кролем, она волосы замочить не боялась — и он уже даже представлял, что ответит Алиса, если ей сказать: «Волосы замочишь» — она ответит: «А, к черту!» Это Степану нравилось, ему вспоминались все непростые ситуации, когда его Катя говорила: «А, к черту!», за что он ее очень любил — вот только Катя говорила «К черту!» расчетливо и вовремя, когда пора было сосредоточиться на важном и не обращать внимания на мелочи: надевать на колеса цепи на темной горной дороге, ломая ногти; выгребать со Степаном против ветра по морю; если им нужно куда-то успеть, то перебронировать сильно отложенный рейс на более ранний в новый аэропорт, хотя багаж, скорее всего, так и улетит в старый — вот тогда Катя, правильно выбрав важное, про менее важное говорила: «Да к черту!» — а у Алисы вся жизнь была «К черту!», начиная с бардака в ее комнате.

Так что Степан сообразил, что плавает сейчас в реке не Алиса, и похвалил себя за то, что не стал раздеваться догола и кидаться в воду — была у него такая мимолетная идея найти себе эротических приключений, но он, как и всегда, трезво рассудил, что он их и так на пустынном пляже найдет.

Тем временем из воды вышла Славя в узеньком купальнике — Степан сказал ей «привет!», но вставать навстречу не стал, у него от мыслей об Алисе был хороший такой стояк, который и в джинсах-то не спрячешь, куда там пионерским шортам.

— Привет, — ответила Славя и присела рядом со Степаном на корточки, садиться на песок она, конечно, не стала, пока не обсохнет. — Ты извини, что мы с тобой на острове так поговорили… Резко как-то.

— Да ладно, — пожал плечом Степан. — Ты со мной не согласна, и замечательно. Тебе вообще стоит чаще говорить людям «нет!» — вот сейчас ты сбежала из похода и правильно сделала.

— Ты так думаешь?

— Ну а что? Зачем ты только купаться полезла, холодно же.

— Мне жарко почему-то, — сказала Славя и вдруг чихнула, а потом еще и еще. — Ой, извини.

Славя попыталась встать, но немного пошатнулась, а Степан успел вскочить и ее поддержать — рука у Слави была горячая, и плечи тоже уже обсохли и горели, словно Славя весь день загорала и обгорела на солнце.

«И вот теперь Алиса возвращается в свой домик, кидает взгляд на реку, а я на пляже обнимаюсь с девушкой в маленьком бикини», — подумал про себя Степан, он в принципе был не против, если его немного поревнуют, а потом начнут с ним бурно мириться, только не понимал, что у Алисы и близко не хватит выдержки на такую тонкую игру, у нее и обиды, и любовь настоящие, без тормозов — бурно мириться с ней можно, секс на эмоциях может быть ураганный, но и обижаться она будет всерьез, без оглядки, с такими выходками, что Степан может и не простить.

К счастью, Алисы рядом не было, и Степан помог Славе одеться, она вдруг начала дрожать, но не так, как дрожат от озноба, а словно все мышцы у нее отказывали от огромной усталости.

— Давай провожу тебя, — предложил Степан и подставил Славе руку. — Что-то ты совсем расклеилась.

— Думаешь, у меня жар?

— Ну, давай бодаться, — с юмором сказал Степан, в лоб целовать он Славю не стал, просто соприкоснулся с ней лбами и почувствовал, что да, горячий у Слави лоб.

— У тебя лоб холодный... — прошептала Славя, теперь-то они действительно выглядели как склонившаяся друг к другу парочка, вот только Степана это не трогало, прихворнувшие девушки не вызывали у него чувственного интереса, ему крепеньких и здоровеньких подавай, желательно чтобы у девушки еще и всегда было хорошее настроение.

— У меня нормальный как раз, — не согласился Степан, и тут Славя огорошила его желанием идти прямиком в медпункт.

«Там-то меня и поймает в ночи озабоченная медсестра и склонит к разнузданным оргиям», — подумал Степан, но постарался похабную ухмылочку сдержать — Славя была не такая девушка, чтобы ее заподозрить в сговоре с такой медсестрой и с такими целями.

— Ну идем, — согласился Степан. — Нашарю там тебе анальгина.

У Слави, конечно, и от медпункта был ключ: в свете тусклой лампочки над крыльцом Славя с трудом его подобрала к замку, и они зашли, Степан сразу стал шарить по ящикам, а Славя улеглась на кушетку. Степан для Слави даже воду нашел, налил в какую-то металлическую медицинскую емкость, для питья точно не предназначенную, но главное, что чистую. Против лечения Славя не возражала и даже из металлической емкости пить не отказалась, у нее были другие странные идеи — Славя решила в медпункте заночевать.

— Я иначе соседку заражу, Женю, — пояснила Славя.

«Вот уж кого не жалко», — хотел было ответить Степан, его рыженькие пиратки только бы над таким ответом посмеялись, но Славя была совсем другая девушка — нет, не похожа она была на Катю Кротову, ее нужно было учить житейски полезному цинизму понемногу, ласково так — и Степан рассказал Славе любимый Катин анекдот.

— Знаешь анекдот про еврея, попа и двух гусей? — спросил Степан — Славя, конечно, не знала, и Степан начал рассказывать.

«У одного еврея жили два очень дружных гуся, белый и серый. Но праздник приходит, надо бы одного гуся зарезать — еврей пошел к раввину за советом.

— Ребе, у меня два гуся есть, белый и серый, какого из них на праздник резать?

— Ну серого зарежь.

— Не могу, ребе, белый будет без него скучать.

— Белого тогда зарежь.

— Нет, ребе, без белого серый будет скучать.

— Ну обоих зарежь.

— Нет, это уже я сам буду без гусей скучать, да и не съесть мне на праздник столько.

— Знаешь, вон церковь стоит через дорогу православная, иди туда и попу этим голову морочь!

Пошел еврей в церковь, там поп монументальный такой, здоровый, бородатый, басовитый.

— Батюшка, вот у меня два гуся есть, белый и серый, не могу решить, какого на праздник резать, даже раввин не смог помочь.

Поп, раскатистым басом:

— Белого режь!

— Не могу, серый без него будет скучать.

— И хрен с ним!»

Анекдот Славе, конечно, смешным не показался, это в семье Кротовых его постоянно с усмешкой вспоминали то Катя, то Степан. Кате Кротовой поди скажи, что ее отдых на частном острове в Бора-Бора и шоппинг в Токио оплачены тем, что Степан вывел очередную небольшую компанию в прибыль, выгнав на улицу полтораста человек, а оставшейся сотне вытрепал нервы. Катя прекрасно знает, что гуся надо резать, а потому — «и хрен с ним!»

— Ты сейчас от анальгина вспотеешь, а тут даже одеяла нет, — убедительно сказал Степан. — Простынешь тогда хуже прежнего. Поэтому ступай-ка ты домой. Ну, может, заразишь ты соседку, — и Степан добавил басом из анекдота: — «И хрен с ней!»

— Нет, так нельзя! — рассердилась Славя. — Лучше найди мне одеяло!

Степан вздохнул и действительно порылся по ящикам, но одеяла в медпункте предсказуемо не было, и Славя пошла искать сама — только от этого у нее закружилась голова, и она прилегла на пол.

— Да японский городовой! — воздел руки горе Степан, а потом опустился рядом со Славей на колено и поднял ее на руки.

— Лежи здесь, — велел Степан, вернув Славю на кушетку. — Принесу я тебе сейчас одеяло.

Степан дошел до своего домика — Ульянки там не было, и это было и хорошо, и плохо. Увидеть Ульянку Степан был бы рад, он даже сначала хотел и ее вовлечь в приключение в медпункте, чтобы был с ним человек, который всегда на его стороне, и в шутках, и всерьез. Но потом Степан подумал, что чем черт не шутит, может, Славя и действительно заболела какой заразной фигней — Женя-то пес с ней; Степана в его семнадцать никакая зараза не возьмет; а вот Ульянку заразить было бы обидно.

Степан с Катей всегда болели по очереди, даже спали неизменно в одной постели, кто бы из них и как бы ни болел, и Степан воспринимал это как должное, даже Булгакова про себя припоминал: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого любит». Но с годами начал Степан Катю жалеть: спали они по-прежнему всегда вместе, но себя Степан для Кати берег, держался подальше от болеющих коллег, переносящих грипп на ногах подчиненных не пускал в свой кабинет, а то и домой отправлял — может, кто и думал, что господин Кротов с годами размяк, но Кротов каким был, таким и остался — жалел только своих близких. И вот Ульянку Степан тоже сейчас пожалел — хорошо, что она уже ушла к себе.

Вообще-то Степан понимал, что не его обязанность — возиться с приболевшей пионеркой, для этого в лагере есть медсестра, ну и вожатая. Поэтому Степан притащил сразу два одеяла — свое и Ольги, чтобы она зашевелилась. Хотел еще и простыню с подушкой у нее умыкнуть, пусть еще и в каптерку для Слави сбегает, но махнул уж рукой, не стал воспитывать.

— Посиди со мной, — попросила Славя, когда Степан ее укрыл одеялами. — Мне что-то немного не по себе.

— Я, конечно, понимаю, что у нас с тобой есть некоторые идеологические разногласия, — чуть насмешливо сказал Степан. — Но я не ожидал от тебя таких методов политической борьбы. Значит, ты ночуешь в медпункте, чтобы свою соседку не заразить. А меня заразить можно, «Степа, посиди со мной».

— Ну иди тогда, — обиженно сказала Славя, она действительно слишком серьезная и правильная была.

— Ладно уж, — махнул рукой Степан, — ничего со мной не сделается, если я посижу тут минут пятнадцать в уголочке. А потом температура у тебя спадет, ты приободришься — и я отведу тебя домой, чтобы ты не валяла тут дурака.

— Я не пойду!

— А тебя кто-то будет спрашивать? Не пойдешь — отнесу.

Славя от негодования даже села на постели и столкнулась со Степаном взглядом: он смотрел на нее прямо и уверенно, не сомневаясь в своем праве распоряжаться. Возможно, дуэль взглядов и стоило бы перенести на время, когда Славя будет здорова, да и вообще Степану было ни к чему Славю под себя прогибать, но раз уж закусились, то Степан сдавать назад не собирался.

— А ты тогда точно заразишься! — нашлась Славя и засмеялась, а Степан понял, что выиграл.

— А давай прямо сейчас попробуем, — сказал Степан и встал на ноги.

— Что попробуем? — спросила Славя немного робко.

— Отнесу тебя.

— У меня еще температура не спала!

— Ну ты что с температурой, что нет весишь одинаково мало.

Славя уже сидела на кушетке, спустив ноги на пол, но по-прежнему кутаясь в одеяла — если у нее и были какие-то провокации на уме, когда она заманивала Степана в медпункт, то теперь она в этом раскаивалась — уж слишком напористо Степан себя вел, с ним было опасно спорить и опасно играть в игры.

— У тебя руки не болят? — спросила Славя, обострять ситуацию она не хотела, ей, напротив, всегда нравилось, когда все идет спокойно и правильно — Степан с ней в этом был вполне солидарен, только с его точки зрения «правильно» было только так, как он хочет.

— Зачем бы им болеть?

— Ну, ты же на остров нас возил днем. Потом мешок с сахаром тащил…

— Да фигня, поехали, — и Степан попытался подхватить Славю на руки, а она попыталась от него выскользнуть.

— Слушай, будешь так делать — я тебя на плечо закину, — предупредил Степан. — На плече тебе будет ехать не очень удобно, так что лучше обними меня за шею.

— Давай я сама пойду, — предложила Славя, то, что в медпункте она ночевать не будет, она уже приняла.

Но Степан все-таки подхватил ее на руки, повернулся к двери и столкнулся с Ольгой, которая заметила в медпункте свет, возвращаясь из похода, и пошла проверить, что там происходит.

— Степан! — воскликнула Ольга, действия Степана возмущали ее и как вожатую, и как любовницу, а Славя, как на грех, такого окрика испугалась и спрятала лицо, уткнувшись Степану в шею.

— Второй день подряд исполняю обязанности медсестры, — словно в шутку пожаловался Степан. — Вот Славя приболела, я ее спать несу.

— А сам ты тоже там спать собираешься?

— Таак! — сердито сказал Степан и посадил Славю на стол. — Похоже, надо поговорить. Славя, сиди здесь и не высовывайся.

— Слушай, мне это надоело! — начала Ольга, стоило им выйти на крыльцо. — Ходишь постоянно обвешанный девчонками. За завтраком, за обедом, на пляже — всегда вокруг тебя девушки, которые с тебя глаз не сводят.

— Слушай, а мне тоже надоело, — спокойно сказал Степан. — Я не понимаю, за что вам тут зарплату платят. То я в медпункте сижу таблетки выдаю, то я разыскиваю пионеров по катакомбам, теперь вот девушка приболела, да еще и собралась в медпункте ночевать, чтобы не заразить сокамерницу, и опять вокруг никого, опять проблемы решаю я. Давай завтра сходим, скажи куда — в администрацию лагеря, в комсомольскую организацию — и я все расскажу, что я здесь делал, я еще многое припомню — и спрошу потом, какого черта это делал именно я.

— Ты разве не понимаешь, что мне обидно, что ты тут девушек на руках носишь? — уже тише спросила Ольга. — Ты же взрослый уже, зачем тебе это?

— Да незачем, — согласился Степан, хотя его такой вопрос немного повеселил — это он положительный довольно мужик, а так-то что, «Что делать будем? — Завидовать будем!»

— У тебя сейчас на руках пионерка с высокой температурой, напившаяся анальгина и завернутая в наши с тобой одеяла, потому что в медпункте ни одеяла, ни подушки почему-то нет, — объяснил ситуацию Степан. — А меня здесь нет, я ушел.

Уйдя от медпункта, Степан вышел на площадь, и вот тут ему в первый раз за сегодняшний вечер повезло: на ближней к памятнику скамейке, с хорошим видом на следы своей вчерашней проделки, сидела Ульянка — она Степана почти сразу заметила, улыбнулась и помахала ему рукой, хотя до этого и выглядела не очень весело.

— Фуф! — сказал Степан, подходя к Ульянке и делая ей забавные круглые глаза. — Ты единственный человек, которого я сегодня рад видеть. Не день, а сплошная дребедень.

— Снова с Алиской поссорился? — догадалась Ульянка.

— Да не ссорился я, — вздохнул Степан. — Просто у нее самопроизвольно вскипел разум возмущенный. Загадка какая-то. «Зачем делать сложным то, что проще простого…»

— Любишь «Наутилусов»? — хитро спросила Ульянка, и Степан от неожиданности фыркнул, ну вот забыл он год выпуска «Разлуки», маленький он тогда еще был. А вместе со всем контекстом он «Казанову» цитировать не хотел, ну или не при Ульянке хотя бы. Но Ульянку, похоже, его оговорка только забавляла.

— На меня она тоже накинулась, как только домой пришла, — поделилась Ульянка. — Вот, сижу пережидаю. Слушай, Стив, пойдем кино смотреть, — и Ульянка отдала Степану его айфон.

— Ну а что, — согласился Степан, глянув на экран айфона. — Время детское еще.

— У меня кассета есть, я сейчас принесу, — обрадовалась Ульянка, — а у Электроников в их конуре видак.

— Есть такое, — кивнул Степан, он как раз вчера там Шурика и запирал, наедине с видаком.

— А у меня ключ оттуда есть, вот! — похвасталась Ульянка.

— Ну офигеть, — с улыбкой ответил Степан. — Тихо стырил и ушел — называется «нашел».

— Они же вдвоем всегда ходят, как шерочка с машерочкой, — пояснила Ульянка, она уже отбежала от лавки на десяток шагов. — Зачем им два ключа-то?

Степан только рассмеялся и махнул рукой, вот теперь ему наконец было весело и светло на душе.

Ульянка прибежала быстро и действительно принесла с собой довольно потертую видеокассету без каких-либо опознавательных знаков.

— Вижу, мое присутствие необходимо, — весело сказал Степан, идя вместе с Ульянкой к кружку юных техников по темному лагерю. — На кассетах без надписей частенько такооое бывает записано… Так что я ее опасливо так сейчас вставлю, а ты лучше глаза закрой.

— А подглядывать можно?

— А хрупкая подростковая психика выдержит?

— А все так плохо?

Так они и дошли до здания кружков, перешучиваясь на ходу — Степану это, с одной стороны, казалось странным, настолько по-дружески болтать с тринадцатилетней девочкой, а с другой стороны, не хотел он совсем уж сильно ограничивать с Ульянкой круг тем, Ульянка была единственным человеком, с которым он мог разговаривать свободно, все остальные такие люди остались в его прошлой жизни, отделенные от него десятилетиями.

Степан неплохо помнил со вчера, что где у юных техников находится — он включил свет, как только Ульянка открыла дверь, потом провел Ульянку в небольшую комнату, где он вчера запирал Шурика, и Ульянка тут же полезла включать телевизор и видеомагнитофон, а потом искать канал и крутить провода, как у Степана в семье всегда Катя делала.

— Восхитительный тут все-таки бардак, — вздохнул Степан, кое-как устраиваясь напротив телевизора. — Как у тебя в комнате, между прочим.

— Ладно тебе, — ответила Ульянка, и Степан понял, что его услышали. — Стив, давай в большой комнате свет выключим, чтобы никто не увидел.

— Да пошли бы они.

— Помешают смотреть ведь.

— Ну выключи.

Содержание кассеты, вопреки всем предыдущим шуточкам, было вполне невинным: голого Шварценеггера в скрюченной позе за эротику не посчитаешь.

— Здравствуй, дедушка Арни, — сказал Степан, он уже совсем с Ульянкой расслабился, а Ульянка у него и не спросила, почему сорокалетний Шварценеггер — «дедушка».

На самом деле Ульянка не только играла в игрушки, когда к ней в руки попал айфон — она была девочка из хорошей семьи и из хорошей школы и более-менее представляла себе современное развитие электроники и компьютеров. Так что Ульянка быстро поняла, что айфон — это минимум что-то очень дорогое, возможно, секретное, а то и вовсе небывалое. И вслед за тем Ульянка стала по айфону лазить, нажимая на иконки одну за другой — любопытства у нее было много, а стеснительности — совсем мало.

Многие открывающиеся программы ей ничего не сказали, она в них разобраться и не пыталась, но зато вскоре она добралась до фотографий, в которых сразу же нашла свои фотки, сделанные Степаном в первый день, а потом напала на настоящую золотую жилу. В этом ей, как ни забавно, помогла Катя Кротова, которая не так давно во время долгого перелета взяла айфон Степана и рассортировала фотографии по папкам. Вот по этим папкам Ульянка и отправилась: посмотрела на экзотические пейзажи, цветы и растения, на тропические моря, дорогие отели, европейскую и азиатскую архитектуру и неоднократно встретила на фотографиях вальяжного и толстого сорокалетнего Степана. Разум говорил Ульянке, что этот состоятельный и уверенный в себе мужчина, так похожий на Степана, — его отец, а сердце почему-то подсказывало ей, что это Степан и есть, что это его глаза, его улыбка. Но ведь такого просто не могло быть!

Тогда Ульянка продолжила свое путешествие по недрам айфона дальше и добралась до электронной почты Степана — она сначала даже не поняла, что читает чужие письма, а потом все же разобралась. Перед ней была переписка из 2019 года, с датами, временем, уважительным обращением «Степан Михайлович», разговорами о больших деньгах, судах, финансовых рынках, и «Степан Михайлович» во всех этих разговорах играл главную роль. Ему писали президенты банков, министры, губернаторы, а главным для Ульянки было то, что, когда она смотрела на фотографии, сердце ей подсказало правильно: седобородый толстяк, довольный жизнью и собой, и был тем же Степаном, с которым она теперь смотрела кино в пионерском лагере.

А кино тем временем было в тему, там как раз было про попавших в прошлое солдата и боевого робота, и когда Степан, расслабившись, небрежно обронил про «дедушку Арни», у Ульянки чуть не выскочило из горла сердце: всё правда! Невероятная, невозможная, удивительная правда.

Фильм Ульянка смотрела как будто урывками, то отвлекаясь на свои мысли, то вдруг выныривая из них, когда на экране возникала тема времени. А мысли у Ульянки, конечно, все были о Степане: почему он здесь? Насколько странно ему стать снова молодым? И ведь в этом времени у него нет ничего и никого, может статься так, что вся его прошлая жизнь кончилась, все, что было ему привычным, все, что он сделал — а ведь достиг и построил он так немало! — потеряно для него во времени. А он шутит, смеется, играет с ней, крутит роман с Алисой — непонятно, что при этом происходит у него в душе, но это куда более впечатляюще, чем железный скелет робота под плотью человека. Под плотью Степана был стальной характер и железная воля — случайно ли или ради большой цели он потерял все, но еще больше осталось у него внутри.

— Стив, а ты никогда не думал, как они собирались возвращаться в свое время? — спросила Ульянка, когда фильм закончился, а она уже давно удобно устроилась, привалившись к Степану — ну и фиг, что ему министры пишут, ей зато можно его тормошить и на него облокачиваться. — Ну вот этот Кайл и терминатор.

— Думаю, что они не собирались, — ответил Степан, а у Ульянки снова сердце встало в горле, словно Степан сказал ей о своей судьбе. — Терминатору все равно, в него могли и механизм самоуничтожения встроить, чтобы после завершения миссии от него ничего не осталось. А Кайл, думаю, понимал, что он берет билет в один конец. Даже если бы он выжил — в будущее он бы топал уже своим ходом, вместе со всеми нами.

— Может, он и не возражал, — задумчиво сказала Ульянка. — В его будущем совсем не хочется жить. Ты же не думаешь, Стив, что будущее будет таким?

— Нет, — уверенно сказал Степан, он-то уже дожил до того времени, из которого можно с уверенностью сказать, что в предсказанные даты не случилось ни восстание машин, ни, увы, «ракетное лето» Брэдбери. — Такое будущее никому не нужно — примерно, извини меня, как Советский Союз. Ты заметила уже, наверно, что интереснее всех сейчас живут те, кто живет совсем не по-коммунистически. Рок-певцы, кооперативщики, люди с выходом на заграницу. Вот их будет становиться все больше, потому что против человеческой природы не попрешь, люди хотят богатой и интересной жизни, и самые сильные ее добиваются. И потому довольно скоро мы все увидим совсем другую страну — может быть, грязную и неустроенную, но живую, а не выдуманную, как на партийных съездах. Не веришь мне?

— Тебе — верю.

— Взял Кайл Риз, да и помер, — через пару минут уютного общего молчания сказал Степан с усмешкой о герое фильма. — Хоть бы Саре Коннор какое наследство оставил: припомнил бы, сколько чемпионских перстней Майкл Джордан выиграет. Ставь в нужное время на Чикаго и богатей. Вот смотри: как датчане чемпионат Европы по футболу выиграют, так через два года шведы на чемпионате мира возьмут бронзу, а чехи через четыре года — на чемпионате Европы серебро.

Ульянка ничего не ответила, она просто вцепилась в Степана, ее после всех мыслей, потрясений и переживаний осиливал сон, и в голове было только: «Стив, Стив, Стив… как же ты… какой же ты… и ты мне еще подарки даришь!»

Степан посидел немного с Ульянкой рядом, ему не особо было нужно, чтобы ему поверили, он был самодостаточен, но все же приятно было думать, что Ульянке он может рассказать всю свою жизнь, и она ему, похоже, поверит — это, конечно, ни к чему: ни ему, ни ей такой разговор ничего не даст. А потом Степан услышал, что Ульянка и вовсе засопела, к нему привалившись — будить ее было жалко, и Степан легко ее поднял на руки. Ульянка, похоже, совсем не возражала, уцепилась за его шею, и Степан даже ее кассету из видака выудил. А дверь запирать на ключ не стал, неудобно, да и не его забота.

Ульянка была легонькая, теплая и милая, Степан почти ее веса не чувствовал, когда шел через площадь, а потом аллеями и лесочком к ее домику. В дверь Степан легонько, но настойчиво постучал ногой, и спустя минуту ему открыла сонная Алиса, в длинной маечке, простых трусиках и без лифчика.

— Ты обалдел совсем! — громким шепотом сказала Алиса, она сначала не поняла, что Степан несет спящую Ульянку, и Степан ее Ульянкой попихал, чтобы дала пройти.

— Соседку твою принес, дело к полуночи уже, а тебе и горя мало, что ее дома нет, — по-доброму поддел Алису Степан. — Тебе не то что хорошую девочку, тебе ничего ценного доверить нельзя: и разобьешь, и руки порежешь.

Ответом на кусок непристойной присказки было не одно веселое фырканье, а два.

— Улька! — с веселым упреком сказал Степан, укладывая Ульянку на ее кровать. — Я думал, ты спишь без задних ног, а ты на мне катаешься.

— А мне понравилось, — хитро сказала Ульянка. — Спасибо, Стив.

Я знаю тех, кто дождётся, и тех, кто, не дождавшись, умрёт.

Но и с теми, и с другими одинаково скучно идти.

Я люблю тебя за то, что твоё ожидание ждёт

Того, что никогда не сможет произойти.

(с) Наутилус

С первого дня Алиса увидела, что, если господина Кротова задеть, он может в ответ ударить очень больно — к тому же довольно изобретательно и без угрызений совести. Но тогда она решила, что бояться его не будет, еще не хватало. А потом оказалось, что к своим Степан Кротов относится с теплотой и заботой, и Алиса стала судить о Степане по себе, приняла шероховатости его характера за выставленные наружу шипы. Пожалуй, только сейчас она до конца поняла, что у Кротова как раз все наоборот: снаружи-то он добрый и обаятельный, а вот внутри куда как похолодней и пожестче.

— Иногда я так тебя ненавидела, — призналась Алиса. — Уже позже, когда все в стране пошло кувырком, и оказалось, что ты все это знал. Тебе это даже нравилось, похоже — ты же мне рассказывал, как хорошо у тебя пойдут дела в новом мире, на развалинах старого. А потом я увидела всех этих хозяев жизни, едущих в черных Мерседесах мимо нищих бабулек, торгующих барахлом прямо на тротуаре, и сразу поняла, что ты — с теми, кто в Мерседесах. Такой же хозяин жизни, стоящий на чужой нищете как на пьедестале. И вот тогда я начала понимать, как ты на все в лагере смотрел — и смешно было, представлять, как вот такой господин Кротов обедает с пионерами в столовой, и обидно, когда понимала, как ты внутренне на все кривил губы и потом решал, что это не стоит твоего внимания.

К концу этой речи господин Кротов уже напоминал памятник на главной площади «Совенка», потому что сидел он с таким же фейспалмом, закрывающим половину лица.

— У меня просто нет слов, Алечка, — вздохнул господин Кротов, — но я попробую объясниться трудовыми выкриками. Во-первых, ты говоришь так, словно я как-то виноват во всей этой мрачной картине после крушения СССР. Даже с моим предзнанием, с каким я появился в 1987 году, я, по большому счету, ничего не мог изменить…

— Ты мог хотя бы попытаться!

— Ой, — только и сказал на это господин Кротов, хотя его довольно грубо перебили, когда он хотел сказать, что для Алисы он бы все сделал, чтобы ее это не коснулось, да и пытался сделать, насколько это возможно за один день — добавив сейчас про себя, что не его вина, если она его советами воспользоваться не могла или не захотела.

— Послушай, я могу попытаться что-то объяснить, только если ты будешь смотреть на все прагматичнее, — снова начал господин Кротов, видя, что Алиса все-таки от него чего-то ждет. — Вопрос «Кто виноват?» не имеет практического смысла, имеет смысл только вопрос «Что делать?» — и, между прочим, сравнительная популярность Герцена и Чернышевского нам это доказывает. А когда мы обращаемся к вопросу «Что делать?», мы замечаем, что никому из тех, кто мог что-то делать, СССР в 1987 году уже не был выгоден. Землю крестьянам можно раздать только один раз, дальше уже приходится придумывать нормальные экономические стимулы. Все люди, которых ты видела сегодня, включая лицо в зеркале, живут сейчас куда лучше, чем жили бы при СССР. Ну не была бы ты при советской власти замотдела в ленинградском горкоме, поверь. А если бы тебе и хватило сил справиться со всем кумовством, перетерпеть всю идеологическую бурду, которую нужно было и слушать, и говорить — все равно такого соцпакета, как сейчас, горком тебе бы не предложил. Сейчас все эффективней и справедливей — для успеха нужны только ум и энергия, и за них куда больше платят. Нам всем стало лучше, Алечка — и мне, и тебе. Так какой был бы смысл в том, чтобы пионер Кротов двинулся спасать Советский Союз? Даже не говоря о невозможности, это прежде всего бессмысленно.

— У меня отец в 1995ом умер, — неожиданно сказала Алиса. — В нашем городе с работой совсем плохо было, как ни бейся. У него инфаркт был, даже до пятидесяти не дожил.

— Бывает, — ответил господин Кротов, со своим артистизмом точно воспроизведя интонацию знаменитого Фашиста из Брата-2. — Моим родителям тоже тогда нелегко пришлось. Да и меня, если бы я начал идти к успеху в 1987ом, вполне могли по дороге пристрелить. Такая игра: чтобы победить, нужно дожить до победы. Я ведь не той породы, что все эти участники первого передела на черных Мерседесах, зря ты меня так. Я более высокоорганизованная форма жизни, упорядочиваю и улучшаю мир вокруг себя.

— Старых поварих выгоняешь на улицу, чтобы они не смели жарить Степану Кротову невкусные котлеты?

— Погоди, это я не совсем припоминаю, — безо всяких угрызений совести ухмыльнулся господин Кротов, ему теперь стало очевидно, что Алиса уже некоторое время следила за его жизнью, не могла все-таки выкинуть его из головы и из сердца. — А, ну да, в Питере у вас это тоже было. Оптимизировал персонал, снизил издержки, кто остался — тот стал работать лучше. Ты ведь, когда на обед идешь, хочешь найти хорошую еду по нормальным ценам, а не плохую втридорога. Значит, это и для тебя я снижал издержки и увольнял тех, кто не стоит своей зарплаты. Я когда эту сеть продавал, в ней уже даже пенсионеры заказывали еду на дом — говорили, что вкусно и недорого.

— Или вот ты у нас, — господин Кротов глянул на бейджик Алисы, — департамент культуры. Работаешь небось с какими молодежными музыкальными группами и жестоко не даешь им расширить рок-квартет до целого симфонического ансамбля, чтобы все лабухи на районе не присосались к государственной сиське. У тебя же бюджет не резиновый, его всегда не хватает, чтобы помочь и тем, и этим — значит, кому-то надо отказать, кто недостоин помощи.

В прагматичном мире господина Кротова трудно было объяснить ему, в чем он неправ, и его деловой успех подтверждал, что он прав, что компании, попавшие в его руки, начинают работать лучше и стоить дороже. Господин Кротов был хорошим управляющим и не занимался благотворительностью за счет своих акционеров, на чьи плечи легли бы издержки любого принятого им слишком гуманного решения, вредящего прибыли. И постепенно господин Кротов отвык от благотворительности совсем, заменив ее эффективностью во благо акционеров и покупателей.

Даже в шестнадцать, еще не понимая толком, кто Степан Кротов такой, Алиса знала, что его не изменить. «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь». Она не могла ни победить его умом, ни завладеть его сердцем, но чем-то все-таки она его тронула, и он взял ее тогда под крыло: ей буквально в первый раз в жизни было спокойно и уютно, Степан был надежным и очень сильным, вот только постепенно, вспоминая о нем и тоскуя, она поняла, что платить нужно беспрекословной верностью. Принять, что важнее Степана Кротова в ее жизни нет ничего — ведь немало есть женщин, которые то и дело отпрашиваются с работы: то ребенка из школы забрать, то приболел ребенок, то, наоборот, праздник у него — это у Алисы с приболевшими детьми чаще муж сидел. Вот и у нее было бы так же, если бы господин Кротов так и остался в 1987 году: никаких у нее не могло бы быть командировок и конференций, чтобы Степа ужинал дома и не спал один, никаких бы ей организаций праздников и концертов по выходным, когда Степа дома.

Зато насколько больше смогла бы сделать Алиса Кротова, сколько бы дверей перед ней открылось, а если бы она со своим характером нажила себе врагов — то это была бы не ее проблема, враги бы ее боялись. Просто не вмешиваться, когда господин Кротов будет вести свои дела железной рукой, не пытаться уговорить его поступить по-другому, когда он за ужином расскажет усмехаясь, кого и за что он проучит, принять то, что муж — это не единомышленник, это тот, кто в ответ на просьбу помочь в твоих делах может и поморщиться, но проблему решит. Кому-то позвонит, кого-то пришлет, и даже самые сложные моменты, в которые Алиса не спала из-за своих бестолковых подопечных музыкантов и художников, останутся только моментами, не ее мучениями и ее победами, не болезненными воспоминаниями, а просто небольшими эпизодами, закончившимися словами Степана: «Целы твои придурки».

Но ведь главное, что целы? Или главное — чтобы рядом был кто-то, кто разделит твои тревоги? Кротов — прагматик, для него и вопроса бы не было, что важнее первое, а не второе. А Алиса боролась с этим выбором всю жизнь, словно спорила заочно со Степаном и доказывала, что может без него обойтись. Что правда не в силе, что не в победах счастье, да и не в деньгах. А теперь Степан появился и сразу ее умыл, словно догадался обо всем. Ведь когда было в первый раз трудно, когда в первый раз она чего-то добивалась и смогла добиться, она свой выбор сделала, и от этого воспоминания уже не отвяжешься.

… Семнадцатилетняя Алиса, снова собираясь в «Совенок», повязала пионерский галстук, поправила короткую пионерскую юбочку, подмигнула своему отражению в зеркале. Сколько намаялась она в этом году и с комсомолом, и с экзаменами, сначала выпускными, потом вступительными. Поступила куда-то, не МГУ, конечно, но и черт с ним. Теперь она будет веселой и игривой, словно ничего и не было.

— Ты снова выиграл, Стив, — шепнула юная Алиса, словно мечту заветную выдохнула. — Поеду твоей Алечкой быть.

И мы вошли в эту воду однажды,

В которую нельзя войти дважды.

С тех пор я пил из тысячи рек,

Но не смог утолить этой жажды.

(с) Наутилус

Степан проснулся на удивление рано, и виновата в этом, скорее всего, была жара: ночь была душная и влажная, и в домике с первыми лучами солнца стало жарко. Господин Кротов встал, тихо выругался — он давно привык к кондиционируемым помещениям — и отправился к душевым, которые принесли ему только кратковременное облегчение: во влажном воздухе вода с кожи почти не испарялась, и мокрому было даже хуже. Степан повязал рубашку на пояс и решил попытать счастья у реки — хоть с реки и вряд ли будет дуть освежающий бриз, словно с моря, но на крайний случай в прохладную после ночи реку можно будет забраться и посидеть там, как бегемот.

Вероятно, в лесу Степан спутался и повернул не совсем на ту тропинку: вышел он не к пляжу, как собирался, а к лодочной станции, но этому не подосадовал, потому что увидел Алису, сидящую на причале и болтающую ногами в воде.

— Утречка тебе, — весело сказал Степан, садясь рядом и тоже опуская ноги в воду — способ Алисы охлаждаться пришелся ему по душе.

— Стив... — немного робко позвала Алиса. — Я ведь на самом деле... я вчера не хотела...

— Да ладно, — ответил Степан и обнял Алису за плечи, вздохнул коротко: ну что там у нее, какая психотерапия ей нужна, что она не может выговорить ни «прости меня», ни «ты мне нужен».

Выглядели со стороны они наверняка так, будто прогуляли всю ночь, да и не только прогуляли — так удобно Алиса положила голову Степану на голое плечо, так уверенно он ее обнимал. Степану, конечно, было плевать, как оно выглядит, он всегда, с ранней молодости, делал что хотел, а для Алисы это было захватывающее приключение — ну и пусть все видят! Пусть видят, что теперь Степан с нею, а что это означает, что она теперь принадлежит ему, так от этого никуда не денешься.

— Стив, — уже увереннее окликнула Алиса, ей стало спокойнее, когда она все решила — и когда увидела, что Степан на нее не сердится, хотя это она и вчера ночью поняла. Все-таки хорошо, что он такой непробиваемый, — Стив, а ты серьезно не видел, что Лена за тобой бегает?

— Да мне-то какая разница.

— И ты не стал к ней по-другому относиться после вчерашнего? Она в тебя влюблена, наверное.

— Ох, да Боже меня упаси! Спрячь меня, пожалуйста!

— Все так плохо?

— Да ты что, кошмар же вообще. С ней общаться невозможно: у нее постоянно какие-то намеки, умолчания, «угадай, что у меня на уме».

— Это вообще-то женственно, Стив, — рассмеялась Алиса. — Говорить мягко, исподволь, не в лоб…

— Сто процентов, это тебе женщина сказала. Непонятно только, какое тебе дело до ее мнения, раз жить-то ты собираешься с мужчиной. Хотя, с другой стороны, две девочки — не одна девочка…

— Ты опять?!

— Я же только о тебе забочусь — ты с девочкой не пробовала, а уже отказываешься. Я даже согласен только на посмотреть.

— Ну что ты за человек такой! — Алиса покраснела и пихнула Степана в плечо.

— Щедрый?

— Бесстыдный!

— А тебе нужен робкий стыдливый юноша? Что ты с ним будешь делать, коварно его соблазнять?

— Стив, — чуть просительно сказала Алиса, ну вот теперь и у нее все очень женственно, попробуй угадай, что она чувствует и о чем хочет попросить. Но даже если Степану эта игра в прятки действительно не нравится, не может же она сказать ему, что не способна так бесстыдно с ним перешучиваться, потому что у нее не то что с девочками, даже с мальчиками ничего не было. И вчуже говорить с ним она о таком не может, как раньше, бывало, умела с приятелями — любит она его, хочет ему полностью довериться, все с ним попробовать и только с ним, но ей и боязно, и стыдно.

Степан все-таки понял все правильно, покрепче Алису к себе прижал, потрепал слегка по волосам.

— Лисенок ты мой, — ласково сказал Степан. — Ну не буду, не буду тебя смущать. И ничего другого делать не буду, пока ты сама не захочешь.

— Ну поцеловать ты меня все-таки можешь, — предложила Алиса, подняв на Степана глаза, вот такая она ему нравилась: милая, веселая и озорная.

Завтрак прошел весело: Ульянка прибежала в столовую еще до Степана и Алисы и успела набрать кучу всего, чем она со Степаном охотно делилась — не для себя же она набрала такую гору булок, оладьев и кефира — и Алиса подумала, что у Ульянки есть чему поучиться. Алиса замечала, что Степан Ульянку немного гоняет, «подай-принеси», и это выглядело естественно, младших в компании всегда так гоняют, нравится им или нет. А ведь со Степаном Алиса тоже будет младшенькой, она для него «Алечка» и «лисенок», с ним уютно и безопасно, но ведь и скажет он ей когда-нибудь: «Алечка, кефирчика принеси» — и она пойдет, даже у всех на глазах, никуда не денется. А Ульянка вот вывернулась, натащила всего целую гору: и больше ее ни за чем не погонят, все есть, и выглядит это как ее причуда и игра.

Именно за этим завтраком Ульянка и задала свой вопрос о том, что такое аудитор, который Степан ей потом припоминал, и Степан ответил очередной своей не совсем пристойной шуточкой — но подумал-то Степан о другом, он догадался, что Ульянка вчера в его айфоне нашла не только игрушки, а, скорее всего, и в его почтовый ящик влезла.

— Алечка, тебе-то еще не пришла охота мячик погонять? — пригласил Степан, Ульянка об его обещании пойти с ней после завтрака играть в футбол помнила и ему забыть не дала.

— Идите уж, раз договорились, — мирно сказала Алиса, и Ульянка со Степаном пошли к футбольному полю через тот же лесок, что и три дня назад, и было просто удивительно, сколько с тех пор успело измениться. Насколько они стали друг другу ближе, насколько добрее стал с Ульянкой Степан, да и она с ним давно уже была не просто девочкой-приколисткой.

— Ты мне вчера про чемпионаты по футболу рассказывал, когда я засыпала, — напомнила Ульянка. — Счет не помнишь?

— Датчан в 1992ом не помню, а шведы у болгар выиграют 4:0, — честно ответил Степан. — Чехи немцам 1:2 проиграют.

Они оба остановились, и в синих глазах Ульянки Степан увидел не удивление, не любопытство, а сочувствие. Для нее его положение не было научной или логической загадкой, она не думала о том, в каком странном положении она сама находится, раз оказалось, что она болтала и играла с человеком, втрое ее старшим. Она каким-то образом видела скрытую боль сильного и одинокого человека, вырванного из своего мира и заброшенного в чужой.

— Стив, — глухо сказала Ульянка, и Степану показалось, что она сейчас будет о нем плакать.

— Ничего не поделаешь, теперь я почему-то здесь, — ответил Степан. — Я, наверное, рад, что ты узнала — толку только с этого немного, что тебе, что мне.

— Ты прости меня, что я твои письма читала.

— Да брось, — махнул рукой Степан. — Пойдем в футбол играть.

У ребят, которые тоже подходили к футбольному полю, не вызвала особого энтузиазма новость, что Ульянка и Большой будут обязательно играть в одной команде, но Ульянка смогла их уговорить.

— Мы еще двоих выбираем, а дальше вы делитесь, как хотите, — предложила Ульянка.

В результате команды разделились так, что, казалось, Ульянка и Степан обязательно проиграют — кроме Костика и Гриши, ровесников Ульянки, за них было только четверо малышей, а против них играли восемь ребят постарше. Но Степан все равно решил играть на выигрыш: он уже видел в прошлый раз, что Ульянка и Гриша сыгранные, а Костик играет лучше всех остальных — Ульянка Степану не сказала, что Костик из армейской академии, а Костик сам никому не говорил, его в прошлом лагере «академиком» прозвали, и он с тех пор решил, что пусть за него его игра говорит.

Костик был парень толковый и умел налаживать игру: одного из малышей он уже давно научил обыгрываться с ним в стеночку, того с тех пор так Стеночкой все и звали, но трюк был в том, что Стеночка в одной команде с Костиком сильно помогал, а без Костика был ни к чему почти не годен, как и всякий девятилетний мальчишка. Костик наладил игру в обороне и показал всем, как расходиться по полю, чтобы не бегать за мячом толпой, так что играла его команда словно с численным перевесом, пусть даже перевес этот и состоял из малышей.

Сначала соперник не понял, что играть будет нелегко и что вполне можно продуть младшеклассникам, чтобы весь лагерь смеялся, но когда команда Степана вышла вперед и Костик положил со штрафного мяч под верхнюю штангу, сделав счет 2:1, — тогда игра пошла всерьез, и Степану стало жарко не только в прямом смысле. Два раза он даже чуть не подрался — первый раз после того, как хорошенько стыкнулся с чужим нападающим, а второй раз Степан побежал уже к чужим воротам — его предупреждение три дня назад услышали, и довольно долго Ульянку не трогали, но когда она сейчас второй гол закатила, играть ей давать перестали, и она несколько раз хорошо полетела с ног.

Тот, кто в этот раз приземлил Ульянку, тоже благодаря Степану отправился полетать — Степан дискутировать не собирался, со второго удара он бы этого парня просто положил.

— Тебя самого, Большой, надо красными карточками обклеить, — сердито сказал ему тот парень, который у соперников собирал команду. — Играешь на выходе как костолом.

— Ну ты вроде на ногах еще ходишь, хотя и въезжаешь ими куда не след, — напомнил Степан.

— Да все у нас хороши, с обеих сторон, — примирительно сказал еще один парень из другой команды, довольно добродушный увалень. — Чего обижаться? Нас толкают, мы толкаем.

— Ты на себя и на нее посмотри и сравни, потом башкой подумай, — предложил Степан. — В общем, вам пенальти придется прописать.

Спор, тем самым, перетек в обсуждение того, ставить пенальти или не ставить, и вопрос о том, почему к Ульянке Степан требует особого отношения, отошел на второй план.

— Мы вас и так сделаем! — отказалась от пенальти Ульянка. — А то вы потом жаловаться будете, что из-за пеналя проиграли.

Когда из репродуктора на столбе прозвучал сигнал точного времени, счет был 5:4 в пользу команды Степана, и Ульянка сразу понеслась к нему.

— Договаривались до пищалки играть, — напомнил соперникам Костик, а Степан подхватил Ульянку на руки.

— Я больше играть не буду, — подтвердил Степан, он последние несколько минут опасался, что Ульянка легкие выплюнет, так она носилась по полю, стараясь везде успеть.

Костик устал куда меньше, потому что он играл умнее и экономнее, да и дыхалку им в академии тренировали хорошо.

— Ты офигенно тащил, Большой, — с уважением сказал Костик. — Без тебя нас бы разнесли.

— Да все отлично сыграли, — весело сказал Степан. — Вон Улька пару им положила, и еще бы могла, если бы от штанги отскочило.

Головы Ульянки и Степана теперь были вровень, потому что она сидела у него на согнутой руке, как ребенок — они смотрели друг на друга, и каждый радовался тому, что рад другой. А потом Ульянка обняла его и уткнулась ему в шею.

— Приезжай ко мне обязательно, Стив, — прошептала Ульянка. — Ты ведь уже не один, слышишь?

Наверно, Степану стоило придумать для себя и Ульянки еще какое-нибудь занятие или игру, но Степан отпустил Ульянку хвастаться, что они обыграли всех старших ребят в лагере, уж весело и задорно потравить и подразнить соперника Ульянка всегда была не прочь — а у Степана почти сразу день пошел совсем не так гладко.

Сначала Степан увидел на главной площади Ольгу и пошел ей навстречу, он припомнил, что Слави не было сегодня на завтраке, и собирался расспросить Ольгу, чем вчера дело кончилось и что со Славей в итоге приключилось.

— Не твое дело! — сердито ответила Ольга на его вопрос о Славе и быстро прошла мимо, а Степан так удивился, что даже руками сначала развел. Он ведь не знал и даже предполагать не мог, что, когда он ушел, Славя стала его перед вожатой защищать, а потом слово за слово… Ладили Ольга и Славя всю смену хорошо, вот их женский разговор в тот вечер и дошел до того, что Славя в Степана влюблена — вот тут-то Ольга и взбесилась на Степана.

Одно дело, если бы Степан собирался нести на руках девушку, которая ничего к нему не чувствует, как и он к ней — и совсем другое дело было застать Степана с влюбленной в него девушкой на руках. В том, что Степан как опытный человек многое о чувствах Слави угадал, Ольга была уверена, она Степана знала плохо и не понимала, что Степан эгоцентрист и обращает внимание только на то, что ему на пользу. Значит, заключила Ольга, не просто так Степан собирался Славю нести в ее домик, пока лагерь пуст — а потом Степан и на часть ночи куда-то пропал, Ольгу сморил сон еще до того, как он вернулся, хотя сначала она даже к медпункту бегала, проверить, не к Славе ли опять Степан пошел.

Так что в глазах Ольги Степан был уже виноват по всем статьям, вот только Степан этого не подозревал — и даже сходил теперь на голубом глазу в медпункт, куда его не пустила Виола. Как показалось Степану, Виола тоже была на него за что-то сердита — Ольга уже и ей поплакалась с утра, даже частично призналась, что сначала Степан ей самой голову морочил.

Вот только Степан, ничего этого не зная, мог лишь полагать, что люди в лагере сошли с ума — Виола не пустила его к Славе и тоже отказалась с ним о ней говорить. А сплетня о Степане и Славе тем временем расползалась по лагерю, пока Степан сидел в тенечке на лавочке и пытался догадаться, что случилось со Славей, а главное — с Ольгой и Виолой, с чего вдруг у них поехала крыша. Он предполагал, что Лена могла разболтать, как он целовался с Алисой, он даже готов был допустить, что кто-то видел, как он к Алисе ночью стучался. После такого объясняться с Ольгой будет непросто, а он еще с ней в одном домике живет. Но Славя-то тут при чем?

А тут и Алиса нашла Степана: он с улыбкой встал к ней навстречу, своим он в любой ситуации был рад, потому что в прошлой его жизни свои были всегда на его стороне, что бы ни случилось. Степан собирался с юмором описать для Алисы, как он с Ульянкой стал предводителем малышни на футбольном поле и как малышня под его мудрым руководством обыграла старшеклассников — а потом можно бы было в продолжение разговора аккуратно сказать Алисе, что в лагере полно сумасшедших и что ее с ним роман, возможно, уже не тайна, и им могут начать поэтому парить мозги. Но Алиса, наслушавшись уже слухов про Славю, сходу влепила Степану пощечину — и сама испугалась того, что сделала, так сразу изменилось лицо Степана. При всех своих недостатках Степан Кротов был человеком порядочным, и по щекам его еще никто никогда не хлестал.

— Я тебе сейчас в два раза сильнее всеку, если ты не обоснуешь, чем я заслужил, — зло сказал Степан, главная площадь днем пустой не бывает, а ему только еще какого-то дикого слуха не хватало, как и за что его Двачевская била.

— Про тебя весь лагерь говорит, что ты вчера полночи со Славей в медпункте был, — уже не так решительно ответила Алиса.

— Вчера ночью я с Ульянкой смотрел кино про Терминатора, — холодно ответил Степан. — К тебе же я ее спящую и принес, если ты забыла. А если ты собираешься верить вон «всем», даже не поговорив со мной, то к ним и иди. Мне ты больше не нужна.

— Стив… — уже плачущим тоном выговорила Алиса, она раньше и не думала, что можно поскандалить и вот так: когда раз — и все вдребезги. Она, наоборот, считала, что всегда можно устроить скандал, чтобы что-то выяснить или просто оживить ситуацию, она не любила мямлей, особенно юношей, которые постоянно извиняются за что-то. Ну вот она и врезалась с разбегу головой в человека, который не извиняется почти никогда и с которым самой нужно внимательно следить за языком, а то он привык общаться с людьми, которые отвечают за свои слова.

— Поговори с Ульянкой, можешь даже Славю проведать, она действительно в медпункте, — так же холодно продолжил Степан. — Может, тогда что-то поймешь.

На этом Степан прошел мимо Алисы и двинул в лес, подальше от всего этого сумасшедшего дома: прошел мимо медпункта через задний двор столовой, где вчера вечером они с Ульянкой веселились и пугали Лену хищным тортом, прошел мимо бадминтонной площадки и футбольного поля и только потом услышал, что за ним кто-то бежит. Разговаривать с Алисой еще раз Степан теперь не хотел, но и убегать бы не стал, просто не стал замедлять шаг и повернул дальше в лес — и тут его дернули за руку.

— Стив, чего ты? — спросила Ульянка, и Степану стало полегче на душе, да и бревнышко посидеть рядышком сразу же нашлось.

— Да все с ума посходили, — сердито сказал Степан. — Еще ебать не начали, а уже за яйца дергают. Ты уж прости за грубое слово, но по-другому и не скажешь.

— Да ладно, эти слова классе во втором проходят, — весело сказала Ульянка и Степана все же рассмешила.

— Сумасшедший дом кругом, — с улыбкой развел руками Степан. — Предъявы какие-то мутные.

Сплетню про Степана и Славю Ульянка уже слышала, но сразу говорить об этом не стала, вспомнила вслух про вчерашний торт, про позавчерашнего рака, послушала рассказ Степана, что вместо омара следует взвешивать хвост, да и вообще лучше остального омара не брать, а брать хвост минимум грамм на 200, если не на все полкило — хоть это и другие деньги, вкус тоже совсем другой, сладкий и совсем не рыбный, особенно если не переварить, а лучше не перезапечь.

Степан не любил недомолвок, интриг и притворства, и теперь он точно был рад, что Ульянка все про него узнала, и он может говорить с ней запросто, так, как привык, может быть с ней самим собой, Степаном Кротовым из 2019 года. А Ульянка сидела с ним рядом и радовалась тому, что Степан при этом совсем не меняется: он не стал скучно-взрослым, не стал говорить с ней свысока или совсем как с ребенком, раз уж она знает, что ему сорок. Степана Кротова в его времени не зря любили талантливые старшеклассники, с которыми он так же почти на равных беседовал на выездных школах МГУ, и несколько таких старшеклассников, закончив университет, на него даже работали, по старой памяти не за страх, а за совесть.

— Стив, а пойдем найдем того, кто про тебя слухи всякие распускает? — задорно предложила Ульянка. — Хотя бы в речку его выкинем или в туалете запрем.

— Ты тоже слышала уже? — вздохнул Степан.

— Это не про тебя, на самом деле, — бережно сказала Ульянка. — Это про Славю, ее не так чтобы любят, она правильная слишком, да и вожатке может настучать. Ну и раз она наконец что-то неправильное сделала, на нее теперь наговорят и небылиц. А тебя просто не знает почти никто, и поэтому никто и не выгораживает. Ты же всегда отдельно от ребят. Я понимаю, что тебе с ними немного скучно, но, по-моему, ты вообще любишь общаться с людьми один на один.

— Ну да, — кивнул Степан. — Всем остальным обычно обо мне мое резюме рассказывало. В школе я, например, олимпиадником был и спортсменом-разрядником, вот все и знали, кто я такой.

— Ну а сегодня тебе ярлык Казановы прицепили, это вряд ли парню обидно, — чуть подшутила над Степаном Ульянка. — Хотя я понимаю, конечно, почему он тебе мешает. Давай я вас с Алисой помирю.

— Не надо, — твердо сказал Степан. — Она уже успела сама нагрешить. Теперь ее очередь просить прощения.

— Стив, она лучше, чем ты о ней думаешь, — осторожно сказала Ульянка, от своей идеи помирить Алису и Степана она не отказалась. — Она верная, добрая, даже заботливой может быть. Просто она очень боится, что ее обманут — что она для друзей на все готова, а им на это наплевать. Вы друг другу подходите, потому что вы оба любите разговаривать один на один и чтобы был один верный друг, а остальные все побоку. Но ей с тобой трудно будет: у нее что на уме, то и на языке, она то веселая, то сердитая, то еще какая, но от всего сердца. А ты всегда о важном молчишь и никогда лишнего не скажешь, все только в шутку.

— Пусть она разбирается сама, — повторил Степан. — Спросит тебя, где я был вчера до полуночи — расскажи, как мы с тобой смотрели кино. И всё. Рассказывать, кто я такой, ей не надо — и никому не надо, хорошо?

Ульянка только кивнула, спорить не стала, хотя с отношением Степана не согласилась — она давно поняла уже, что он человек жесткий, с непростым характером, может почти бессердечным быть, и мало к кому он поворачивается другой своей стороной: щедрой, неунывающей, глубокой и чуткой. Вероятно, когда-то Степан принял близко к сердцу историю центуриона Марка Крысобоя, на которого добрые люди бросались, как собаки на медведя, и Степану удалось избежать такой судьбы — только не до конца, потому что с тех пор он был всегда готов повернуться к миру лицом центуриона Крысобоя, и некоторые, бывало, видели только это его лицо.

— Приезжай ко мне обязательно, Стив, — еще раз попросила Ульянка. — Может, я смогу тебя с кем-то нужным познакомить — через родителей, конечно.

— Ты не из Москвы, случайно?

— Из Ленинграда. Давай я тебе адрес запишу.

— Потом, Уль, — остановил Степан. — Учитывая все сегодняшние сплетни, мне не хватает только, чтобы у меня случайно выпала из кармана бумажка с адресом, написанным девичьей рукой. Я, как смена закончится, в Москву поеду, там найду кое-каких людей, которым айфон мой, что я тебе давал, будет очень-очень интересен. А потом приеду к тебе — даже не за полезными знакомствами, а именно к тебе.

На обед Степан пришел вместе с Ульянкой и Алису там, конечно же, не встретил, зато залучил за их стол Мику и с удовольствием послушал ее болтовню, даже навел ее на разговор про японский футбол, чтобы Ульянке было поинтереснее.

— Ничего, через десять лет вы на чемпионате мира будете играть, — сказал Степан, и Мику ему не поверила, она подумала, что Ульянке он подмигнул, чтобы подшутить. — А через пятнадцать — и из группы выйдете.

— Через десять лет чемпионата не будет, через одиннадцать тогда, — уточнила Ульянка, и так Степан догадался, что на дворе 1987 год, а Марадона только что выиграл свое чемпионство — вот так полезно бывает посидеть поговорить с умными понимающими людьми.

Со своими проблемами Степан предпочитал разбираться решительно — после обеда он пошел в свой домик и стал ждать, когда вернется Ольга, чтобы переговорить с ней с глазу на глаз, теперь он примерно представлял, какие у Ольги к нему претензии, и был уверен, что легко оправдается. В домике было жарко и душно, Степан скучал, Ольга все никак не показывалась, а потом кто-то постучал в дверь. «Дай Бог, чтобы Ульянка, — подумал Степан и дверь открыл, и Алиса тут же бросилась ему на шею. — Ох ты ж елки, вот теперь мне чемодан удачи понадобится, чтобы Ольга не вернулась, — и целый вагон, если она все же вернется».

— Стив, прости меня, — прошептала Алиса ему в ухо, она, похоже, как маленькая девочка, добежала до него и сразу начала плакать. — Я виновата… выслушай меня… хочешь — ударь, только не гони…

— Тише, Алечка, — по-доброму вздохнул Степан, все-таки не мог он всерьез и надолго рассердиться на шестнадцатилетнюю девчонку. — Давай мы как-нибудь отсюда незаметно ускользнем, чтобы наш разговор случайно не превратился в общественное мероприятие: странно будет вести его, сидя в комнате вожатой — где ты, вообще-то, сейчас находишься.

Пока Степан вел Алису от домика вожатой до сцены, докуда через лесок было рукой подать, Алиса немного успокоилась: все-таки не прогнал, все-таки она по-прежнему его Алечка. Ну да, глупенькая несмышленая девочка, на которую даже злиться не получается, но пусть так, лишь бы простил, лишь бы с ним рядом быть.

Чтобы не быть на виду, Степан усадил Алису в тени за сценой, сам сел с ней рядом на траву, привалившись к прохладной стене.

— Стив, я просто боюсь… — действительно испуганно начала Алиса. — На тебя все так смотрят, даже если ты не замечаешь… Все девушки… я даже не знаю, кто здесь в тебя еще не втюрился.

«Лучше тебе и не знать, что меня и вожатая ревнует, и как бы еще не медсестра» — про себя сказал Степан.

— А это всегда заканчивается одинаково, — пожаловалась Алиса, — что парни выбирают милых, выбирают правильных, выбирают заботливых, но только не меня.

— Ну это только если слепошарый кто, — улыбнулся Степан. — Ты шикарная, честно. Тебя нужно под конвоем только на улицу выпускать, чтобы не увели.

— Да я серьезно! — чуть покраснела Алиса и улыбнулась, ну вот как Степан так умеет, как его не любить, если он может ее успокоить парой фраз? — Это я боюсь, что тебя уведут. И поэтому делаю глупости, и верю тому, во что не стоит верить.

И вот тут Степан начал понимать, что Алиса его приперла к стенке, даже если она сама пока этого не понимает. Он всегда был порядочным мужиком, всю свою студенческую жизнь он Кате был верен, даже не целовал никого, хотя они тогда еще женаты не были. И хоть та его жизнь кончилась, в новой жизни ему нужно так же жить, по совести. Либо признаваться Алисе, что он спит с вожатой, и больше не морочить ей голову — а у Степана уже щемило сердце при мысли, как будет тогда Алисе тяжело и больно — либо все, с Ольгой надо решительно рвать, несмотря ни на какие последствия. Просто из-за того, что позавчера он поцеловал Алису и свой выбор сделал. Он тогда так об этом не думал, для него тот поцелуй был просто игрой, он даже сейчас толком не знает, влюблен ли он — да куда ему влюбляться, ему же уже сорокет — но есть еще и забытое теперь слово «честь». Может, пока хватит того, что он чувствует за Алису ответственность и хочет ее защитить.

— Алечка, тебе ни о ком не надо думать, — уверенно сказал Степан. — Я порядочный человек: если я тебя поцеловал — значит, с того дня я собираюсь быть только с тобой. Разругаться мы еще можем, мы не женаты и не венчаны, но пока мы оба не сказали друг другу, что все, конец — до тех пор мы оба друг другу обязаны верностью. Всерьез, как в браке, иначе и смысла нет друг другу морочить голову. Надеюсь, ты так же об этом думаешь, потому что если нет, и у тебя на уме извращения какие, то ты говори.

В юридической казуистике господину Кротову было не отказать: он ведь действительно, после того как поцеловал Алису, с Ольгой не спал, так что что ни выплыви наружу, формально ему ничего не предъявишь. Но Алиса, конечно, его ни в какой казуистике не подозревала, для нее такой серьезный подход был как явление ангела с небес. Она очень ценила в людях верность, мечтала найти верного друга, который ей никогда не изменит, а о том, чтобы найти такого же верного мужа, даже и не мечтала — и не было даже на горизонте таких серьезно настроенных юношей, в ее-то возрасте, и слишком много она видела среди взрослых измен, разводов, скандалов. А в ее подростковом мирке любовные истории были легковесны и тем Алисе неприятны: даже не поймешь, кто кого любит и любит ли вообще, сегодня этот парень с одной целуется, через месяц другая с ним в кино идет. Алисе хотелось не этого, она себя убеждала, что это ее внимания не стоит, но что-то ей говорило, что другого ничего и не будет. И вдруг появляется Степан, в которого нельзя не влюбиться, и ни на кого, кроме нее, не смотрит, и с ней целуется, а потом говорит: «Если я тебя поцеловал, то ты для меня почти как жена». Это была какая-то невозможная сказка, которая не могла с ней происходить, но происходила, так что она даже разрыдаться от радости не могла, так у нее захватывало дух — она просто обняла Степана и молча лежала у него на груди, боясь, что сейчас проснется.

Конечно, Алиса не была бы Алисой, если бы у нее до ужина не возникло никаких авантюрных идей, так что Степан успел еще и искупаться в попытках спастись от жары, пока Алиса при пособничестве Ульянки грабила кибернетиков и лишала их важного раствора для протирки оптики, который в просторечии называется водкой. В кружке юного техника и действительно с начала смены лежала бутылка водки, которую Шурик и Электроник кощунственно открыли, чтобы протереть какие-то объективы, и столь же кощунственно не стали употреблять по прямому назначению — и теперь эта бутылка перекочевала в домик с пиратским флагом в окошке.

Ульянку затея с кражей водки у кибернетиков позабавила, и за ужином Ульянка была веселая и довольная, так что Степан сразу догадался, что без него Ульянка успела напроказничать, — но не догадался, что больше всего Ульянку радует то, как сейчас Алиса светится от счастья. Все-таки удалась основная Ульянкина затея, и Алису со Степаном она помирила — она ведь и с Алисой поговорила, найдя ее после обеда, и убедила ее в том, что Степан пострадал от нее безвинно, но обязательно ее простит.

А после ужина Алиса решилась: когда выходили из столовой, она обняла Степана за руку, так чтобы у тех, кто это видел, уже и сомнений не оставалось, кто она ему. Может, кто-то подумает, что она от любви оглохла и ослепла, раз обнимает того, про кого по лагерю гуляет сплетня, что он со Славей в медпункте ночевал. Может, кто-то подумает, что она все слышала, все знает и совсем о гордости забыла — пусть, ей наплевать, она Степану верит больше, чем всему миру, и именно тогда она должна быть рядом, когда все болтают про него невесть что.

Вот только «пойдем ко мне» она от волнения выговорить не смогла, так и довела Степана молча до своего домика — там уже не такой бардак был, как позавчера, хотя это в основном Ульянка постаралась, Ульянка даже на закуску пирожки из столовой до ужина притащила, как добрая фея.

Бутылка водки уже была на столе, и Степан подумал «оп!», он легко догадался, перед чем Алисе нужно тяпнуть для храбрости, хотя если она еще и надеется, что так ей больно не будет, то увы, столько он ей выпить не даст. И все же, ерунда какая, бутылка водки — будь его воля, Степан бы хороший сорокалетний портвейн выставил для такого случая. Хотя для какого случая? Когда у Степана появились деньги на сорокалетний портвейн, он был давно уже на Кате женат.

В небогатые студенческие годы у них с Катей все получилось и без водки, просто ее родители уехали на дачу, а она осталась — Степан к ней приехал, привез ландыши, конфеты и упаковку котлет. Их главной радостью тогда было, что торопиться некуда, что это не обычное свидание и вечером Степану не уезжать. Под окошком у Кати цвела яблоня, они пили чай, ели конфеты и пастилу, спокойно разговаривали о чем-то, словно заглядывая на пару часов в свою будущую семейную жизнь — ну и естественно было, что раз уж они будут спать сегодня в одной постели, то и любовью они будут в ней заниматься, они даже договорились заранее, по телефону.

Алиса разлила водку по стаканам, хорошо хоть, наполнила их наполовину, и вот тогда Степан неожиданно для себя понял, что и он сейчас переходит Рубикон. Оставаться в этом времени или нет — к сожалению, не его выбор, но в сердце своем он должен сейчас стать частью этого мира. Кати у него больше нет и уже никогда не будет. Будет Алиса, даст Бог, все у них сладится и эта ночь будет к счастью, а не к скорому расставанию. Но чувствовал Степан себя как на похоронах, может, водка и действительно была уместна. Он никогда не жил иллюзиями, уже пять дней назад он понял, что старая жизнь его закончилась, а в новой он все равно что вдовец и сирота. И теперь пришло время в последний раз с Катей попрощаться и закрыть гроб — над ней, над собой ли, но им больше не встретиться под этим солнцем.

— Стив, — робко окликнула его Алиса, она и так мандражила до дрожи в коленках, а тут еще и увидела настоящее каменное лицо господина Кротова, и в комнате словно потемнело.

— Да вот думаю, что ты будешь выведывать у меня, раз подпоить собираешься, — с невеселой усмешкой ответил Степан. — Думаю, сразу признаться тебе, что ты самая красивая девушка в лагере, или сначала подразнить немного.

Степан шагнул к Алисе, она так и стояла около стола — ростом она была ниже Степана на целую голову, хотя низенькой не была, просто на фоне крупного массивного Степана казалась маленькой и тоненькой. Это Степану было удобно, так всегда и было, и должно быть, чтобы женщина прятала лицо у него на груди и заглядывала ему в глаза снизу вверх, немного запрокидывая голову. Степан чуть склонил голову к Алисе, поднял ее подбородок двумя согнутыми пальцами, и тут же ее поцеловал, а его рука медленно отправилась вниз, продвигаясь по шее, по ключице, расстегивая на блузке пуговицы, которые у женщин пришивают на другую сторону, словно специально, чтобы было проще их раздевать.

Алиса замерла в руках у Степана, на поцелуи она отвечала, он же ее и научил, а что дальше делать, совсем не знала, ей бы и хотелось быть для него пылкой и незабываемой, и уж в любом случае не быть игрушкой в его руках, но даже если она о чем-то слышала или читала, то все сейчас из головы вылетело. И уж конечно не сообразить было ей, даже успокоившись, что именно такая, робкая и тихая, она глубже всего впечатается сейчас в его сердце.

Блузка уже улетела на кровать, и лифчик последовал за ней так быстро, что Алиса даже попыталась прикрыться, когда Степан уложил ее и начал целовать ее грудь, только томительное удовольствие, от которого выгибается все тело, не дало ей ему помешать. Степан услышал, как она задышала, почувствовал это дрожание тела — слишком быстро, конечно, но и хорошо, что влюбленность на Алису действует так, а не наоборот. Он поднял взгляд, на секунду от нее оторвавшись, увидел, как она закусывает губу, закрыв глаза, и не смог отказать себе в удовольствии на нее на всю посмотреть: из одежды на Алисе теперь была только задравшаяся юбочка и маленькие трусики, ну и белые гольфики, конечно, но они так на ней и останутся, так даже лучше.

— Подожди, — попросила Алиса и протянула руку к столу, — мне нужно…

— Ничего тебе не нужно, — не пустил ее Степан, презервативов на столе нет, а водка ей ни к чему, только ему помешает, когда он сейчас станет ее будить и показывать, на что способно ее тело. Это надо запечатлевать и в памяти, и в сердце, пить перед этим — все равно что пьяным стихи писать.

Степан снова поднялся губами к ее шее, а руки его уже свободно действовали у нее на груди, Алиса выгибалась навстречу этим ласкам, и в какой-то момент рука Степана скользнула ниже, Алиса ее почувствовала в последний момент сквозь ткань трусиков, инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но потом от нахлынувших новых ощущений только ахнула и полностью перед Степаном раскрылась.

Степан никуда не торопился, физически он чувствовал себя на семнадцать, а в семнадцать три дня без секса — это довольно долго, но все же это далеко не то же самое, что «было несколько недель назад», и, уж конечно, не «никогда не было». Остатки одежды исчезали с Алисы очень постепенно, и сначала это для Степана было как практические занятия: он хотел, чтобы Алиса научилась доверять его рукам и от него не прятаться; чтобы она научилась смотреть ему в глаза, когда они прижимаются кожей к коже, а он уже немного проникает в нее пальцами; чтобы она хоть на ощупь познакомилась с мужским членом и поняла, что ей будет больно не от того, что он ее какой-то палкой тыкнул, палка-то живая, нежная и даже бархатистая. А потом ее прерывистое дыхание, ее стоны и касание ее тела захватили и его, ему уже сдерживаться пришлось, чтобы не наброситься и не оттрахать. Все-таки, наверное, он был немного влюблен, не может такая страсть, с какой Алиса научилась его целовать, и не только в губы, не зажечь хоть капельку ответного огня.

— Ты совсем не хочешь? — чуть обиженно и довольно наивно спросила Алиса, вот и еще один барьер она с помощью Степана преодолела, научилась говорить с ним о сексе, лежа под ним голая и растрепанная.

— Тебе больно может быть, — предупредил Степан и немного бедрами к ней придвинулся.

— А, да к черту! — отмахнулась Алиса и решительно потянула его на себя, теперь она уже была в постели такая же, как и в жизни. Конечно, больно ей было, но и приятно было тоже, на нее почти сразу же стало накатывать, она вцепилась губами Степану в сосок, он подхватил ее одной рукой под плечи, и именно такие сильные резкие движения ей и оказались нужны, именно такое положение бедер. Удовольствие преодолевало боль и все длилось и длилось, до остановки дыхания почти, Алиса чувствовала, как Степан тоже вздрагивает напряженным телом, но все равно не останавливается, она не помнила даже, что кричала и кричала ли, она и хотела, чтобы он ее отпустил, и не хотела, чтобы отпускал.

— Вопрос о том, не будут ли на нас жаловаться твои соседи, по-прежнему актуален, — весело сказал Степан через несколько минут, когда Алиса все же пришла в себя и восстановила дыхание. — Я ничего такого не имел в виду, когда его задавал пять дней назад, — хотя мыслишки были, конечно…

— Разбойник… — счастливо выдохнула Алиса, уткнувшись Степану в плечо, и обняла его ногой, а то он еще с кровати упадет.

— Жизнь под пиратским флагом — она такая, только разбойники и попадаются, — снова поддразнил ее Степан и вскоре опять начал ее соблазнять, для него все достаточно быстро получилось, потому что Алиса не особенно им занималась. Но тогда была его очередь, а теперь пусть она поучится.

Это тоже было для Алисы новым опытом: в первый раз все происходило как в чудесном сне, у нее так голова улетела, что она до сих пор и не подумала о том, что незащищенный секс — это опасно, а вот теперь все повторялось уже осознанно, и мысли разные лезли в голову и мешали. Степан учил ее мягко, но очень умело, он точно знал, что ему нужно, какие у него эрогенные зоны и как она должна их касаться — не то что она знала такую терминологию и могла все так коротко и точно описать, но зато она чувствовала, сколько раз он, в отличие от нее, этим занимался, и что она у него далеко не первая. Когда он только успел… Мысли путались, потому что Степан тоже ловко и умело за нее взялся, она сначала была не уверена, что хочет еще, а теперь уже понимала, что хочет — и чего именно хочет. А потом появилась дрянная мысль, которой ее Лена заразила прошлым вечером, — вот ведь это и есть наложница, труженица эротического фронта, которую подталкивают куда надо, а потом прижимают ее голову, чтобы не отрывалась от работы. «Ну и к черту! — решительно подумала Алиса. — Пусть я у него не первая, но я последняя буду, останется он все равно со мной. Что нужно для этого, то и буду для него делать».

И тут же Степан проверил ее решимость на прочность, они уже сползли с кровати на пол вместе с одеялом, и Степан теперь частично вернул ее на кровать, положил лицом вниз, полюбовался тем, какие у Алисы крутые бедра по сравнению с тонкой девичьей талией. Ему вполне хватало длины рук, чтобы встать сзади и гладить ее и по груди, и снизу, он уже чувствовал, что Алиса снова распалилась и теперь все получится только за счет того, что она от его рук с ума сходит.

— Пожалуйста… — чуть слышно попросила Алиса. — Мне еще больно немного.

— Больно не будет, — пообещал Степан и начал входить немного не туда.

— Так нельзя! — попыталась протестовать Алиса, чувствуя, как Степан снова ее растягивает, она ведь о таком даже не думала, разве что матерные выражения слышала.

— Кто это сказал, что нельзя? — возразил Степан, он крепко прижал бедра Алисы к себе и с некоторым трудом, но хорошо ее гладил, так что возбуждение у нее все нарастало. — Не зажимайся, тебе даже приятно будет.

Приятно ей было, но от его рук, даже от того, как он поднимал ее и сворачивал ей голову, чтобы с ней поцеловаться, стоя сзади, но каждый раз, когда Степан начинал двигаться, она вспыхивала от стыда, вспоминая о том, что она ему сейчас позволяет с ней делать. И странное дело, этот стыд становился все слаще, словно от ураганного оргазма ее отделяет только одно: надо себе сказать: «Да, он меня сейчас в попку оттрахает, а я только кричать от наслаждения буду!» — расслабиться, несколько раз двинуть бедрами ему навстречу, показывая, что согласна. Так и случилось, она вильнула бедрами и сразу же закричала «Еще!», даже сама не понимая, руку она имеет в виду или член, как ее «еще» надо.

В этот раз Алиса пришла в себя на коленях перед своей кроватью, лицом в матрас. Степан еще не закончил, он ее поддерживал, двигался уже резче и болезненней, и вскоре зарычал, насаживая ее на себя, а потом почти сразу плавно вышел и увлек ее к себе на пол, они хорошо уместились на расстеленном на полу одеяле, и Степан теперь дышал тяжело и довольно, словно большой зверь, нагнавший свою добычу.

— Вот сейчас здорово было, спасибо, — шепнул Степан ей в ухо. — Люблю, когда ты двигаешься навстречу.

Алисе впору испугаться было, что он теперь ее каждый вечер так будет ставить, но она неожиданно для самой себя еще раз вильнула бедрами и потерлась ягодицами об его еще твердый член.

В ночь перед этим Алиса спала плохо и проснулась куда раньше обычного, да и все эмоции этого дня ее вымотали, и теперь она почти засыпала у Степана на руках, он был такой теплый и надежный, так бережно ее сейчас обнимал, что даже думать не хотелось о том, когда еще они так снова смогут…

— Слушай, мы Ульянку не напугаем? — спросил ее Степан. — Она вернется, а мы в таком виде.

— Она у подружки переночует, — пробормотала Алиса.

— Ну давай тогда кровати сдвинем, — предложил Степан, встал сам и помог Алисе встать, она только сейчас опомнилась, что она перед ним совсем голая и у нее по бедрам где течет, а где уже засохло.

— Да, насвинячили немного, — весело сказал Степан, хотя Алиса думала, что она незаметно на себя взглянула. — Если есть что-то, что проще выбросить, чем стирать, то сейчас пригодится. Или казенное что, завтра в каптерку сходим.

— Отвернись, — попросила Алиса, наклоняясь над своей полусобранной сумкой, которую она потянула из-под кровати, и этим она уже Степана реально рассмешила, и он притянул ее к себе.

— Алечка, ты для меня всегда красивая, — с доброй улыбкой сказал Степан. — И в том, как ты сейчас выглядишь, ничего стыдного нет. Даже наоборот, — Степан кивнул головой вниз, и Алиса увидела, что у него опять встает — у нее даже глаза от этого испуганно раскрылись, неужели ему надо еще?

— Он до утра точно подождет, — шепнул ей Степан. — Давай ложиться, ты ведь засыпаешь уже.

Но заснули они далеко не сразу: Алиса прижалась к Степану, устроилась у него на груди, и они еще долго разговаривали в темноте обо всем на свете, даже о своей мечте собрать музыкальную группу Алиса Степану рассказала. Она сама себе удивлялась, как все теперь получается естественно и легко, словно для этого просто нужно было со Степаном переспать — и, конечно, услышать перед этим его уверенные слова, что теперь она для него — как для другого жена. Наверно, с этой счастливой мыслью Алиса и заснула, и еще во сне ей продолжало казаться, что она все еще разговаривает со Степаном, потом купается с ним в море нагишом, потом поет для него, музыка и слова так волшебно сплетались вместе, как бывает только во сне, в котором есть столько способов сказать: «Я люблю тебя!»

А сына как назвала?

Спасибо, не ожидал.

Значит, жизнь удалась?

Все прошло без следа?

(с) Юрий Визбор

Невероятное путешествие господина Кротова завершилось счастливо: как он сначала, в первый день и полагал, он заснул в 1987 году, а проснулся в своей огромной постели субботним декабрьским утром 2019 года. Господин Кротов повернулся своим привычным грузным телом, сел на постели в своей просторной пижаме и, пожалуй, даже подпрыгнул бы от радости, если бы не был так тяжел. Да и не стоило Катю будить, Степан глянул на нее спящую и подумал о том, как он по ней скучал. Несомненно, ему приснился длинный сон, данный ему в наставление, чтобы он больше ценил то, что имеет.

Господин Кротов дошел до кухни размером в среднюю московскую квартиру, порубал осетринки, поскольку Рождественский пост, и всполошил ранними звонками в выходной нескольких своих подчиненных и даже партнеров, поделившись с ними радостной вестью, что до понедельника его ни для кого нет, а вот им придется порешать вопросы вместо него.

Первую половину субботы господин Кротов весело провел с женой, они даже кино посмотрели вместе, на что раньше всегда не хватало времени, да и для любовных утех домашний кинотеатр оказался пригоден, надо же разнообразить супружескую жизнь. Вечером господин Кротов побывал у родителей, посидел со старенькой мамой на кухне, поговорил с отцом о своих деньгах, чтобы и действительно не вышло так, как во сне, и не пришлось бы Степану Кротову перед Богом ответ держать, почему он не имел память смертную и не распорядился на случай своей смерти.

Утром воскресенья Бентли господина Кротова появился рядом с храмом, где господин Кротов раздал все наличные, которые были у него в кошельке, — намек своего сна про пионерлагерь, где деньги ему не пригодились, господин Кротов понял правильно и даже благочестиво.

За прошедшие с тех пор полтора месяца господин Кротов почти полностью убедил себя, что все случившееся с ним было сном, и находил, что отреагировал правильно и вынес из своего сна нужные уроки. Теперь же все было в прошлом, и день сегодняшний имел свои заботы: что-то происходило у китайцев, какая-то непонятная эпидемия — за себя господин Кротов не боялся, здоровье у него было железное, легкие и сердце работали пока как кузнечные меха, а вот родителей можно бы было и вывезти из города, пару больших домов под сдачу господин Кротов уже присмотрел. Главное, чтобы китайские параноики не начали срывать поставки, из Уханя в бизнесы господина Кротова поставок никогда не было, но ведь пару дней назад китайцы полностью закрыли многомиллионный Ухань, и совершенно неясно, что они выкинут завтра и что еще закроют — ну как Шанхай или Пекин?

А сегодня, словно мало ему китайцев, сюрреализм продолжается, сон оказывается совсем не сон, господин Кротов сидит рядом с постаревшей Алисой, и разговор складывается невеселый, без смеха и игривых двусмысленных фраз. Нужно снова припоминать, что случилось в этом почти позабытом сне, который оказался вдруг реальностью, и все равно непонятно, кто они теперь друг другу. Ну не любовницей же он обзавелся, старый дурак. И считать, что к числу его подростковых романов прибавился еще один, тоже не получается: и не заходили так далеко его школьные романы, и не разыскивали его спустя десятилетия его школьные пассии.

Господин Кротов взял в руки двойник своего айфона, заглянул в фотографии, словно пытаясь еще раз убедиться, что его путешествие в пионерлагерь в молодом теле ему не приснилось. Финансовые приложения он удалил еще тогда, когда отдавал Ульянке телефон поиграться (странно подумать, что это действительно было), емейл запаролил, после того как Ульянка в него случайно залезла. Но ведь номер остался тот же — вот, скажем, только что Сережка звонил на два телефона сразу, так получается?

— Симка у него померла давно, — пояснила Алиса, когда господин Кротов заглянул в историю звонков.

А фотографии из пионерлагеря были, и господин Кротов всех прекрасно узнавал: и молодого себя, и юную Алису, и веселую Ульянку.

— Через год не фотографировала уже? — зачем-то спросил господин Кротов.

— У него заряда тогда почти не осталось, — чуть запнувшись, ответила Алиса — Кротов же догадается, что на него перед сном она залипала тридцать лет назад. — Да и некого фотографировать было, у меня отряд был — почти октябрята. Ну, Ульянка забегала иногда, так она такая же была, как и здесь. А потом не до того было, — Алиса чуть усмехнулась, видела, что господина Кротова она следующим своим рассказом не пробьет. — В середине смены приехал парень, Семен, худой такой, чернявый — с ним постоянно что-то приключалось. За Ульянкой гонялся, половину посуды в столовой перебил; на дискотеку сходил — так зачем-то в лес потом сбежал. А нам только смешно, мы его однажды днем в старый лагерь сводили, катакомбы показать. Ну, и с его-то везением…

Алиса замолчала, словно не слишком хотела вспоминать, и господин Кротов тоже молчал, ничего не спрашивал.

— В общем, там какие-то укурки тогда заседали, прямо в здании. Стали к нам цепляться, а нас, кроме Семена, трое девчонок. Ульянка в лагерь унеслась за подмогой, а Семен начал их задирать и от нас отвлекать — как он потом сказал, «лучше пусть меня изобьют, чем вас изнасилуют». Ему тогда в результате крепко досталось, хорошо, что с Ульянкой такая ватага прибежала, что погнала этих козлов даже без драки. Семен потом в медпункте отлеживался, я ему еду из столовой носила — ну и, наверно, слабость у меня к тем, кто меня спасает.

— Правильный пацан, — одобрил господин Кротов, и что-то жестокое, злое промелькнуло в его лице, ушло на секунду самодовольное сибаритство, а появился человек, который за нанесенную его близким обиду легко убьет. — Надо только было подмоге с цепями прибежать. Ну или с молотками и отвертками, если совсем уж жестить. А то мало ли, вернулись бы еще укурки на следующий день. Пусть бы в больничке полежали.

— Мы с этим пацаном недавно серебряную свадьбу справили, — улыбнулась Алиса, и господин Кротов искренне улыбнулся ей в ответ.

Больше Алиса рассказывать ничего не стала, даже улыбка Степана ее не подкупила. Да и что рассказывать: как она в ЛГУ перевелась с потерей курса, только чтобы к Семену в Питер переехать? Как жила там в общаге и Семена туда на ночь протаскивала, потому что с его родителями поладить не могла и жить у них не собиралась, даже когда замуж за Семена вышла? Как залетела на третьем курсе, ушла в академ, а страна тут возьми да развались как карточный домик? Как восстановилась только спустя пять лет, когда смогла и учась нормально зарабатывать, чтобы семья на одну зарплату Семена не голодала? Все это простые человеческие дела и горести, господину Кротову, идущему по жизни как танк, они непонятны. «Ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья. Вот, он пьет из реки и не торопится; остается спокоен, хотя бы Иордан устремился ко рту его».

— Это ты меня очень порадовала, Алечка, — от души сказал господин Кротов. — Рад, что у тебя все сложилось. Слушай, уже к обеду близко — ты уж извини меня, капиталиста чертова, но дай я на одно выступление поспею. А то сородичи мои по бегемотьему племени там уже пасти раззявили и поживиться хотят, кто госзаказом, кто дешевым кредитом. Надо бы у них из пастей кое-что выхватить.

— Стив, — вдруг окликнула господина Кротова Алиса, а ведь его так с университета не называли — ну и во сне, который не был сном, он так представлялся. — Стив, если бы ты тогда остался в 1987ом… думаешь, у нас бы с тобой… получилось?

Алиса смотрела немного в сторону и вниз, как в тот день, когда она застала молодого Степу Кротова одного в домике вожатой и наконец рассказала ему про то, как она боится, что его кто-то у нее уведет. И господин Кротов чуть дрогнул, как дрогнул и тогда, тяжело присел перед сидящей на кресле Алисой, взял ее тонкую руку своими большими мягкими лапами, словно спрятал.

— Ну что ты, мой лисенок, — ласково сказал Степан. — Конечно, у той девочки все бы получилось, что бы она ни захотела. Я бы очень для тебя старался — и ты тоже бы очень старалась, я знаю. Просто это было очень давно и почти не с нами.

Ответа Степан не дождался, встал и пошел по конференц-центру большой гостиницы, в которой чувствовал себя как дома. Он шел вразвалочку, на ходу достал телефон, потом махнул кому-то рукой, а Алиса все смотрела ему вслед и вспоминала тоненькую книжечку Савинкова, которую она прочитала только потому, что ее Степан про Савинкова однажды обмолвился. «Ведь теперь между нами даже не бездна, а колодец ее. Колодец бедствий, тревог, несчастий и поражений. Не тюрьма и не Лубянка страшны. Я сожгу тюрьму и взорву Лубянку… Страшна неразделенная жизнь».

Быть живым — мое ремесло,

это дерзость, но это в крови.

Я умею читать в облаках имена

тех, кто способен летать.

И если ты когда-нибудь

почувствуешь пульс великой любви,

Знай: я пришел помочь тебе встать.

(с) Кинчев

Степан спал долго и крепко и проснулся так, как давно привык. Вокруг было тихо и ничто не мешало утреннему сну, вчера вечером был отличный секс, что всегда хорошо влияет на настроение и самочувствие. Только не было вокруг его огромного дома, стоящего на шестидесяти сотках на Мосфильмовской — но это все обязательно будет, жизнь всегда поддастся, если налечь плечом. Степан Кротов знал это смолоду, а теперь, после такой-то ночки, у него было почти столько же энергии, как в семнадцать, но за ним был большой опыт, которого в 1987ом и у сорокалетних нет.

Степан глянул на Алису, которая спала рядом на спине, забавно закинув руки на подушку, и тихонько отодвинул с нее простыню. «Надо же, везде рыженькая», — с улыбкой подумал Степан, он как-то вчера не обратил внимания, да и освещение в домиках оставляло желать. Теперь нужно было встать и выйти на минутку, осторожно, чтобы не разбудить Алису — Степан подошел к двери, нажал на ручку и понял, что кто-то запер их снаружи. Наверняка это Ульянка полюбовалась на них спящих, а потом над ними подшутила. Степан снова прислушался: как ни странно, никто рядом с домиком Алисы не шумел, ни с реки было ничего не слышно, ни от столовой. Тогда Степан усмехнулся, растворил окно и, вскочив на подоконник, отлил прямо из окна, напоминая сам себе частушку про то, как встречает прохожих дедушка Ленин, посылающий из Мавзолея воздушный поцелуй.

Алису Степан будить не хотел, он уважал чужой сон, и поэтому прилег обратно, на нее любуясь: все-таки в юности, свежести, нетронутости жизнью всегда есть особая красота. Да и без этого было видно, что Алиса еще долго будет красивой: Степан всегда считал, что есть красота, а есть «фишечка» — «фишечка» это то, что цепляет, в молодости это у многих девушек есть, но порожденное «фишечкой» очарование быстро приедается, еще до того, как его довольно быстро стирает возраст. «Фишечка» у Алисы тоже была своя: как она улыбалась, подмигивала, смотрела искоса — но теперь, когда Алиса спала, осталась только ее правильная, гармоничная красота, которую очень нескоро одолеет время.

Вероятно, от взгляда Степана Алиса и проснулась вскоре.

— Ой! — удивленно вскрикнула Алиса, когда поняла, что лежит перед Степаном совсем голая, и попыталась вытащить из-под него простыню.

— О-ёй! — весело откликнулся Степан. — Ой, что ты вчера тут вытворяла!

— Ты! — возмущенно воскликнула Алиса, потому что простыню Степан прижимал, и свою, и ее. — Ты! ... Черт, и даже не скажешь ведь, что ты меня подпоил…

— Ну конечно, это я, — согласился Степан, начиная Алису целовать, а его руки уже скользили вдоль ее тела. — Я притащил сюда бутылку водки… я отослал Ульянку на всю ночь, чтобы она ночевала незнамо где… я планировал завлечь себя в твой домик и трахать тут тебя до изнеможения…

— У меня болит… вообще все, маньяк ты такой! — пожаловалась Алиса, а на поцелуи она все равно отвечала, льнула к нему и тянулась всем телом к его рукам.

— Это с непривычки, — успокоил Степан, а сам продолжал свои бесстыдные действия, — потом больно совсем не будет. И ноги не будут уставать. И даже так, как во второй раз было, будет вполне нормально.

— «Так» вообще больше не будет!

— Ну давай, скажи мне, что ты не такая, — предложил Степан, голая Алиса уже лежала на спине, раскинув ноги и согнув их в коленях, а он ласкал ее рукой и словно подначивал начать двигать бедрами ему навстречу. — Что ты не целовалась со мной, когда я был внутри — «так». Что ты не кричала тогда «Еще!» Меня это дико заводит, между прочим. И я очень счастлив, что нашел себе такую женщину, с которой все можно.

— Извращенец! — почти прорыдала Алиса от удовольствия и от понимания своего бессилия, ей хорошо запомнилось, как было вчера безумно приятно, и от этих воспоминаний становилось приятно уже сейчас. А если еще взяться за Степана рукой, почувствовать, какой он твердый, и начать двигать рукой вверх и вниз, как он вчера показывал… С ума сойти, чем они занимаются, только проснувшись… к чему он ее приучает…

Степан ненадолго встал, поманил разомлевшую Алису на свою кровать, а сам взял со стола стоявший там с вечера наполовину полный стакан водки и на глазах у Алисы полил свой стоячий член, растер рукой, двигая рукой так же, как и она только что.

— Будет как конфетка с ликером, — пообещал Степан и встал на кровать на одно колено.

И снова Алиса оказалась беспомощна перед его руками: он ведь ее теперь не держал, просто гладил ее, лежащую перед ним навзничь с раскинутыми ногами. Можно было откатиться назад к стене, можно было сесть, можно выскользнуть в изножье кровати, но ничего этого она не сделала и не хотела делать. Его член только два раза ткнулся ей в щеку, и на третий она уже повернула голову и раскрыла губы, принимая его в себя теперь и так. Что-то Алиса о такой ласке слышала, только представляла ее не совсем так, и в такой необычной позе не могла сообразить, что ей делать, так что Степан все решил сам и начал легко двигать бедрами — но долго ему это делать не пришлось, потому что на Алису так быстро накатила волна удовольствия, что она поверить этому не могла, молча себя ругала и стыдилась того, что чем похабнее ее положение, тем ей почему-то приятнее. А когда Степан вот так сидит с ней рядом после ее оргазма, гладит ее по волосам и по лицу, обнимает, словно на руки берет, — так тоже приятно, но уже по-другому. Пусть будет и так, и так — пусть и ему будет то, чего он так хочет.

— Ты садись, тебе удобнее будет, — предложил Степан, и ей действительно было удобнее, когда он стоял перед низенькой кроватью, а она сидела, так ей было понятнее, что с его членом делать, и ему, похоже, теперь больше нравилось, как она скользит губами вниз и снова вверх, как она поглаживает его язычком. Алиса немного осмелела и схватила Степана обеими руками за задницу, раз его совсем не смущает его нагота — и раз ей так нравится его задница. В чем-то Алиса Степана понимала, почему он ее вчера так на коленочки поставил — вероятно, к виду сзади у них влечение взаимное.

А потом Степан поднял ее руки, раз у нее хорошо получается справляться только ртом, обхватил ее запястья пальцами и положил ее ладони на свои соски — и опять у нее сладко замерло сердце, вот теперь она как его рабыня в кандалах, вероятно, он ее в плен захватил именно для таких утех, и оставил ей ровно столько свободы, сколько нужно для его удовольствия. Ну а что делать, готовить она не умеет, убираться тоже, о шитье и вышивке можно и не вспоминать, все трояки и двойки по труду у нее за дело — только одно использование для такой рабыни и остается, лучше ей теперь поусерднее сосать.

Вот финал Алису немного ошеломил: она чуть не подавилась, сперма потекла у нее по подбородку, закапала и грудь, и кровать, и у Степана впечатление от хорошего минета оказалось смазанным, хотя легкость и бодрость молодого тела от оргазма с утра всё покрыли с лихвой, давно уже Степан не ощущал такого. А Алиса под его взглядом опять покраснела, да еще и Степан усугубил ее смущение своей очередной шуточкой, на этот раз о том, что оральные ласки дают стопроцентную защиту от беременности — если, конечно, куда не надо сперму случайно не сплюнуть.

— Вот ты свинья, — обиженно сказала Алиса, до нее наконец дошло, что у вчерашних их забав могут быть и последствия, и это ее напугало. — Ты хоть немного подумал, что будешь делать, если я залечу?

— А, — махнул рукой Степан. — Пойдем сегодня медпункт грабить, тебе же не впервой. Стащим постинор, его даже завтра вечером можно принять, и обойдется.

И вот тогда Алиса вернулась в реальность, начала соображать, что происходит, и первым делом глянула на часы — дело уже было к полудню.

— Сегодня же последний день! — крикнула Алиса и вскочила. — Они же все без нас уедут!

— Кто уедет и куда? — спокойно спросил Степан.

— Последний день смены! Ты что, не помнишь даже, когда отсюда уезжаешь? Завтрак, потом последняя линейка на площади, потом автобус, чтобы все успели на свои поезда, кому ехать далеко.

— То-то вокруг так хорошо, так тихо, — с олимпийским спокойствием изрек Степан, у него появились идеи, кто их здесь запер и почему их могли бросить: если Ольге кто-то наябедничал, что он ночует здесь, или просто она увидела, как он с Алисой в обнимку уходит с ужина, не дождалась его вечером и пошла проверять — то все ясно, Ольга приревновала, заперла их снаружи, не пустила к ним Ульянку, сказав всем, что они вчера из лагеря сбежали, и теперь они одни в пустом лагере. И это даже хорошо.

— Если нам оставили в наследство целый пионерский лагерь, то нет смысла бежать за уехавшим автобусом, — пояснил свое спокойствие Степан. — Знать бы наверняка, что лагерь пуст — побежали бы купаться нагишом, как есть.

— Ты серьезно? — удивилась Алиса, она уже надела рубашку, завязав ее под грудью, как и обычно, и теперь искала свою юбку, а Степан тем временем спрятал ее трусики под свою подушку и сам облачился в шорты.

— Вполне, — подтвердил Степан. — Пойдем к столовой: если там повара еще есть, нас накормят. А если уехали все вообще, ну сами стащим что-нибудь.

Юбку Алиса уже нашла, но надевать ее не спешила, и Степан знал, чего ей не хватает — он вынул ее трусики из-под подушки и положил в карман.

— Не отдам, — пояснил Степан. — Должен же в нашей вылазке быть элемент риска.

— Отдай! — Алиса шагнула к нему, но Степан ее тут же поймал.

— Только представь себе полностью пустой лагерь, — прошептал Степан ей в ухо. — Мы одни, больше никого нет. Идем по площади, к столовой, к реке — и ты не знаешь, в какой момент я задеру твою юбку и начну тебя ласкать. Это может быть совершенно любой момент: у медпункта… на крыльце библиотеки… на тропинке к сцене… прямо на сцене, мы же одни.

— Извращенец… — чуть обреченно ответила Алиса, у нее от этих слов сбилось дыхание, и даже себе она уже не могла врать, что не хочет и что не согласится.

— И нашел себе такую же извращенку, — усмехнулся Степан. — Но пока игра не началась, пока ты даже юбку не надела.

Лагерь и действительно был совершенно пуст, даже двери некоторых домиков остались приоткрытыми. Степан и Алиса некоторое время стучались в дверь столовой, потом попробовали черный ход, а потом Степан увидел приоткрытое окно.

— Давай подсажу, — предложил Степан, и стоило Алисе забраться на подоконник и встать на колени, как Степан дал ей звонкого шлепка, напоминая ей о том, что трусиков на ней нет и что у него сейчас прекрасный вид.

Впрочем, на кухне Степан уже не безобразничал: прошелся везде, потом забрался в большой промышленный холодильник, принес ряженки и творожных сырков, которых пионеры так за все время в лагере и не увидели, и начал увлеченно есть. Алиса тоже почувствовала, какая она голодная, но переесть неторопливого и методичного Степана вряд ли мог хоть кто-то, так что большую часть времени она просто сидела рядом и на него смотрела — она и не думала, что будет когда-нибудь так сидеть, и ничего ей больше будет не нужно, ничего не будет ее беспокоить, даже то, что они отстали от автобуса и остались в пустом лагере. Так она скоро и готовить научится, раз ей уже начинает нравиться Степана кормить.

— Давай-ка ко мне зайдем, вещи мои заберем, — предложил Степан, и после столовой они пошли к его домику, уже совсем опустевшему.

— Немного же у тебя вещей, — заметила Алиса: ни на полках, ни под кроватью ничего не было.

— Немного, — согласился Степан, он достал из тумбочки свой бумажник, айфон, связку ключей с ключами от машин и сел на кровать, приглашая Алису садиться рядом.

— Раз уж мы спим вместе, думаю, секретов у нас быть не должно, — сказал господин Кротов, он сразу изменился, словно от прикосновения к вещам из своего времени стал совсем прежним, и айфон привычно и естественно лежал у него в руке. — Это ты уже видела — если говорить простым языком, то это мини-компьютер и одновременно телефон, фотокамера и много что еще. Это деньги — доллары, еще есть евро — такой валюты пока не существует — и купюры Банка России, а не РСФСР и не СССР. А вот документы, — и в руки Алисы попали водительские права, небольшая пластиковая карточка, на которой не узнать Степана было невозможно, хотя он на фотографии был намного старше и уже отпустил бороду. Кротов Степан Михайлович, 1979 года рождения, выданы в 2015 году, истекают в 2025.

— Еще неделю назад я в 2019 году спокойно зарабатывал свои миллионы: покупал по дешевке убыточные компании, вышвыривал на улицу лодырей и делал компании прибыльными, — рассказал господин Кротов. — Как я сюда попал, почему стал намного моложе физически, я понять не могу. Остается принять, что ничего изменить нельзя и что здесь я и останусь. Моя память и мои умения со мной, я многое знаю о будущем — и страны, и отдельных людей. Так что вечером мы выезжаем в Москву — я знаю, кого вот этот мой телефон очень заинтересует и кто способен на его основе создать огромную телефонную сеть — люди будут звонить друг другу откуда угодно, безо всяких проводов, просто поднеся вот такой телефон к уху. Потом станут пересылать друг другу документы и фотографии, словно у каждого в руках беспроводной телевизор, а после и видеосвязь появится. Теперь это произойдет намного раньше и с большой пользой для меня — без меня им с очень многим не справиться.

Господину Кротову было нельзя не поверить — Алиса уже несколько раз думала, что Степан ведет себя так, как будто он намного старше своих лет, и теперь все становилось на свои места. Его опыт, включая любовный, его всегдашнее спокойствие, его барственная надменность, его умение быть решительным и жестким — и почему она для него маленькая милая Алечка, она тоже поняла. А вот его краткий рассказ о том, как он, словно легендарный король в изгнании, вернет себе свое положение, Алиса почти полностью пропустила мимо ушей, вернее, поняла она его рассказ очень по-своему.

— Черт, я что, переспала с сорокалетним мужиком? — потрясенно сказала Алиса, все еще глядя на водительские права господина Кротова.

— Да какие твои проблемы, — усмехнулся господин Кротов в ответ. — Хорошо хоть возраст души и жизненный опыт к делу не пришьешь, а то я на ровном месте статью бы себе поднял — «совращение малолетних».

— Я уже паспорт в ноябре... в январе получила! — возмущенно воскликнула Алиса.

— Ну это офигеть как все меняет, — насмешливо ответил Степан. — Хотя информация интересная: ты по гороскопу, получается, скорпиошка — а на скорпиошек стоит даже у папы римского.

Алиса пихнула Степана в плечо — они сидели на его кровати рядом, только вещи, прибывшие со Степаном из будущего, их разделяли, а Алисе хотелось сесть совсем вплотную, боднуть его в плечо головой, а не рукой пихнуть, почувствовать, как он ее снова обнимает. Но разделявшая их другая жизнь Степана была, никуда от этого теперь было не деться.

— У тебя там семья была? — нерешительно спросила Алиса, ее по-женски интересовали не дела господина Кротова, а его сердце.

— Конечно. Родители, жена. Детей не было. С женой двадцать лет собирались отмечать, — господин Кротов рассказывал медленно, спокойно, и чувствовалось, что его мысли уже не здесь, как и его сердце тоже принадлежит той его жизни. И каждое слово было не таким, как всегда — за маской господина Кротова проявлялся поживший, всякое уже повидавший человек — от чего-то уставший, в чем-то разочаровавшийся, но зато понявший, где его корни и в чем его настоящая жизнь. Свяжи эти ниточки с молодыми поступками Степана в лагере, где было видно иногда, каким он был, пока жизнь не потрепала — и получится живой человек, могучий центурион Крысобой, которого еще никогда не пытались порвать на куски германцы.

— Впрочем, теперь я могу считать себя вдовцом, — круто оборвал господин Кротов, чтобы не бередить свежий рубец на своей душе.

— Ну ты не особо здесь в трауре был, — поддела его Алиса, то ли хотела подбодрить грубой шуткой, то ли просто не совсем понимала, о чем ей говорят: таких семей, как семья Кротовых, Алиса и не видела почти — как и в случае с деньгами, она не могла толком понять и представить себе, что именно Степан потерял.

— Помолчи! — резко и зло ответил господин Кротов, его практически в первый раз слова Алисы смогли по-настоящему задеть, и одним своим злым словом он сквитался — Алиса вспыхнула, вскочила на ноги и чуть не выбежала из комнаты.

— Вернись! — приказал господин Кротов. — Я бегать за тобой не буду. Просто уеду в Москву пораньше и один.

Кротов сидел на своей кровати совсем с краю, слева от него лежали его вещи из будущего, которые Алиса не решалась тронуть, так что она молча подошла, опустилась перед ним на колени, положила ему руки на плечи, заглянула в глаза.

— Стив, ты меня хоть немножечко любишь? — плачущим голосом спросила Алиса.

— Ты мне этот вопрос через несколько лет задашь, когда семьей мне станешь, — ответил господин Кротов, он был сердит, а потому говорил жестокую правду. — В наши чувства нам теперь вглядываться незачем, потому что ничего хорошего или возвышенного мы там пока не увидим. Влюбленность — это вожделение и самоупоение, а не любовь; любви нужно время, общая судьба, общие беды и радости. Если все это мы вместе переживем, тогда мы заслужим право о любви говорить.

Господин Кротов и сам не думал, что будет ему так тяжело: он по жизни шел без поражений, как его ни пытались сбить с ног, будто Хабиб в восьмиугольнике. Конечно, дедов и бабок он уже всех похоронил, и Стрельцовых, семью Кати, полюбил, их горести он тоже принимал как свои. Но вот так, чтобы одному остаться и всё дотла, и близко не было никогда. Адамантиевая основа души выдержала, душевные раны быстро закрылись, ни в депрессию господин Кротов не впал, ни тем более в истерику, даже отсчитывать нокдаун над ним не пришлось — несколько дней, и он уже снова готов брать свое место в жизни с боя. Но только теперь он понял, что болеть у него будет еще долго, что будет ему по ночам и Катя сниться, и мама, и его дом, куда уже не приедешь, как он приезжал в родительскую квартиру. Это была не слабость, просто свидетельство его человечности — ведь и у неубиваемого Росомахи девочка-попутчица спрашивала: «Когда из руки выдвигаются когти — это больно?» — «Каждый раз».

К счастью, у Степана и в этом мире нашлась синеглазая девочка, которая догадалась это спросить, и до ответа догадалась, пусть даже Степан его не произнес. Но не в Питере же ему из-за этого бросать якорь. Необязательно, конечно — как появятся первые деньги, так на «Красной Стреле» всего несколько часов, на самолете вообще час, хоть каждые выходные летай. Но он так делать все равно не будет: он и с Катей о своих рабочих проблемах никогда не говорил, сам все осиливал. Хотя простое человеческое горе и Кротовы, и Стрельцовы всегда переживали вместе…

Алиса все еще стояла перед ним, сидящим, на коленях, заглядывала в его каменные глаза античной статуи, потом положила голову ему на грудь, как кающийся сын у Рембрандта, и так же Степан возложил на нее руки, его же все-таки в родительской семье учили быть в этой притче не старшим сыном, а отцом, это уже потом жизнь его научила «вторых шансов» никому не давать.

— Стив, я не смогу с тобой поехать — по крайней мере, не сразу… — выговорила Алиса, не поднимая глаз. — Меня и так за этот лишний день родители убьют, а если я на неделю пропаду…

— Присаживайся, я тебе одну историю расскажу, — пригласил Степан, они с Алисой сидели теперь уголком, колени в колени, как вечером у сцены четыре дня назад, когда они друг другу пели и, считай, по-настоящему познакомились. — У тебя как раз Веселый Роджер в окне висит — так вот, у пиратов корабль был общий, они его в бою брали — либо в абордажном, либо когда бунт на корабле поднимали и уходили в пираты. Добычу они делили по-братски, каждому одинаковую долю, только капитану двойную, да еще некоторым людям полуторную: штурману, врачу, выборному квотермейстеру — и это несмотря на то, что без капитана и штурмана кораблю крышка сразу, там большинство неграмотные были, куда там карты читать. Но где капитану две сотни, там простому матросу сотню, а не двадцатку — все в свое время за корабль вместе дрались, каждый головой рисковал и до сих пор рискует. И их морские походы были их общим делом, поэтому никто не филонил, не спал на вахте, никто на борту не пил и не играл в карты — свои же отлупят. А в торговом флоте корабль принадлежал купцам, капитан в доле был, а матросы работали за зарплату — и там уж и филонили они, и капитан с офицерами имели власть их бить, в карцер сажать на хлеб и воду. А куда деваться: матросам в торговом флоте на корабль плевать, они его кровью своей не поливали, чтобы отбить — и работать их порой добром не заставишь, и долю в прибыли им не за что давать. Вот такой выбор, куда матросом идти: к пиратам или к купцам — ну ты-то уже Веселый Роджер вывесила, тебе одна дорога. Вероятно, в Москву со мной ехать придется.

— Это ты к тому, что, чтобы женой миллионера стать, надо сначала с ним, молодым и безденежным, по вокзалам да по съемным комнатам поночевать? — усмехнулась Алиса, ее жизнь уже не раз учила, что бесплатно ничего не бывает. Может, и хотелось ей поверить в сказку, что со Степаном будет все по-другому… Ну а на что она надеялась после конца смены — на любовь по переписке? Так она хоть рядом с ним сможет быть.

— Взгляд твой, Алечка, довольно варварский — но верный, — усмехнулся в ответ Степан. — Можно это было сказать и помягче, и повозвышеннее, но жизнь — она такая. Взрослеть тебе придется быстро. И если ты думаешь уже, что тебе не так уж и повезло, что ты со мной встретилась — то думаешь ты правильно. Может, с первого раза у меня и не выгорит ничего. Значит, тогда по-другому пытаться будем. Много что можно сделать, когда есть голова на плечах — можно даже университет закончить и за границу уехать за большими деньгами, знаю я несколько волшебных мест. Да и вообще скоро все в стране изменится, скоро придет мое время.

— А ты сам не жалеешь, что со мной встретился? — с вызовом спросила Алиса. — Может, тебе девушку нужно было похозяйственнее, попокладистее, чтобы за тобой всюду поехала?

— Такую бы я, Алечка, и не тронул, родителям бы вернул, — честно ответил Степан. — Ты отчаянная — а у нас с тобой будут и отчаянные дела. Пойдем вот сейчас административный корпус взламывать.

Попытайся простить мне, что я не всегда пел чисто.

Попытайся простить мне, что я не всегда был честен.

Попытайся простить мне, я не хотел плохого;

Ведь я не умел любить, но я хотел быть любимым.

(с) БГ

Торопиться им было некуда, а долго быть серьезной или грустной Алиса не умела. Тем более что Степан обещал ей интересную игру — стоило им выйти на площадь, как Алиса чуть Степана обогнала и взмахнула перед ним юбочкой, слегка приоткрыв крепкие ягодицы, и Степана дважды просить не надо было: они целовались прямо посреди площади, Алиса позволяла свою юбочку и спереди задирать, и сзади, от каждого шороха за спиной у нее екало сердечко, и вторым ударом говорило: «Наплевать, я его теперь!» А потом Алиса от Степана выскользнула, даже бежать бросилась — он ее сразу поймал, конечно.

— Я же знаю, что не сумею от тебя убежать, — шепнула ему Алиса, привстав на цыпочки, чтобы до его уха дотянуться. — Ну разреши мне сделать так, как мне сейчас хочется.

И Алиса еще несколько раз ускользала от него на маленьких аллеях среди пустых домиков, потому что стоило им пройти рядом хотя бы сотню метров, как Степан распускал руки: каждый раз по-разному, а иногда он, по ее мнению, слишком долго ждал, томил ее, ей было мало его рук и его губ. А шел он все-таки за ней, только Алиса знала, куда она хочет его привести: сначала они кружным путем через лес вышли к умывальникам, и Алиса распустила узел на рубашке, позволила рубашке раскрыться и открыть ее крупную стоячую грудь.

— Это ты хотел позавчера посмотреть? — развязно спросила Алиса, теперь ей на том же месте не обидно было, а сладко, пусть ее Степан глазами ест сколько хочет. — Мог бы просто попросить.

— А если я теперь и просить не буду? — ответил Степан, подошел к ней почти вплотную и почти поднес руку к ее груди, заметил уже, что она любит ждать касаний и от этого заводится. — Если буду брать, когда захочу?

— А ты скажи это, — предложила Алиса. — Что хочешь меня. И чего именно хочешь.

— А если я тебя полностью раздеть хочу? Прямо здесь одежду сбросишь?

— Где догонишь, там и сброшу, — пообещала Алиса и рванулась в сторону.

Степан свое обещание сразу не догонять помнил, дал Алисе самой выбрать место — она могла в лес убежать или к музыкальному кружку, но побежала к домикам, вскочила на крыльцо крайнего, с номером тринадцать — и, раз Степан ее догнал, уронила юбку прямо на крыльцо, вошла в незапертый домик в одной расстегнутой рубашке на голое тело. Степан не знал, почему Алиса именно сюда хотела добежать, а Алиса даже знала, на какой кровати здесь Лена спала — туда она Степана и усадила, опустилась перед ним на колени, расстегнула молнию на его шортах, которая и так уже чуть не рвалась. Может, Лена и сама хотела бы в таком положении оказаться — хотя нет, именно в таком не решилась бы. А Алиса решилась, на все решилась: на то, чтобы в постели с ней что угодно делали, на до Москвы на электричках добираться — и поэтому это она спит с таким мужчиной, которого ни Лена, ни кто другой из ее города и не увидит никогда. И не просто спит, а именно с ней он решил начать все с нуля, именно она будет рядом с первых его шагов и от него уже не отступится, станет для него всем — и всем, что ему нужно.

Степан положил ей руки на плечи, немного ее плечи сжал, потом перешел к шее — от его прикосновений у Алисы мурашки побежали, так приятно было, так расслабляюще и горячо — и, когда Степан ее к себе слегка потянул, она сразу обхватила его губами, начала быстро, а потом замедлилась, словно давала себе время понять, что это нормально, что так часто будет, раз он от этого так шумно дышит. Пусть он видит, как она проводит языком вдоль члена, как она проводит самым кончиком головки по своим приоткрытым губам — ведь он же смотрит, ему нравится видеть, как она на коленях стоит и что оставшаяся на ней рубашка не закрывает ничего. Стыдно и сладко, и хочется на этот член сесть — уже не страшно, что будет болеть, уже слишком сильно хочется.

— Можно к тебе? — спросила Алиса, подняв глаза, а Степану как раз этого взгляда не хватало, он чуть направил ее голову и снова погрузился в ее губы, слегка за волосы прихватил, чтобы не отводила взгляд, чтобы этот момент запомнить, как она смотрит на него и сосет.

Потом он ее поднял, усадил на себя — так их головы были почти вровень, Алиса даже выше него была, подставила грудь его губам и медленно погрузила его в себя. И опять глаза в глаза, только в этот раз она сверху, он ниже — это, оказывается, самый кайф, когда смотришь ему в глаза и одновременно чувствуешь его в себе, двигаешься ему навстречу. Видишь, как темнеют от страсти его голубые глаза, чувствуешь, как ваши тела спаяны, как уже ничего не стыдно, от чего двоим хорошо. Алиса уже начинала чувствовать, что ей нужно, и стеснение у нее тоже пропало — а нужно ей сейчас скакать на члене, чтобы мотались и волосы, и груди, от этого поднималась от сердца уже знакомая эйфория, только дышала Алиса теперь свободнее, чем в предыдущие три раза. И все это на Ленкиной кровати — хуй Лене вместо такого кайфа, а точнее, это ей хуй, а Лене ни хуя!

Руки Степана скользили вдоль тела Алисы, обнимали ее, она купалась в его прикосновениях, как в теплом океане, и Степана тоже захватывал ее бешеный ритм, ее рваные поцелуи. Молодость и страсть к жизни он пил с ее холодных раскрытых губ, и ее жаркое дыхание зажигало его сердце, чтобы хотя бы сердце Степана почуяло, что не все он потерял, а многое и получил взамен: самый драгоценный дар к нему вернулся, его молодость. Вернулась молодая страсть, и даже не в его вновь появившейся неутомимости дело, а в том, что каждый раз теперь яркий и свежий, как первый. И сможет он теперь глазами Алисы снова в первый раз увидеть океан, увидеть пальмы и ледники, попробовать то, что раньше пробовал и к чему привык, но от чего у нее будут гореть глаза. Только чтобы видеть ее глазами и чувствовать ее сердцем, нужно рискнуть ее полюбить, вместе с ее страхами и проблемами, вместе с ее резкостью и ее перепадами настроения. Поставить на кон свое сердце, чтобы выиграть новую жизнь. Он ведь раньше задавал себе порою вопрос, мог ли бы он прожить свою жизнь менее осторожно и рассудочно, но более ярко, меньше делать то, что должен, и больше то, что хочется, каким бы оно недальновидным и глупым ни казалось.

Алиса уже кричала от удовольствия в голос, не съемные комнаты и не квартиры нужны были для такой огненной девочки, а огромный дом господина Кротова, что куплен был в том числе и по таким же соображениям. Алиса замерла в верхней точке, выгнулась и тут же почувствовала, что ей не уйти, она свое удовольствие получит сполна, намного дольше и сильнее, чем кажется возможным, потому что Степан не остановится. Он подкидывал ее бедрами еще и еще и так и не выпустил: дал ей только немного расслабиться с его членом внутри, а потом положил ее на кровать, ему в четвертый за сутки раз нужно было побольше времени, чем ей.

Боль, к ее удивлению, так и не пришла, только приятно было, и еще приятнее, когда Степан начал ускоряться: от удивления Алиса распахнула глаза, словно в душу Степану заглянула, и он для нее постарался, сразу не прекратил, и Алису накрыло снова, еще и посильней.

— Хорошие мы пятна на матрасе оставили, — сказал Степан минут через пять, Алиса двигаться еще не могла, но уже повернула к нему голову, и видела бы она в этот момент свои блядские глаза с поволокой, мужчины такой взгляд не забывают, иного одним таким взглядом на годы привязать можно. — Кому-то, кто здесь спал, после пересменки в школу дичайшая характеристика прилетит.

— А мне? — усмехнулась Алиса.

— А нас здесь нет, про нас наверняка сказали, что мы сбежали вдвоем еще до отъезда, — поделился своей догадкой Степан, только основания для этой догадки он бы теперь никогда не выдал. — Пойдешь голой в речке купаться, или слабо?

— Да запросто.

— Я не совсем это спрашиваю, — уточнил Степан. — Дойдешь до речки через весь лагерь вот так, как ты есть?

— А что, тебя постесняюсь? — провокационным тоном спросила Алиса, а Степан заметил, как у нее снова встали соски.

— Э, так нечестно! — попыталась протестовать Алиса, увидев, что сам Степан надевает и рубашку, и шорты. — Ты мне тоже без одежды больше нравишься.

— Ну, на всякий случай, — усмехнулся Степан, хотя случаев-то никаких и не предвиделось — но и расчет в нем все еще был, и равенства он никакого позволять не собирался, трудно было растопить его сердце: он долго разгорался, но зато потом на тепло его души можно было рассчитывать очень надолго, до самой смерти даже. — Если что, заверну тебя в мою рубашку. Ведь риск, что здесь кто-то появится, все-таки есть — без риска не так интересно.

Папки с личными делами пионеров, похоже, никакой ценностью не считались, на ящиках с ними даже замка не было. Летний день, который они провели на пляже и в лесу, словно на необитаемом острове, уже угасал; и сейчас Степан включил на айфоне фонарик и усмехнулся: фамилию-то у Мику нужно было спросить, вряд ли ее папочка лежит на букву М. Поэтому Степан стал быстро перебирать личные дела подряд.

— Твоей папки здесь нет, — шепотом сказала Алиса.

— Нет, конечно, — пожал плечами Степан. — Мои родители живут сейчас в Москве, с маленьким Степой Кротовым, который осенью пойдет во второй класс. А у меня, такого, как я есть, в этом времени никого нет.

Алиса приобняла его за локоть, она хоть и поверила в историю Степана, но вживаться в нее ей еще предстояло, и она вживалась — теперь ей уже было удивительно, как стоически спокоен этот человек, потерявший все. А Степан тем временем заприметил папочку Ульянки.

— Ленина, Ульяна Владимировна из города Ленинграда, — весело сказал Степан, стоило ему увидеть фоточку Ульянки и ее озорную улыбку, как настроение у него улучшилось. — Скажите мне, что это не прикол! … Ух ты ж ерш твою медь!

Вот восхищенное удивление в последнем возгласе Алисе очень не понравилось: она, конечно, Степана к Ульянке не ревновала, скорее уж наоборот: ревновала Ульянку к Степану, обижалась, что последнее время Ульянка была другом больше Степану, чем ей.

— Отец — член Союза Писателей... разумеется, не под своей фамилией печатается. Мать — учительница в 239ой школе... и Ульянка, конечно, там же... что ж она меня за нос водила, что комбинаторики не знает?

— Да что такое-то? — Алиса-то не знала, что такое 239ая школа в Ленинграде.

— Вот тебе баечка к случаю, — спокойно сказал Степан, его совсем не беспокоило то, что они беззаконно вломились в администрацию лагеря и шарят здесь по ящикам. — У поэта Андрея Белого однажды спросили, как он относится к поэтессе Цветаевой. «Как же мне не любить Марину Ивановну! — ответил Белый. — Она — дочь профессора Цветаева, я — сын профессора Бугаева». Собеседников он этим ответом озадачил, и кто-то даже наябедничал Цветаевой, что Белый ничего о ее стихах сказать не хочет. Но Цветаева ответ Белого поняла. Профессор Цветаев, кстати, был непростой профессор, основатель Пушкинского музея, да и профессор Бугаев был и член-корром, и деканом мехмата МГУ. Так что как и мне не любить Ульяну Владимировну: я же тоже госплановский мальчик с университетским дипломом.

А про себя Степан досадовал, что проглядел девочку из своего круга: все же ложилось в одну канву, как ответ в задаче, который и проверять не надо, настолько он правильный. То, как Ульянка сразу подхватывала его шутки, как всегда соображала на лету — ее же с детства этому учили, в каждом, даже шуточном разговоре: она росла среди умных, хорошо образованных людей, которые любят играть словами, разгадывать чужие загадки, подмечать совпадения. И порой жестокие розыгрыши Ульянки, с уверенностью, что ее за них не отлупят всерьез, и ее нежелание взрослеть, несмотря на ее умение легко понимать многое, что понимают взрослые, и, конечно, вот это ее «Ну ты же мне уступишь». Счастливая девочка из хорошей семьи, любимая доченька — уверенная в себе, привыкшая, что жизнь ей уступает. Ведь поэтому Степан постоянно думал, что она могла бы быть его дочерью или его сестрой. Родная по происхождению, одной с ним крови.

— Как в Москве порешаем все, сразу же к ней в Питер смотаемся, — и Степан сфотографировал на свой айфон Ульянкину страничку, где и телефон был, и домашний адрес, и снова головой помотал. — Надо же, своя своих не познаша! И ведь сердцем почуял все-таки, а головой не понял, тупой я носорог. Прям хоть извиняйся, что в начале знакомства пару раз повел себя как хам пролетарский.

Что в Степане Алису больше всего задевало, так вот эта его иногда проявлявшаяся сословная спесь: Алиса даже не знала, как на это реагировать, потому что раньше никогда с таким не встречалась. Ей казалось, что этим он как будто какую-то непроницаемую границу проводит между ней и самим собой, а вот Ульянке вдруг повезло родиться в такой семье, что она эту границу перескочила, и теперь она может Степану и другом быть, и относиться он к ней будет по-другому, не как к остальным. И это Алиса еще не знала, что у Кати Кротовой был прадедушка профессор: через пару месяцев после знакомства с Катей Степан с ним познакомился у книжных стеллажей, когда Катя приболела, даже задремала, пока он с ней в ее комнате сидел, и Степан вышел поискать что-нибудь почитать, взял перевод Бальзака — заодно и прадедушка вышел поговорить, убедиться, что Катенька пригласила в дом умного мальчика из хорошей семьи, не мажора и не большевистского сынка.

Но и то Алиса не понимала, что сословие Степана не закрытое: ни профессор Бугаев, ни тем более профессор Цветаев в нем не родились, и безродный в этом времени Степан Кротов тоже бы занял в нем свое место, пусть и не сразу. И не понимала она, что и к ней Степан почти всегда относится, как к девочке из своего круга, особенно когда она не мешает такому отношению своими резкими выходками. Частично это от того, что по-другому Степан относиться к женщинам не научен, но частично и видит он в ней что-то, чему нельзя дать пропасть.

— Хочешь совет на миллион? — спросил Степан, просматривая папки с личными делами дальше. — Если та же сила, что прислала меня сюда, неожиданно вернет меня обратно или выкинет еще куда — чего исключать нельзя — поступай в институт получше. Главное, математику сдай. Потом переведешься во что-то приличное — в МГУ, ЛГУ, физтех, он же МФТИ, Бауманку, Новосиб. Закончишь нормально — станешь одной из тех, у кого всегда все хорошо, и у детей их хорошо, и у внуков.

— Я в музыкальное хотела поступать, — доверчиво сказала Алиса — стоило Степану упомянуть, что он может исчезнуть, что они могут помимо их воли расстаться навсегда, как она уже не могла на него сердиться, оставалось только желание удержать его, быть рядом, говорить с ним.

— Алечка, ты хотела заниматься музыкой, причем не академической, — возразил Степан. — Это совсем другое дело. Припомни, у кого из наших бардов или рокеров музыкального образования больше обычной музыкалки. Даже у виртуоза Дольского — просто хорошее музыкальное училище. А у остальных разница в том, что Боря Гребенщиков был аспирантом в ЛГУ, бил баклуши и про кельтскую культуру читал, а Витя Цой закончил ПТУ и вон кидает уголь в кочегарке, чтобы не поехать по статье «Тунеядство» искать избушку Бродского. Совершенно другие судьбы, совершенно другие люди вокруг, к совершенно другим книгам доступ есть. Кортнева ты еще не знаешь, но он стартовал со студенческого театра МГУ и скоро попадет и в ротацию, и на ТВ. Никитины, как ни смешно, начинали на физфаке МГУ в агитбригаде — думаю, в смысле агитации они валяли ваньку и транжирили ресурсы.

Про свою мечту стать музыкантом и собрать свою собственную группу Алиса никому не говорила, особенно родителям — те сразу бы сказали ей, что песни петь — это не профессия, что нужно в жизни что-то уметь, вот на завод пойти, мастером стать. А Степан ее опять удивил: он не стал ее мальчишески подбадривать, уверять, что она справится — он взял поставленную ей задачу, ни разу не усомнившись в правильности ее выбора, и начал эту задачу решать, давать неожиданные и дельные советы. Память об этом осталась с Алисой навсегда: когда ее собственные дети потом приходили к ней со своими идеями и мечтами, она старалась поступать так же, как Степан. Тогда она, конечно, понимала уже и то, о чем сейчас не могла догадаться и близко: и как легко было Степану согласиться с тем, чтобы она следовала за своей мечтой — будет он с ней рядом, и вопроса не возникнет, сможет ли эта мечта Алису кормить, все подобные финансовые вопросы Степан Кротов пощелкает как семечки; и заметила через много лет Алиса тогдашнюю уверенность Степана в том, что все люди как он, и она ему будет под стать: ну что там, всего-то делов: учиться в ЛГУ, заниматься почти все время музыкой и не завалить ни одну сессию — да нашим людям это пара пустяков. А на то, чтобы понять, что Степан думал о вероятности, что она добьется успеха как музыкант, у Алисы ушло почти тридцать лет: тогда она объясняла дочке, что, если с живописью не получилось, диплом геолога-нефтяника, полученный в ЛГУ, ее прокормит, и подумала, что Степан-то то же самое про нее, девчонку, заранее думал: заиграть она, может, толком и не заиграет, а профессию все же получит. Не на заводе, конечно, кому это нужно, да и с кем она там познакомится в заводской самодеятельности. Вот ведь и правда, дал ей Степан Кротов тогда совет на миллион.

Степан тем временем продолжал перебирать личные дела пионеров и добрался до папки Мику, тоже все ее данные сфотографировал на айфон, Алиса ему подсветила фонариком, который у нее оставался еще с путешествия в катакомбы у старого лагеря.

— Мику Хацунэ, — прочитал Степан. — Что ж она под материнской фамилией-то... Найти ее отца может оказаться не так просто, как я думал.

Больше ничего в личных делах пионеров Степана не заинтересовало, и мысль его вернулась к Ульянке.

— Просто удивительно, что я ее не помню, — покачал головой Степан. — Как провал в памяти какой-то. 239я школа, потом, конечно, ЛГУ, разница у нас всего пять лет, я ее одноклассников, наверно, троих или двоих знал. Ну не могла она так затеряться, чтобы про нее даже и не вспомнили. Что ж такое-то!

— Да что она у тебя с языка не сходит! — наконец рассердилась Алиса. — Ты на ней жениться собрался, что ли?!

— Жениться, Алечка, я собрался на тебе, — спокойно и буднично ответил Степан. — Если, конечно, ты не будешь этому активно противодействовать и все портить. Если бы я не собирался всерьез на тебе жениться, я бы и спать с тобой не стал — ну не чудовище же я, соблазнять невинную девочку для своего развлечения.

Если бы Алиса прожила со Степаном несколько лет, ей, с ее взрывным характером и тягой к яркой жизни, могло бы и стать скучно с рассудительным и уравновешенным Степаном Кротовым. Но сейчас, пока она почти не понимала, как Степан видит жизнь, как он думает и на основе каких принципов делает то или это, — сейчас Степан помимо своего желания устраивал ей такой головокружительный роман, с такими эмоциональными качелями, что постоянно перехватывало дух: только она успела подумать, что она Степану не нужна и ему не пара, как он уже чуть не предложение ей делает — а ведь она запомнила, что это для него значит, у нее тот вчерашний разговор рядом со сценой словно был вырезан навсегда в сердце. Если Степан решил на ней жениться, то это уже до гробовой доски.

Степан тем временем двинулся к выходу, даже не замечая девичьих переживаний, от которых Алиса буквально онемела, а по пути Степан немного пояснил ситуацию.

— 239ая школа в Питере и ее сообщество выпускников — это как 57ая или «двушка» в Москве, довольно закрытый клуб. Не то чтобы оттуда гонят чужих — чужие просто не знают, что этот клуб существует и как туда попасть. Хорошая новость в том, что, благодаря Ульянке, входной билет в этот клуб у нас теперь есть, и мы найдем там много полезных людей. А плохая — в том, что я и раньше туда был вхож, многих помню, но, почему-то, не ее. То, что жизнь ее сложилась из рук вон плохо, предполагать не хочется. Но еще больше не хочется предполагать, что моя память о прошлой жизни начинает слабеть и стираться, потому что моя память — это самое ценное, что у нас с тобой есть.

Степан остановился, не доходя до выхода, и Алиса воспользовалась этим, чтобы его обнять.

— Стив, даже если ты что-то забудешь, ты потом узнаешь это снова, — с верой в его талант и его звезду сказала Алиса. — А я все равно буду тебя любить, даже если ты не будешь таким всезнайкой.

— Спасибо, Алечка, — ласково сказал Степан и прижал голову Алисы к своей груди. — У меня, кроме тебя, действительно никого больше нет.

Утром Степан был жесток и циничен, но все же справедлив, когда говорил Алисе, что им рано говорить о любви, потому что они и не знают друг друга толком — любовь возникает из таких вот моментов, связывающих человеческие души. Словно расплавленным золотом небесной печати капнуло в этот момент на их сердца, и между сердцами протянулась тонкая и прочная нить, которая теперь навсегда их связала, на радость им или на муку.

Ночевать в лагере, где они взломали административный корпус, Степан не собирался — он прихватил оттуда еще и чей-то рюкзачок и немного облегчил сумку Алисы, все равно она, по женскому обыкновению, никак не могла свою сумку застегнуть. Сумку Степан легко закинул на плечо, а рюкзачок вручил Алисе несмотря на ее недовольство — он даже немного удивился тому, насколько Алисе теперь хочется быть девочкой-девочкой, за которую всё делают, она даже к упаковке ее же сумки пыталась Степана привлечь.

У Степана сборы были короткие, он просто переоделся в те брюки и футболку, в которых приехал, пионерскую форму с усмешкой забрал с собой, не то чтобы у него была какая другая одежда. А вот у Алисы другая одежда была, среди которой было немало ненадеванной — Степану показалось, что он даже платье видел, пока она утрамбовывала свою сумку, а в дорогу Алиса переоделась в узкие обтягивающие джинсы и небольшую маечку, стала еще более юной и тоненькой — и привлекательной уже по-другому.

— Мой город там, — махнула рукой Алиса, когда они вышли за ворота. — Только мы пешком и за целый день не дошли бы. Там, — она махнула рукой в другую сторону, — райцентр — тоже, наверно, не дойдем до ночи.

— Поезда через реку ходят, — напомнил Степан. — Пойдем полями, если дорогу из вида не упустим — выйдем к станции.

— И куда поедем?

— В белый свет как в копеечку.

— В какую сторону хоть?

— На запад, на север. Мы же на Волге, на юге, а едем в Москву. «Ария» у вас уже поет — должна вроде?

— Распались уже, — с небольшим сожалением ответила Алиса, ей некоторые их мелодии нравились.

— Да куда они денутся, просто «Мастера», небось, отпочковали. Еще отожгут не раз. И запишут потом «Беги, беги за солнцем»: «беги, беги, не бойся играть с судьбою вновь и вновь». Вот и мы так же, благословясь, — и, к удивлению Алисы, Степан действительно перекрестился широким крестом.

Алиса и не предполагала, что дорога до небольшого полустанка займет всего-то чуть больше получаса: на полустанке было расписание электричек, а незадолго до прихода очередной открылась касса, и Степан даже купил им билеты.

— Ты ей что, доллары свои впарил? — удивилась Алиса.

— Нет, советские, — пожал плечами Степан, показал Алисе пару купюр. — Догадайся, откуда.

— В административном корпусе украл?

— В столовой грабил награбленное.

В вечерней электричке было пусто, грязно и как-то неустроенно, люди тоже были не сильно симпатичные, и Степан приобнял Алису за плечи.

— Ты для таких мест слишком красивая, — шепнул ей Степан, только ее это не ободрило, смысл его предостережения она поняла. Летняя сказка закончилась, это в лагере можно было ходить без лифчика, завязав рубашку под грудью, а даже в родном городе и в своем районе Алиса так бы не решилась, она понимала, почему одеваться нужно поскромнее и не привлекать к себе внимание.

— Ничего, отверточку я тоже захватил, — холодно усмехнулся Степан. — Пусть попробует кто к тебе подойти — полежит немного, отдохнет.

— Слушай, ты не финансист, ты бандит какой-то!

— Тебе-то только выгодно. Я 90ые пережил, хоть и пацаном, но большего и не надо. Дурное было время, в которое все смешалось, — и дальше Алиса некоторое время ехала под рассказы Степана о распаде СССР, диком капитализме и расцвете криминала.

На стыковой станции они сменили ветку дороги, и Алиса, которой не доводилось так путешествовать, удивилась новой карте поездов.

— Мы же даже до города сегодня доедем! — воскликнула Алиса, посмотрев расписание электричек вместе со Степаном и увидев там действительно крупный город.

— Нет, — возразил Степан, он тоже так не путешествовал, но его, как всегда, выручали спокойствие и здравый смысл. — В городе могут за бродяжничество повязать, а для отделения милиции ты тем более слишком красивая. Сойдем на полдороги и заночуем в полях, можем даже костер разжечь, если рядом не будет большого поселка.

Вместо ужина у них были все те же кефир и булки из лагеря, пирожки Ульянкины тоже пригодились, что она им на закуску вчера притащила. Ночь была теплая, и костер не понадобился, но обоим было неспокойно: Алиса волновалась из-за того, что родители наверняка ее уже ищут, могли уже и до родителей Лены дойти, а Степан не мог понять, что же за тревога ворочается у него на сердце. Он не шутки шутил про Алисину красоту и про отверточку, понимал, что ему может действительно прийтись ее защищать, и очень жестко — даже жалел немного, что не отвез ее к ее родителям и не уехал один. Но держалась она теперь хорошо, куда лучше, чем при путешествии по катакомбам, хотя ночь была такая же непроглядная — может быть, Алиса теперь больше ему доверяла, может, действительно начинала быстро взрослеть, а может, и горевшая в ней любовь ее поддерживала.

— До города завтра доедем, родителям твоим утром телеграмму пошлем, — пообещал Степан, хотя Алиса так ничего про родителей ему и не сказала, просто сидела тихая и задумчивая. — Пусть они для начала не ищут тебя с милицией, немного пообвыкнутся с твоим решением. Послезавтра сможешь на работу им позвонить, дома-то телефона нет?

— Стив, а ты не мог бы… вместо меня поговорить? — робко попросила Алиса, на вопрос о телефоне она только кивнула, и Степан подумал, что в жизни-то она ничего будет, получше, чем в лагере — ныть и плакать не станет, гордость не позволит, но и его будет слушаться, в нужный момент просить о заступничестве.

— Алечка, ну кто я им — парень без документов, с которым ты спишь? — резонно возразил Степан. — Попробуй ты сначала, если все пойдет совсем вразнос — тогда, действительно, я буду что-то для них придумывать: врать, скорее всего.

Луна у них за спиной все-таки пробилась из-за туч, отбросила неясные тени, чуть осветила поле, на краю которого они устроились — спать, пожалуй, они будут среди растущей пшеницы, чтобы не видно их было, Степан пшеницу в первый раз теперь хорошо различил. Алиса забралась к нему под руку, ей уже было весело: все-таки приключение, и Степан рядом, он со всем разберется.

— Хочешь, я спою тебе? — предложила Алиса, было еще не так уж поздно, а проснулись сегодня они куда позже обычного. — Или давай целоваться.

Конечно, им на все хватило времени — и поцеловаться, и спеть. Утренняя страсть отступила, страстью все же жить нельзя, и теперь они уже могли становиться друзьями, даже циничному доктору Астрову было бы нечего возразить, — все-таки Степан правильно решил, что ехать надо вдвоем, и угадал, с кем. А потом Степан под светом луны тихо спел ненаписанную еще песню Шевчука для женского голоса — Алиса не могла ему тогда подпеть, слов она не знала, но запомнила их с первого раза.

На небе вороны, под небом монахи,

И я между ними в расшитой рубахе

Лежу на просторе, легка и пригожа,

И солнце взрослее, и ветер моложе.

Меня отпевали в громадине храма,

Была я невеста, прекрасная дама.

Душа моя рядом стояла и пела,

Но люди, не веря, смотрели на тело.

Судьба и молитва менялись местами,

Молчал мой любимый и крестное знамя

Лицо его светом едва освещало,

Простила ему, я ему всё прощала.

Голос Степана в эту минуту имел пророческую силу, и не потому, что Степан прожил жизнь в будущем — Алиса увидела перед собой как наяву дрожащее пламя свечей. Конечно, она не сдастся, даже если капризы времени разлучат их со Степаном так же внезапно, как и свели — вот и Степан говорил перед уходом из лагеря, что такое может случиться. Да, она не зачахнет без него и не умрет, не побежит топиться, хотя и долго будет плакать — о себе и о нем, тогда-то она поймет на своей шкуре, каково ему было, разделенному с любимыми безнадежной пропастью времени, тогда-то она удивится, с какой легкостью он нес это бремя. Будет жалеть, что он с ней этим бременем не поделился раньше, будет стыдиться, что и тогда ничем бы ему не помогла, не поняла бы, не поддержала — и будет молиться за него, где бы он ни был, хотя пока она и не умеет. Вот же, пламя свечей колыхнулось, вот она подходит к ним, какой-то шарфик на непокорной голове — конечно, «куда в брюках!» — да к черту бы вас!

Весна, задрожав от печального звона,

Смахнула три капли на лики иконы,

Что мирно покоилась между руками,

И я целовала веселое пламя.

Свеча догорела, упало кадило,

Земля, застонав, превращалась в могилу.

Я бросилась в небо за лёгкой синицей,

Теперь я на воле, я Белая Птица!

Взлетев на прощанье, кружась над родными,

Смеялась я, горе их не понимая.

Мы встретимся вскоре, но будем иными,

Есть вечная воля, зовет меня стая.⁽¹⁾

— Спасибо Юрию Юлианычу, как обычно, — сказал Степан, немного помолчав, а потом поднялся на ноги, время было уже и идти в пшеницу спать. — Он, к сожалению, овдовеет через несколько лет — тут уж ничего не поделаешь. Вот, для усопшей жены он тогда эту песню напишет.

Алиса тихо пошла за Степаном вслед — он словно уплывал от нее по морю пшеницы, освещенному луной, идя в нем почти по пояс — и Алиса ринулась его догонять, вцепилась в него, чуть не повалила.

Степан чувствовал сейчас какое-то волнение, которое раньше предупреждало его об опасности или о том, что в эту конкретную сделку не надо лезть, ничего там не будет хорошего. Если бы два дня назад, три дня назад он так почувствовал себя, на грани между двумя временами, то он бы только обрадовался возможности шагнуть обратно в свой привычный мир, волнение тогда было бы приятным, беспокоиться можно было бы только о том, что возможность упустишь или что она поманит, да обманет. А теперь выбор уже был тяжелым, теперь он за судьбу Алисы чувствовал ответственность, да и начинал уже чувствовать ее боль и ее радость — еще не совсем как свои, но как он ее теперь оставит?

Но ведь ни Навсикая, ни Калипсо, ни сирены не остановили твердого духом и сурового сердцем Одиссея — он вернулся на Итаку после многолетних странствий и принес с собой войну к тем, кто думал, что Итака может принадлежать кому-то кроме него. Вслед за Одиссеем и господин Кротов, мультимиллионер и финансовый магнат, вполне мог сказать, что он создал свой мир потом и кровью, что делил его со своей женщиной — и никто не имеет права созданный им для двоих мир у него отнять. Там его место, там его семья, туда он корнями врос — и, будь ему дан выбор, он уйдет от Алисы туда, пусть теперь и с тяжелым сердцем. Там, в родных стенах, быстро улетучится эта тяжесть, и пугающая способность его души к регенерации ему поможет.

Сумка Алисы заменяла им подушку, а несколько своих вещей она бросила на землю — она могла бы и на рюкзачок свой голову положить, но хотела быть к Степану как можно ближе, как можно крепче его обнять.

— Алечка, возьми-ка мой телефон, — сказал Степан, включив айфон в темноте и сняв всю блокировку. — Ты же помнишь его, вот тут мы с тобой сфоткались еще в первый день. Если когда-нибудь я исчезну так же внезапно, как и появился, пусть этот телефон останется у тебя. Стоит он в руках нужного человека непредставимых денег — найди в Москве физика Дмитрия Зимина, он в каком-то закрытом институте сейчас, отец Мику может помочь тебе на него выйти. Зимин как раз скоро начнет заниматься сотовой связью, но тут, в этом небольшом телефоне, еще куча всего интересного есть — обмен данными через вход usb, вот тут снизу, через него же и зарядка, кстати. Есть формат jpg для цифровой фотографии — видишь, какие они четкие? Есть хорошая линза — вот, с этой стороны. Так что, если тебе даже десятки тысяч будут предлагать, не бери — бери долей в будущей компании, через три-четыре года это будет даже легально, да и сейчас можно кооператив какой запустить. Ну и деньги советские у меня забери — мне они без надобности будут, если что.

Степан говорил понятно и убедительно, ожидал вопросов и готов был долго объяснять и рассказывать, но вдруг почувствовал, что Алиса плачет у него на плече.

— Зачем мне все это без тебя, Стив? — выговорила Алиса, чуть справившись с собой. — Ты мне нужен, именно ты — даже так, без денег и без крыши над головой. Я за тобой всюду пойду — хочешь, в Москву, хочешь, в твой 2019 год. Слышишь?

— Алечка, девочка моя драгоценная, — ласково сказал Степан, все разумные слова о том, что она не совсем права, так беззаботно о деньгах говоря, он пропустил — этому и так жизнь без него научит. — По своей воле я никогда тебя не оставлю. Но и не совершу я во второй раз той же ошибки, что совершил в 2019 году: не исчезну, не оставив советов, что делать без меня.

— Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой, — еще раз повторила Алиса, вряд ли она знала римскую формулу брака «где ты, Кай, там и я, Кая», но любящее сердце всегда найдет нужные слова.

1) Снова старая концертная запись: https://www.youtube.com/watch?v=Q-tps9IXwEE

Вернуться к тексту

И когда мы приходим, мы смотрим на небо;

Мы смотрим на небо, мы смотрим в него так долго.

И, может быть, это картина, иллюзия и картина.

Но, может быть, это правда; и, скорее всего, это — правда.

(с) БГ

Всякой истории приходит конец, и даже ветер возвращается на круги своя. В 2029 году Алиса неожиданно для многих вышла на пенсию и, оставив младшей дочке с таким трудом доставшуюся ей самой питерскую квартиру, вернулась вместе с Семеном в свой родной маленький город. Город к тому времени сильно изменился, улицы детства стали другими, дом, в котором росла Алиса, давно снесли, а квартира, где после расселения дожила свои последние годы ее мать, оказалась совсем уж на выселках, и не было рядом никакого 410 автобуса, исчезнувшего еще в 1990ые.

Вероятно, волнения о молодых музыкантах и художниках и сражения за их судьбу подточили здоровье Алисы, и в родном городе она прожила недолго, умерев весной 2036 года, когда вокруг цвела сирень. Семен так и не уехал никуда из города, никогда не бывшего ему родным, и прожил там еще восемь лет — только тогда зятья, приехав его хоронить, наконец скинулись им с Алисой на памятник и даже внесли плату за уход за могилой на следующие двадцать лет.

Летом 2035 года, когда Алиса еще считала себя здоровой, они с Семеном ездили на своей старенькой китайской машине в те места, где стоял когда-то лагерь «Совенок», но даже примерно не смогли место узнать. А виной тому был один из деловых партнеров господина Кротова, который за несколько лет до этого купил и лагерь, и землю, и поставил там такой гостиничный комплекс, что и господина Кротова удовлетворили бы в нем и еда, и обслуживание. Гостиничный комплекс стоял чуть в стороне от дороги, и въезд в него был закрыт высокими воротами, так что Алиса и Семен заехать туда и не пытались — а ведь от ворот были видны два острова на реке, которые они наверняка бы узнали.

Господин Кротов не смог воспользоваться гостеприимством этого гостиничного комплекса, потому что в начале 2020ых годов господин Кротов по деловым соображениям переехал вместе с женой в Сингапур. Климат Сингапура не понравился Кротовым, и спустя несколько лет они двинулись дальше, в Северную Калифорнию, где господин Кротов стал одним из банкиров Силиконовой Долины, пришедших на смену тем банкам, которых выкосил банковский кризис начала 2030ых. Трудно предположить, что такого человека, как господин Кротов, могли остановить разница во времени или технические трудности, но Алисе он так никогда и не позвонил.

Тяжелая поступь господина Кротова оставила на поверхности мира куда больше следов, чем осталось от Алисы и Семена: в городке Кармель, что чуть южнее Монтерея, стоит выстроенный на его деньги православный храм первомученика Стефана, в притворе которого с большим искусством изображено житие святой Екатерины Александрийской. Две больших лекционных аудитории — в Эмори и в Университете Калифорнии в Санта-Круз — носят имя Степана Кротова, а на обширной территории парка Биг-Сур в нескольких живописных местах стоят лавочки, посвященные Степану и Кате Кротовым — старики Кротовы отнеслись к выбору этих мест ответственно и лично указывали на них сотрудникам парка чуть нетвердыми старческими пальцами. И даже могила Кротовых украшена красивым и трогательным памятником, который простоит не одно столетие, обеспеченный солидным трастом.

Господин Кротов пережил свою жену на два года и скончался в октябре 2069 года на веранде своего поместья неподалеку от Монтерея. Старательная филиппинская сиделка закрыла его остекленевшие глаза, в которых отражались бесконечное небо и бурный прибой, и подняла безжизненно повисшую правую руку, которая столько лет двигала миллионами.

В последние месяцы своей жизни господин Кротов добросовестно готовился к смерти: он много молился, оставил свои дела в идеальном порядке и отошел ко Господу без страха, со спокойным лицом. Вряд ли его кончина была омрачена терзаниями совести или нежеланием расставаться с жизнью — скорее всего, прекрасно созданный Господом механизм его тела просто выработал свой ресурс.

И уж совсем невозможно предположить, чтобы перед смертью в просторе калифорнийского неба, смыкающемся с бескрайним Тихим океаном, господину Кротову виделся пионерлагерь «Совенок» и задорная рыжая пионерка в завязанной под грудью рубашке — потому что то, что стало для других главным в их жизни, для него так и осталось сном.