Одиножды один (гет)

Слушаю, да! Алё!

Что за шутки с утра?

Я? Почему удивлен?

Я даже очень рад.

(с) Визбор

Господин Кротов любил слегка не соответствовать своей должности управляющего большим фондом прямых инвестиций. Вернее, в профессиональном смысле он соответствовал своей должности более, чем на сто процентов, и уже в сорок лет Кротов получал больше приглашений в советы директоров, чем мог принять. И этой своей востребованностью и профессионализмом господин Кротов несколько легкомысленно пользовался, позволяя себе приходить на деловые встречи в джинсах и клубных пиджаках. Пухлый и бородатый, с добродушной улыбкой и ясным взглядом голубых глаз, Степан Кротов был не так уж и похож на бизнесмена и финансового воротилу, и эту непохожесть он в себе лелеял как свидетельство, что его таланты позволяют ему не вписываться в деловые стандарты.

А еще господин Кротов иногда позволял себе мальчишеские выходки. Вот и теперь, будучи приглашен на закрытую конференцию для промышленников и чиновников, Кротов познакомился с посаженным рядом с ним новым замминистра и довольно скоро начал обводить глазами зал, надеясь найти своего университетского товарища, чью фамилию он видел в списке приглашенных. Но, прежде чем Кротов нашел того, кого искал, он наткнулся взглядом на рыжеволосую женщину лет сорока пяти и удивленно схватил себя за щеку.

— Черт меня подери! — с тихим восхищением сказал господин Кротов, припоминая, что памятной ему фамилии он в списке приглашенных не видел — но разве увидишь такую женщину под девичьей фамилией спустя столько лет?

Степан Кротов встал со своего места, но не пошел прямо к той, в ком он подозревал свою знакомую, а начал подкрадываться сзади. Конечно, могла случиться и ошибка — ведь девочку, которую он помнил, отделяло от стоявшей к нему боком женщины больше тридцати лет. И волосы у нее, конечно, теперь были крашеные, не могла она дожить почти до пятидесяти совсем без седины — так что не совсем обычный цвет волос не был доказательством. Но острый носик, но янтарные глаза…

— ДваЧе, — с ехидством шепнул Степа в левое ухо, подкравшись со спины, и тут же спрятался за правым плечом. — Алечка, это я.

Алиса опять попалась на его штучки — она резко повернулась налево, потом вынужденно развернулась еще на 180 градусов, и наконец столкнулась почти нос к носу с ухмыляющимся Степой Кротовым — таким же высоким и голубоглазым, только куда более широким и беззастенчиво седобородым.

— Степа! — вскрикнула Алиса и повисла у него на шее. — Неужели это действительно ты?

Крепкий Степа Кротов слегка подкинул Алису своими могучими руками и аккуратно поставил ее обратно.

— Вы уж извините нас, — господин Кротов одарил светлой обезоруживающей улыбкой собеседников Алисы, о которых она совсем забыла. — Я подругу детства встретил.

— Ну конечно, Степан Михалыч, о чем разговор, — сказал заместитель губернатора, который Кротова знал уже больше десяти лет. — Вот, познакомьтесь, кто не знаком — Степан Кротов, виртуоз финансового рычага. Как он отыскивает среди мертвых компаний те, которые еще могут воскреснуть — это уму непостижимо. Но привередлив, это ты, Василич, учти — что угодно ты ему не продашь, чтобы он тебе из говна конфетку сделал.

— Ну так понятное дело, ткать из лунного света никого не заставишь, — согласился некий Василич, мэр крупного промышленного города. — Рад познакомиться, Степан Михайлович, я вас по рассказам Белова с очень хорошей стороны знаю.

— Взаимно, Андрей Васильевич, — ответил господин Кротов, подсмотрев на бейджике имя «Василича». — Передавайте поклон Вадиму Антоновичу — скажите, вспоминаю его, как солдат любимого командира.

Разговор, остановленный мальчишеской выходкой господина Кротова, снова оживился и пошел уже теплее, с шуточками и воспоминаниями, и в процессе этого разговора можно бы было и взять кого-нибудь «тепленьким» ну или хотя бы информацией нужной разжиться, особенно если бы Алиса Степану подыграла: посмеялась бы с развеселившимися мужиками, постреляла бы глазками. Но господин Кротов не получил от Алисы такой поддержки, он как-то ощущал локтем, в который Алиса вцепилась, что другого она от него ждет. И господин Кротов, внутренне вздохнув, понемногу выпал из разговора, а потом весело шепнул в рыжие волосы у своего плеча:

— Ну что, Двачевская, снова прогуляем общественное мероприятие?

Мы приходим в этот мир как боги,

Без сомнений, с олимпийской хитрецой…

(с) Дольский

Последнее время господину Кротову снились сны, которые он с грустной улыбкой называл «стариковскими». От природы здоровый и физически сильный, Степан Кротов до 37 лет здоровьем своим занимался только в том смысле, что старался не напрягаться без нужды и не мотать себе нервы. Поэтому к 37 годам стал Степан Кротов одышлив, пришлось ему сначала лечить на правой ноге начинающуюся подагру, потом он пару месяцев промаялся с левым коленом, в котором ни с того, ни с сего надорвалась крестообразная связка, потом стало побаливать перетрудившееся правое колено… И когда во сне Кротов легко шел или бежал на здоровых ногах, он порой сквозь сон этому удивлялся, как удивляются старики.

Вот и теперь, пружинисто спрыгнув со ступеньки автобуса перед приоткрытыми воротами пионерского лагеря, Степан понял, что ему снится сон и глянул вниз, на свои ноги и руки.

Одет во сне Степан был в довольно новые брюки, похожие на те, которые они с матерью купили на вырост в универмаге на закате советской власти, да так потом их Степан и не поносил, вымахав за одно лето, но размером брюки сейчас были побольше, не десятилетнему пацану иметь такие крепкие ляжки. Руки свои Степан нашел несколько костлявыми, видно было и косточки, и венки, как в старших классах. Степан обхватил себя за плечи, словно поежившись, и нашарил на себе немного жесткую футболку, чуть более тесную, чем он носил даже в молодости — в сорок-то лет футболки господина Кротова напоминали короткие балахоны. Но здесь, во сне, прятать Степану было нечего, живота у него совсем не было, и выглядел он почти как атлет: борец или штангист. Так Степан определил свой возраст лет на 16-17 — помнил он, как в старших классах к ним в школу пришел толковый, но требовательный физрук, и хорошенько согнал жирок с будущего золотого медалиста и студента МГУ Степы Кротова.

Пока любивший точность и порядок даже во сне господин Кротов занимался самосозерцанием, из приоткрытых ворот пионерского лагеря вышла ладная голубоглазая пионерка с удивительно длинными и толстыми золотыми косами, и этот факт Степан тут же отметил, не настолько уж он был занят собой.

«Исполать тебе, добрый молодец!» — мысленно сказал Степан вместо пионерки и пошире развернул свои немалые плечи.

— Ты новенький? — спросила Степана пионерка вместо «исполати».

— На старенького буду, — тут же ответил Степан и резко сократил дистанцию. — Степа. А тебя как?

— Славя.

— Мирослава?

— Нет, Славяна.

— Отлично, — сказал Степан и шуточку про небесно-голубые глаза Славяны и новый смысл песни Кинчева пошутил про себя — может, в советских пионерлагерях и слушали Кинчева, но не песни 2000ых годов же.

— Да что ты улыбаешься, ты же, наверно, багаж свой в автобусе забыл.

— Я налегке, — ответил Степан и подхватил симпатичную пионерку под локоток. — Идем, поможешь мне устроиться.

— Тебе к Ольге Дмитриевне надо, это наша вожатая, — чуть растерянно сказала Славя, все-таки ее такой напор немного сбил с толку. — От площади налево, домик с кустами сирени.

— А мне пора, у меня еще дела, — сказала Славя более игриво, чем собиралась, когда Степан уже довел ее до середины площади.

«Эх, пережал! — с азартом подумал Степан, глядя на удаляющиеся стройные ножки, лишь слегка прикрытые юбочкой до середины бедра и белыми гольфиками. — А ведь если пионерская летняя форма была такая, то я многое потерял!»

Степа Кротов когда-то тоже носил пионерский галстук, даже целых два года — а потом Советский Союз распался, и летней пионерской формы Степа так и не увидел, только читал про нее в повестях Крапивина. Но у Крапивина все больше про худеньких мальчиков с тоненькими ногами, а Степу никогда не интересовали ни мальчики, ни тоненькие ноги.

Тем временем сон господина Кротова продолжался, и в нем Кротов не торопясь шел по аллеям мимо небольших домиков, в которые было бы затруднительно вогнать даже монументальную двуспальную кровать господина Кротова — уж на прикроватные тумбочки и длинную лавку у изножья точно не хватило бы места. Господин Кротов благосклонно просмотрел устроенное для него представление, в котором хипповая пионерка с фиолетовыми волосами покраснела при виде его молодецкой стати, а потом была обращена в бегство забавной рыжей девчонкой, сунувшей ей кузнечика под нос. А потом господин Кротов получил мячом по спине.

Судя по силе удара, мяч был уже на излете — в молодости лентяй Степа играл в футбол на позиции вратаря и прекрасно знал по себе, как может пробить с близкой дистанции даже сухопарый длинноногий паренек. Так что в злом умысле господин Кротов никого не заподозрил: он в два шага нагнал отскочивший мяч и ловко подкинул его себе в руки — вместе с молодым телом к Кротову вернулись и старые навыки обращения с мячом. Кротов повернулся к дорожке, намереваясь кинуть мяч пацанам, которые наверняка уже за ним бегут, и вместо пацанов увидел на дорожке фигуристую рыжеволосую девушку, в пионерской юбочке и гольфиках, только белая рубашка на ней была не застегнута, а завязана узлом под довольно большой грудью — и Степан сообразил, что лифчика под этой рубашкой нет.

«Святый апостоле Павел, — тут же покаялся господин Кротов. — Прости меня, дурака, что опять разномыслил с тобою. Ведь говорил ты нам: «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим». А я вместо честной супружеской жизни возился с этой розничной сетью четыре вечера подряд. Вот и снятся мне теперь за это пионерки без лифчика».

— Челюсть с пола подбери, — сердито сказала пионерка Степану, недовольная тем, как пристально и нагло он ее разглядывает.

Вместо ответа Степан посмотрел себе под ноги и шутовски развел руками.

— Вы клевещете на себя, мадмуазель, — с ухмылкой сказал Степан. — Вы еще не в том возрасте, чтобы от столкновения с симпатичным юношей у вас выпадала вставная челюсть.

— Это ты, что ли, симпатичный?

— А то! — согласился Степан. — А еще обаятельный и неотразимый.

Степану смолоду удавалось очень многое, Бог его не обидел ни силой, ни умом, и был Степан потому в молодости самоуверенный и наглый, компенсируя нахальством отсутствие у него тех достижений, до которых он тогда просто не дорос по возрасту. А теперь, когда жизнь его удалась, в его воспоминаниях отсвет его нынешнего успеха падал и на его прошлое — господин Кротов был уверен, что и старшеклассником он уже был завидным женихом и всегдашним хозяином положения.

— Степа, можно Стив, — представился Кротов и протянул ершистой пионерке руку, как пацану, и даже его молодая привычка протягивать руку практически тыльной стороной вверх к нему вернулась.

— Алиса.

— Гостья из будущего?

— Вот счас как дам!

— Ну ладно, тогда это я гость из будущего. Если быть точнее, из 2019 года. Не подскажешь, в который год меня занесло?

Господин Кротов давно уже знал, что проще всего обманывать людей, говоря им правду. А потом, когда дойдет до последствий этой правды: «Ну мы же вам говорили… вот и в договоре записано…»

— Ну и что там, в будущем? — поинтересовалась Алиса, развлечений в пионерлагере было немного, и приходилось организовывать их себе самой, только после этого многие начинали от Алисы бегать. А вот этот Степка, похоже, не побежит, да и развлечет.

— Ну, как положено, банды мутантов гоняют по радиоактивным пустошам…

— То-то я смотрю, какой ты гладкий.

— Прибыл на откорм и поправку здоровья. Идем, покажешь мне тут домик с сиренью и вожатой.

— Неее, — разочарованно протянула Алиса. — Туда я с тобой не пойду.

— А куда?

— Что куда?

— Куда ты со мной пойдешь? В кафе «Мороженое», под венец, на нудистский пляж? Готов рассмотреть все варианты.

— Дурак! — крикнула Алиса, вырвала у Степана мяч из рук и убежала.

— Лучше бы, конечно, «дурашка», — с усмешкой сказал Степан и направился дальше, искать домик с сиренью.

Вожатая оказалась милой студенточкой из провинциального ВУЗа, но и остальные обитатели лагеря вряд ли метили на физтех да в ФОПФы-топоры, а вожатая хотя бы была поближе господину Кротову по возрасту. Поэтому Степан присел вожатой на уши, заодно разузнав по приметам времени, что сон его разворачивается во второй половине 1980ых — про «перестройку» и «гласность» здесь уже слышали.

Господин Кротов умел немного управлять своими снами: в тех редких случаях, когда ему снился драматичный сон и события разворачивались не так, как хотелось бы, господин Кротов начинал просыпаться, и его пробуждающийся мозг менял сюжет на более приятный — после чего господин Кротов засыпал обратно и досматривал сон уже по своему сценарию. И вот сейчас господин Кротов досадовал на то, что перейти со студенткой Ольгой на ты ему во сне ничуть не проще, чем было перейти на ты со своим школьным историком, приятным умным парнем, пришедшим учить десятиклассника Степана сразу после окончания МПГУ. При этом сама Ольга называла его Степой и на ты — господин Кротов всегда думал, что он выше подобных условностей и легко переходил на ты со многими, но, в конце концов, кто кого должен величать по отчеству — студентка управляющего директора или наоборот? Спящему мозгу господина Кротова давно пора было это как-то исправить, но ничего не исправлялось — ровно до того момента, когда вожатая сказала Степану, что ночевать он будет в одной с ней комнате.

«Да черт возьми, я же вроде немного про другое, — пожаловался господин Кротов самому себе на свое разгулявшееся подсознание. — Ладно, я все уже осознал и встал на путь исправления: завтра суббота, и, как проснусь, мы с женой поваляемся в кроватке — и покувыркаемся тоже».

Тема совместной ночевки с вожатой развития не получила, и Ольга проводила Степана в столовую, при виде которой Степан чуть не пустил ностальгическую слезу от концентрации советскости. В детстве Степан вместе с бабушкой ходил на овощную базу за сахаром и консервами, которые там можно было купить без обычных в конце 1980ых талонов, и у входа на овощную базу часто обедал в той же столовой, где обедали шоферы. Да что там говорить, и студенческие столовые в МГУ в 1990ых годах еще сохраняли некоторые советские черты. Но все же столовая пионерлагеря «Совенок» в этом смысле крыла все виденные Степаном советские столовые как бык овцу. О, эта толкотня на раздаче! О, липкие подносы и жидкое пюре! О, пахнущая мокрой тряпкой кухня!

Пока господин Кротов предавался воспоминаниям о детстве, которое, как он всегда говорил, было счастливым несмотря ни на каких большевиков, вожатая каким-то образом умудрилась остановить Алису, не расставаясь при этом с подносом в руках.

— Двачевская, как ты одета? — гневно сказала вожатая, хотя Алиса была одета ровно так же, как и ходила по лагерю.

— А как я одета? — недовольно и нахально ответила Алиса.

Степан еще раз глянул на подвязанную под пышной грудью рубашку на голое тело и решил вступиться и воспрепятствовать скандалу.

— А мне нравится, — заявил Степан, подойдя сбоку к упершимся друг в друга взглядом Алисе и Ольге. — Возбуждает… аппетит. Мне, пожалуйста, две порции и еще фоточки по почте пришли.

— А, к черту тебя! — чуть покраснев, сказала Алиса и довольно ловко заправила и застегнула рубашку, никакими видами Степана не побаловав.

— Степан, как ты себя ведешь! — возмутилась Ольга, когда Алиса убежала за подносом и ужином.

— Ольга Дмитриевна, если смотреть на ситуацию прагматически, то мадмуазель Двачевская только что без скандала привела себя в порядок, — твердым деловым тоном сказал господин Кротов, и Ольга на минуту почувствовала себя перед ним как в горкоме партии. — То есть вы добились своего, а я вам помог.

С этими словами господин Кротов пошел искать себе место, которое долго не находилось, и постепенно господин Кротов начал склоняться к тому, чтобы расчистить себе место бессмертными словами Раневской «пионэры, идите в жопу!» — и в этот момент его потянула за руку маленькая шебутная девчонка, которая недавно на глазах у господина Кротова пугала кузнечиком мирную девочку-хиппи.

— Новенький, садись сюда! — пригласила девчонка.

За то время, пока Кротов ставил поднос, отодвигал скамейку и садился, девчонка успела пригласить его поиграть в футбол, спросить, когда он приехал и какой он класс закончил, и господин Кротов только добродушно усмехнулся такой женской болтливости — по чести сказать, он и не знал, на какой вопрос ему отвечать, да и нужно ли.

И тут господин Кротов заметил, что с его тарелки пропала котлета.

— Позвольте, здесь стояла моя ладья, — с усмешкой сказал господин Кротов. — То есть лежала моя котлета.

— В большой семье рта не разевай! — довольно заявила рыжая девчонка, с трудом выговаривая слова набитым ртом. — Отвернулся — и нет котлеты!

— Деточка, а ты не лопнешь? — уже более серьезно сказал господин Кротов, такого его взгляда обычно было достаточно, чтобы много кто замолк и не отсвечивал.

— Ну, так неинтересно, — сказала «деточка», быстро дожевав. — Ладно, сиди, я тебе сейчас еще принесу.

Так перед господином Кротовым появилась вторая тарелка, с новым гарниром и новой котлетой.

— Благодарствую, — сказал господин Кротов и представился. — Степа, можно Стив.

— Ульянка.

Господин Кротов питался в хороших ресторанах, и столовый этикет давно стал его второй натурой, так что он отнюдь не собирался накалывать котлету на вилку и от котлеты откусывать, а потом спихивать котлету с вилки пальцем, чтобы зачерпнуть той же вилкой пюре. Господин Кротов вилкой отломил от котлеты кусок, из-за твердости котлеты хорошенько на вилку нажав — и вместе с куском котлеты отрезал кусок сороконожки, которую Ульянка пихнула под котлету.

Безусловно, в ресторанах, где бывал господин Кротов, не сервировали с котлетами сороконожек, и вообще господин Кротов давно привык к определенному уровню сервиса.

— Что за черт! — сердито сказал господин Кротов, Ульянка расхохоталась, а господин Кротов швырнул в нее извивающуюся разрезанную сороконожку.

Конечно, Ульянке за ее проделки нередко насовывали гусениц за шиворот, и летело в нее порой всякое, от снежков до учебников, но движение господина Кротова и выражение его лица были совсем другими. Так, пожалуй, в старые времена рассерженный барин швырял в лицо половому плохо приготовленное блюдо — надменно скривив губы и презрительно отмахиваясь движением барственной руки. Так что смеяться Ульянка перестала, и сидевшие рядом тоже затихли — от этого Ульянке стало еще обиднее и захотелось уже разреветься.

— Черт знает что! — выплюнул господин Кротов и вышел прочь из недостойного его общества.

Первой мыслью господина Кротова, быстро и сердито идущего по дорожкам пионерлагеря, было найти какой-то магазин или кафе и купить себе нормальной еды — пройдя пару сотен метров, господин Кротов проверил свои карманы, нащупал свой флагманский одиннадцатый айфон и вытащил под фонарем бумажник. В бумажнике лежали еще не существовавшие в конце 1980ых евро, столь же принадлежащие будущему купюры Банка России и несколько американских двадцаток.

Степан Кротов, конечно, знал, как в Советском Союзе надо было менять доллары на рубли, и на сколько хватило бы немалой для советского человека суммы в 120 долларов. Но фарцовщики определенно не стали бы ошиваться вокруг затерянного в глуши пионерского лагеря — а потом тот же здравый смысл подсказал Степану, что никаких «чипков» и «комков» в лагере тоже нет, и даже за советские рубли он здесь ничего не купит.

Степан дошел до площади, с которой он уже более-менее ориентировался, посмотрел на забавный памятник, изображающий фейспалм, и сам немного посидел на лавочке с похожим фейспалмом, усмехаясь своему положению. После Степан подумал, что могло бы ему присниться и хорошее кафе рядом с пионерлагерем — Степан даже сходил к воротам и убедился, что за воротами — все та же пустая дорога, на этот раз темная. Упрямый сон все никак не желал изменяться под желания Степана, и наконец Степан решил вернуться в столовую, около которой уже была темнота и пустота, — и словно на заказ ему в этот момент повстречалась Славя.

— Что ты так на Ульянку рассердился? — немного обеспокоенно спросила Славя. — Она же не со зла.

— Да ладно, — отмахнулся Степан, человек он был не злой, просто черствый, и то, что он Ульянку обидел, не пришло ему в голову даже сейчас. Он много кого в своей жизни обижал, проводя реструктуризацию убыточных компаний, и чужие обиды не задевали его сердце — но и своих обид он на сердце не держал. Если нужно было поставить кого-то на место, то мстил, но не будет же он мстить маленькой девочке. — Продукты только переводит, аж жалко.

Такой ответ Славе понравился: она была девушка домовитая и рачительная, порцию свою в столовой доедала до конца и очень не любила, когда младшие пионеры начинали перебрасываться хлебом. В семье у Слави хлеб никогда не выбрасывали, ее дед и бабка еще помнили военный голод и к продуктам относились с почтением.

— Идем, покормлю тебя, ты же совсем не поужинал, — участливо сказала Славя. — У меня от столовой ключи есть, — Славя плавно провела рукой по карману и немного обеспокоилась. — Дома забыла, наверное. Подожди меня у столовой, Стёп, я быстро сбегаю.

Степан, дойдя до столовой, собирался развалиться на ступеньках короткой лестницы, сев на нижнюю и опершись локтями на верхнюю, но у дверей уже кто-то стоял, тщетно пытаясь открыть их без ключа.

— Что стоишь, ловелас? — окликнула Алиса Степана от дверей столовой. — Помоги лучше.

— Чего делаешь-то? — лениво сказал Степан и все-таки развалился на лестнице.

— Дурак, что ли? Дверь я собираюсь открыть. Булок с кефиром хочу.

— А, не напрягайся, — предложил Степан, сам-то он никогда не напрягался без необходимости. — Сейчас Славя придет и откроет.

— А ну ее, товарища помощницу вожатой! — сердито ответила Алиса и спрыгнула с крыльца в темноту, а Степан, конечно же, даже не обернулся и дождался Слави, не меняя позы.

Так же уверенно, но куда менее расхлябанно Степан уселся и в столовой, ожидая, пока Славя подаст ему ужин, и та принесла ему небольшую горку булок и три треугольных пакета с кефиром. Степану понравилось смотреть, как ладная и ловкая Славя несет ему еду и расставляет все на столе. Да и Славе спокойный и основательный Степан понравился, и она совсем не досадовала на то, что он себе даже стакан не взял, все-то ему подай — Славин отец и Славин дед так же приходили и садились за стол, а готовили и накрывали на стол в ее семье всегда женщины.

Ел Степан с аппетитом, но аккуратно и не жадно, двигался чуть медлительно и немного с ленцой, но булки и кефир исчезали со стола оперативно, а Славя просто сидела напротив и на Степана смотрела, чем нимало его не смущала.

— О, сова! — прислушался Степан, уговорив очередную булку и запив.

— Филин, — поправила Славя с улыбкой.

— Да, правильно. Молодец. Любишь сов?

— Люблю. Многие боятся, когда сова ухает, а мне нравится. Там, где я живу, даже полярные совы бывают — знаешь, они кричат как будто каркают, только тише, чем вороны, и куда реже.

— Это как белка кричит, что ли?

— А ты слышал, да? — оживилась Славя. — Мне здесь часто и не верят даже, что белка может и каркать, и щебетать — чтобы услышать, нужно в лесу тихо ходить, а еще лучше посидеть, помолчать.

Так Степан поужинал хоть и без мяса и рыбы, но зато в тишине и с приятным разговором, а потому после еды стал благодушен и решил налаживать с людьми контакты.

— А еще булки есть? — спросил Степан, вставая и направляясь в ту сторону, откуда Славя принесла еду. — И пакетик бумажный хорошо бы.

— Ты что, не наелся? — рассмеялась Славя ему вслед.

— Да дело в том, что видел я тут, пока тебя ждал, один молодой растущий организм, который безуспешно пытался взломать дверь, чтобы добраться до булок…

— Это Ульянка, что ли?

— Ну почти.

— Тогда Алиса.

— Правильно. Вот, собираюсь отнести ей булок, а то она, чего доброго, все же высадит после нашего ухода эту дверь.

— Давай провожу тебя, в темноте-то.

— Да не надо, а то она будет думать, что я ее заложил. Глупо, конечно, но люди уж такие, какие есть. Просто скажи, как ее искать.

— Там багульник рядом у их домика, — припомнила Славя. — Хотя в темноте-то не разглядишь. Крайние к пляжу они. И да, у них пиратский флаг вместо занавески, в окно хорошо видно. Слушай, Стёп, не злись на Ульянку.

— Да не злюсь я, — улыбнулся Степан. — Просто думаю, что делать, если она еще раз какую такую дурь выкинет. Бить нельзя, а пугать не хочется.

— Я к тому, что они с Алисой вместе живут.

— Аааа, — протянул Степан, — это хорошо, что ты мне сказала. Пойду еще булок тогда возьму.

Домик с Веселым Роджером вместо занавески Степан нашел быстро.

— Тук-тук-тук, — громко сказал Степан, — это Дедушка Мороз. Пришел спасать вас от недостатка булок в организме.

Дверь Степану открыла Ульянка и не очень-то ему обрадовалась.

— О, еще один молодой изголодавшийся организм, — дружелюбно сказал Степан. — На, возьми-ка булочку.

Алиса тоже вторжению Степана была не рада, и, к некоторому удивлению Степана, выручила его Ульянка, сразу начав с ним болтать и утягивать себе булочки.

— Слушай, ты чего на меня так разозлился-то? — спросила Ульянка, жуя уже вторую булочку.

— Голодные мужчины злы и частично лишены разума, — наставительно сказал Степан Кротов. — Помнишь, как в сказке говорится: «Ты меня сначала накорми, спать уложи, а потом уж расспрашивай».

— На это можешь даже не рассчитывать, — вступила наконец в разговор недовольная Алиса.

— Окей, Двачевская, на расспросы от тебя я рассчитывать не буду, — тут же отозвался Степан, а вот у Ульянки вопросы, конечно же, были.

— А тебя правда Стив зовут?

— И по полному праву. Stephan и Steven — это одно и то же имя.

— И Степашка тоже, — ввернула Алиса.

— Каркуша, ты ли это? — тут же распахнул Степан свои гостеприимные объятия, и Алиса даже выставила вперед руку, чтобы его остановить.

— Ты за границей жил, что ли? — заинтересовалась Ульянка.

— «Сеня, а ты Софи Лорен видел? А Кока-Колу пил?»

— Да ну тебя, я ж серьезно.

— Бывал, — кивнул Степан, он без нужды не врал, да и уверен был пока что, что все окружающее ему снится — а зачем, да и кому, врать во сне? Не самому же себе.

— Ну и как тебе там?

— Колбасы там больше, — в духе времени ответил Степан, — и люди живут побогаче. Но наши девушки все равно самые красивые. Давайте-ка я вас, красавицы мои, из своего фоторужья щелкну.

Степан достал свой айфон и сфотографировал сначала Ульянку, которая скорчила в камеру рожицу, а потом немного недовольную Алису.

— Ну и когда фотографии будут? — спросила торопливая Ульянка, и Степан передал ей айфон.

— Вот, любуйся, — предложил Степан и сел рядом. — Одна секунда — и фотографии у меня есть.

— А мне?

— А вот это вопрос на миллион, — развел руками Степан. — Компьютер нужен, с большой памятью и хорошим монитором. И провод вот под этот разъем, а таких нигде не достанешь. Технологии будущего.

— Жадина ты, — сказала на это Ульянка, которая поняла только то, что ей не собираются давать фотографию, на которой она прикольно получилась, а тут и Алиса не смогла справиться со своим любопытством.

— На кнопочку вот эту на экране нажми, — сказал Алисе Степан, с некоторым трудом изымая у Ульянки айфон и усаживая ее к себе на колени.

Степан Кротов обладал счастливым умением жить моментом и не портить себе удовольствие от настоящего мыслями о прошлом или о будущем, и потому чувствовал себя так, словно он и действительно фотографируется на память с Ульянкой, а потом все-таки и с Алисой. Господин Кротов был серьезный человек и примерный семьянин и не сиживал так с молодыми прелестницами уже почти четверть века — и господин Кротов все же подумал про себя, что уж и не посидит больше так никогда: молодых прелестниц, с его деньгами, он мог собрать сколько угодно, они бы ему и спели, и сплясали, и что угодно, да только за деньги — это совершенно не то.

— Как у вас, девушки, соседи — не скандальные? — поинтересовался Степан. — Если мы тут в ночи немножечко споем, Визбора хотя бы — они жаловаться не будут?

Петь для Степана Алиса не хотела, хотя Ульянка даже ее попросила — и ничего хорошего из упрямства Алисы не вышло. Попев с девушками бардовские песни, господин Кротов размяк бы душой, вкрадчиво прочитал бы для них Визборово «Сорокалетье», привычно обращаясь этими стихами к своей любимой жене-ровеснице, с которой он прожил больше половины жизни, и пошел бы полежать под звездным небом на берегу реки, да там и заснул бы. Но новый мир не хотел прогибаться под господина Кротова, и господину Кротову тут же захотелось его прогнуть.

— Ладно, тогда будут сольные выступления, — энергично сказал Степан и с молодым задором отжег «Заблудившийся трамвай» Гумилева, которому не нужна музыка, достаточно и того, как поет стих. Часть катренов Степан позабыл и пропустил, но от этого печальная тема Машеньки Кузьминой-Караваевой прозвучала только сильнее, что было опасно для девичьего сердечка.

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковёр ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравьи

Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить!⁽¹⁾

— Так, девушки, — бодро продолжил Степан, не давая девушкам опомниться, — с вас кипятильник и печенюшки, и чая мне отсыпьте. Я пошел налаживать контакты. Кипятильник завтра верну, а остальное сами понимаете.

Кипятильник у девушки Ольги, с которой Степан поселился в одном домике, конечно же, был, но на этот вечер Степану нужен был свой, чтобы Ольга поняла, что так даже вопрос не стоит — будут они в полночь пить чай или не будут.

Когда Степан не появился в домике после отбоя, Ольга собралась его отчитать, даже не зная о том, что он и ее помощницу уже подбил на нарушение режима и, беззаконно проникнув в столовую, в данный момент расслабленно ужинает и беседует о животных и природе. Но чем дольше Степан не появлялся, тем больше Ольге казалось, что предложить ему поселиться в одном с ней домике было плохой идеей. Степан, конечно, не был хулиганом, и опасаться его девушке было незачем, он даже ершистым не был, какими часто бывают волевые подростки, тяготящиеся рамками, в которые их загоняет общество. Степан ничем не тяготился, потому что многого не замечал и не считал нужным замечать, в нем была самодостаточность и уверенность в себе, и Ольга догадалась, что ее претензиям насчет несоблюдения режима он немного удивится, как если бы она предъявила их соседу по лестничной клетке, а потом пожмет плечами и, пожалуй, просто возьмет зубную щетку и полотенце и уйдет умываться.

На дворе был 1987 год, пионеры уже редко старались быть образцовыми пионерами, жалобами по комсомольской линии никого было особо не впечатлить, и даже на курсе у Ольги уже было несколько студентов, которые в комсомоле не состояли, потому что верили в Бога — вот и у Степана на шее Ольга заметила тонкую золотую цепочку и в принципе догадывалась, что на цепочке крест, как у ее бабушки. Ольга не собиралась ничего говорить, если Степан и на пляже будет с крестом на шее, даже не в память бабушки не собиралась, а просто кто его знает, как сейчас положено относиться к религии — вот в следующем году СССР собрался отмечать тысячелетие Крещения Руси. Хуже было то, что по своим однокурсникам-некомсомольцам Ольга знала, что новый призыв неофитов даже формального внимания не обращает на все те правильные советские слова, которым учат в педвузе, — у них, упрямцев, свои правила жизни, которые нужно изучать, чтобы с ними ладить.

Так что Ольга переоделась в свою короткую пижаму и решила лучше лечь спать и закрыть глаза на отлучку Степана, чем с ним спорить — а тут Степан и пожаловал с печеньем и кипятильником.

— Да ладно, будто я не знаю, зачем в летние лагеря ездят, — возразил Степан на замечание Ольги, что уже полночь и чай пить не время, и улыбка у него была не мальчишески-озорная, а отечески-спокойная, словно все происходящее его просто слегка забавляет, как много повидавшего человека, вспоминающего теперь молодость. — Ночью человеку нехорошо быть одному — еще Достоевский писал, в «Бесах», кажется.

Раз не получилось попеть под гитару и послушать, как для него поют красивые девушки, господин Кротов решил побаловать себя традиционным русским кухонным разговором, на каковой в реальности у него все не хватало времени — а вот в этом прекрасном сне времени почему-то хватает на все. Рассуждать об отвлеченных материях и вовлекать в беседу Степан Кротов умел, вот с кипятильником он обращался не очень ловко, отвык давно — и довольно быстро получилось так, что это уже Ольга заваривает ему чай и кормит его конфетами. А Степан твердо знал, куда держит путь в своих рассуждениях — и навел разговор на повесть Стругацких о Никите Воронцове, поставив вопрос о том, смог ли бы Никита, сиди он сейчас с ними третьим, доказать им, что уже неоднократно проживал свою жизнь и знает многое о будущем и о чужих судьбах.

Вместе Ольга и Степан припомнили многие подробности жизни Никиты Воронцова: Никита мог предвидеть большие события, как Вторая Мировая, но личные судьбы его знакомых имели несколько устойчивых вариантов, и Никита не знал точно, какой именно выпадет в очередной жизни. Никита порой пел своим знакомым песни, которые еще только должны были быть написаны в будущем — и Степан был рад узнать, что и Ольга уверена в том, что эти песни не могли не быть написаны, он просто поизводил ее немного вопросами, прежде чем согласиться, и заодно показал ей, что она не больше материалистка, чем Фома Аквинский.

Было уже, пожалуй, два часа ночи, но Ольге совсем не хотелось спать — она погрузилась в атмосферу повести о Никите Воронцове, и ей уже казалось, что не с пионером Кротовым она говорит, а с тысячелетним Никитой, замкнутым в многолетней петле времени и прожившим сотни человеческих жизней. Не по-пионерски умным и начитанным был ее собеседник, говорил и рассуждал он как взрослый, многое видевший и изрядно поживший на свете человек. Только грусти и безысходности Никиты Воронцова в нем не было, его воля и энергия еще не стерлись о время — Степан был доволен, весел и увлечен своей игрой.

— Ну вот, мы перепробовали все и убедились, что доказать свое предзнание я не смогу, — заключил Степан. — Критический разум нас уже не спас, но практический спасти еще может. Ты можешь мне поверить, что эту песню скоро напишет Кормильцев, но надолго спрячет ее в стол, или сердцем услышать его поэтический голос и узнать его.

Петь Степан не умел и не попадал в ноты, и «Крылья» Наутилуса он просто прочитал как стихи, попав ими не в ноты, а прямо в сердечко.

— Так ты не случайно обо всем этом говорил? — спросила Ольга, смотря на Степана потрясенными глазами, а он уже пересел к ней на кровать и обнял ее за плечи, так уверенно, что ей показалось, что никуда ей от своей судьбы не деться.

1) Полный текст: https://gumilev.ru/verses/467

Вернуться к тексту

Я даже закурю.

Ну, здравствуй. Прошло сто лет.

Сто лет прошло, говорю.

Я не спешу, нет.

(с) Визбор

Потолки рядом с конференц-залами больших дорогих отелей такие высокие, что их не замечаешь, словно небо над головой — и в январе господин Кротов предпочитал находиться под ними, а не под серым и неприветливым московским небом. Вот и теперь он с удовольствием развалился в кресле, весело поглядывая на Алису — она тоже присела, видно было, что к такому размаху она не привыкла.

— Вот ты, значит, какой был на самом деле, — сказала Алиса с небольшой насмешкой, уж очень внешне отличался этот вальяжный седобородый толстяк от молодого и статного парня, которого она помнила столько лет.

— А я всегда одинаковый, Алечка, — с довольной улыбкой ответил господин Кротов. — Люди, на самом деле, мало меняются — вот и ты не очень-то изменилась.

Господин Кротов, конечно, Алисе безбожно льстил — для Алисы с момента их встречи прошло больше тридцати лет. И молодость, и задорная красота ее с тех пор покинули, жизнь к ней была не столь добра, как к удачливому и одаренному Степану Кротову. На то, чтобы перебраться в Питер и дорасти до замглавы департамента в питерской мэрии, ей понадобилось куда больше сил, чем господин Кротов потратил на зарабатывание своих миллионов, а главным отличием было то, что Алиса принимала свой департамент культуры близко к сердцу: хлопотала о молодых музыкантах и художниках, помогала небольшим театрам, старалась сделать город лучше и всегда сомневалась в том, правильно ли она поняла это «лучше» и будет ли ее «лучше» действительно лучше для всех. А господин Кротов не знал таких терзаний, он просто подбивал P&L, успехи приписывал себе, неудачи считал случайностью, и свою работу воспринимал как игру: иногда азартную, иногда увлекательную, иногда пробуждающую жажду соперничества и первенства. Любимой присказкой Кротова со студенческих времен была «Не можешь посадить играющего — посади вистующего»: от господина Кротова доставалось не только тем, кто стоял на пути увеличения прибыльности купленных им компаний, но и «неполных товарищей» в его фондах Кротов без зазрения совести немного прокатывал, раскидывая под конец инвестиционного периода остаточные средства по так себе проектам, лишь бы срубить комиссионных. Греха в этом господин Кротов не видел: если кому-то не нравится, как люди следуют стимулам, записанным в контракте, то такому человеку нужно просто писать другие контракты.

— Ты ведь недавно вернулся из «Совенка»? — спросила Алиса, и в ее вопросе Степан услышал какое-то напряжение, но все же решил, что это отзвук тоски по молодости или женское беспокойство от того, что он теперь увидел ее такой, а меньше двух месяцев назад видел ее совсем юной. Ведь не может быть, чтобы случившееся не забылось и не потеряло своей важности за тридцать с лишним лет.

— Удивительное дело, Алечка, — покачал головой Степан. — Ведь год назад увидел бы тебя и не узнал бы. А сегодня — как молния вспыхнула. Даже не сомневался ни минуты. И того страннее, что, найди ты меня в том возрасте, в котором я был там, я бы тоже ничегошеньки не помнил. Грустно даже… у Гумилева стихи были такие, о деве-птице.

Нужный тон Степан взял случайно, но, что попал в сердечко, заметил — только здесь не «Совенок» был, а комфортный и привычный реал, в котором Степан Кротов был счастливо женат и вел спокойную размеренную жизнь. Он теперь читал стихи один, с усмешкой называл себя затворником и людей к себе слишком близко не подпускал. Это почти два месяца назад, когда его жизнь вдруг заложила резкую петлю сквозь время, он ненадолго отпустил вожжи — и ведь натворил же дел!

— Ну да грустить нам незачем, встретились ведь, — сменил тон Степан Кротов. — Я ведь многое помню как вчера: помнишь, как Ульянка с телефоном моим игралась? Даже в емейл потом, кстати, залезла и — никакого стеснения — вопросы задавать начала. «Что, — говорит, — такое аудитор?» А я возьми да ляпни, что это не женская профессия — это же только про мужчину незазорно сказать, что он на клиенте.

Алиса вдруг фыркнула, почти как тогда, а Степан глянул на нее с хулиганской улыбкой.

— Детей у тебя, Кротов, нет, вот ты и позволяешь себе такое.

— Я ж тебе так и говорил, — напомнил Степан. — И да, позволяю вот — без детей много что себе позволить можно. В отпуск махнуть с женой куда угодно и когда угодно. Или днем в выходные кровать поломать.

От такой откровенности Алиса даже закатила глаза, а Степан Кротов, похожий в кресле на огромного плюшевого медведя, озорно ей подмигнул.

— Ну не тебя же я буду стесняться, — пояснил Степан.

— Ох, и нахал же ты, Степа! — наконец нашла слова Алиса. — Прям точно такой, какой и был тогда.

— Ну а с чего бы мне меняться? — ответил Степан немного ехидно, словно напоминая, что его от их совместных приключений отделяют не десятки лет, а пара месяцев.

Звук на телефоне Степана был выключен, и только потому что он, рассказывая об Ульянке, достал из кармана телефон и будто показать хотел, что там Ульянка у него нашарила, — только поэтому к Степану прорвался звонок. Господин Кротов немного поморщился, провел пальцем по экрану и поднес телефон к уху.

— Сереженька, — через полминуты ответил господин Кротов с какой-то страшной ласковостью, — что же ты, стервец, делаешь? Я для чего тебя, голуба, оставил вместо себя — для того, чтобы ты сливался как слюнтяй? Вот давай, поезжай теперь лично к Стельмаху. Скажешь ему: «Так и так, товарищ полковник, Степан Михалыч уехали, меня на хозяйстве оставили, а тут опять эти пидарасы…» Именно так и скажи, «опять эти пидарасы», Стельмах сразу поймет, о ком речь. Одни они у нас такие… неуемные пидарасы. То закону нас пытаются учить, то понятиям.

Дальше господин Кротов ничего слушать и ничего отвечать не стал, просто положил телефон вниз экраном на столик между креслами и скорчил Алисе веселую извиняющуюся рожу, даже руками развел.

— Вот что мне понравилось, когда я к вам попал, так это то, что этот маленький негодник меня целую неделю не беспокоил, — и господин Кротов весело указал на свой телефон. — Просто именины сердца.

И тогда Алиса вынула из сумочки и положила рядом на столик точно такой же айфон последней модели, на котором уже каким-то образом отразились прошедшие тридцать лет.

Вы снимали с дерева стружку -

Мы пускали корни по новой!

(с) СашБаш

Господин Кротов рассчитывал проснуться в своей широкой постели, а такие его расчеты сбывались всегда — он был человек добропорядочный и положительный. Но проснулся господин Кротов на узкой кровати в каком-то более-менее опрятном сарае — открыл глаза, увидел у противоположной стены, совсем близко, такую же постель, по которой можно было заметить, что в ней спала женщина — и тут же сел на своей кровати, вопреки своему обыкновению после пробуждения несколько минут полежать.

Нельзя во сне проснуться и увидеть тот же сон; да и без того мог бы Степан догадаться, что не спит, еще вчера ночью мог догадаться. Эротические сны — вещь порой приятная, но только во снах обычно никак не складывается, что-то мешает благополучному завершению: оргазм во сне не случится. А вчера, с молодым-то телом, с юношеским-то задором получилось все так, что и не надо лучше, и даже не один раз. Могли и пионерлагерь перебудить, Степану тогда на лагерь было пофигу, он себя не сдерживал и нарочно хотел, чтобы и Ольга полностью потеряла над собой контроль, чтобы в голос уже стонала и не могла ни сдерживаться, ни с ним ничего поделать не могла.

— Вот ведь накуролесил! — сказал господин Кротов и чуть не плюнул на пол. Нормально ведь прожил свою жизнь, даже праведно, и вдруг, в седые года… и тут Кротов задумался над тем, куда он попал. Морок ли какой им владеет, или понеслась уже душа по мытарствам, разлучившись с телом?

Молитвенное правило господин Кротов исполнял нерегулярно и не всегда внимательно, но в этот раз он молился истово, даже тропари пел и девяностый псалом читал — хорошо, что домик вожатой пионеры обычно обходят десятой дорогой, а то кто-нибудь мог бы и сильно удивиться. Не для пионерских лагерей такой репертуар, это не рок-музыка на дискотеке, это уже признак того, что серьезно поменялась власть.

Неизвестно, зачлись ли господину Кротову его молитвы во искупление грехов, но вокруг него ничего не изменилось — из чего господин Кротов сделал вывод, что в этом мире тоже «воскрес Бог», а что сейчас не «расточились враги его», так это потому, что пионеры Господу не враги, а просто малышня. Поэтому господин Кротов последовал совету Шерлока Холмса: все мистические объяснения своего положения отринул как невозможные, а оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, принял за правду — и заключил, что он действительно в собственном молодом теле попал в СССР конца 1980ых годов.

О себе Степан Кротов не беспокоился: руки и голова у него при себе, вокруг родная страна, и даже будущее ему известно. Беспокоился Степан Кротов о тех, кого он оставил в своем времени: о жене, о своих стариках-родителях. Он-то не пропадет, а, вернее всего, и поднимется скоро, в смутное время он не затеряется. Правда, опять начинать с нуля, только на этот раз одному… непонятно, для кого оно все будет — раньше-то Степан Кротов шел к успеху, потому что было, с кем его разделить. Но все равно горевал Степан о семье, а не о себе. Горевал, а весточки послать не мог, не мог уже больше ничем помочь, даже советом, как без него обойтись. «Даже завещания не оставил, все верил в свое здоровье и удачу», — покаянно подумал Степан, вот уж этот свой грех он переживал тяжелее, чем то, что черт его попутал и он соблазнил пионервожатую.

Господин Кротов взял в руки бесполезный в этом времени айфон и некоторое время записывал в одном документе всю информацию, которую должен был намного раньше оставить жене и отцу на случай своей неожиданной смерти. Пароли от счетов, список своих активов, простые советы, как ими управлять и кому можно доверить быть помощником. Этот файл никуда из айфона вытащить было нельзя, до появления usb и wi-fi оставалось еще лет десять, и поэтому Степан Кротов переписал написанное и на бумагу. Но основным доставщиком информации должно было стать время: через десять или пятнадцать лет Степан найдет того, кому можно доверить передать эти письма вскоре после его исчезновения в 2019 году и кто не проболтается и не спутает нити судьбы. А может, он и сам сможет тогда «найтись» и вернуться к семье — в один день постаревший телом почти на десять лет, а душой на все тридцать. Но об этом думать было еще рано — Кротов закончил с работой и встал на ноги.

— Вот я и осиротел в одночасье, — сказал Степан Кротов и крепко сжал зубы и кулаки. — Ну что же — будем жить.

Господин Кротов всегда хорошо держал удар — обычно по нему было и не сказать, что у него плохо идут дела или что его что-то беспокоит, да теперь и тело ему досталось молодое, с нервами, не потрепанными сражениями за большие деньги. А еще господин Кротов никогда не терял присутствия духа и чувства юмора — вот и сейчас он увидел оставленный для него комплект пионерской формы и усмехнулся.

— Это какое-то особое извращение — утром складывать для любовника пионерскую форму, — сказал господин Кротов вслух, пользуясь тем, что он все еще один. — До чего я довел девушку Ольгу, а-я-яй, какой стыд.

Ольга была легка на помине и появилась в домике, чуть только Степан надел свою форму и с неодобрением ее осмотрел — ни шорты, ни сандалии Кротов не жаловал даже в школьные годы. Увидев Ольгу, Степан улыбнулся и приложил палец к губам с самым заговорщицким видом, который должен был означать, что все случившееся в домике не выйдет за его пределы, и в лагере он будет изображать почти не знакомого с Ольгой юношу. Такой прием мог бы другую девушку и смутить, но Ольга легко приняла правила игры, обняла рослого Степана, закинув ему руки за шею, как девочка, и поцеловала его в губы, а Степан провел руками вдоль ее тела, постепенно спускаясь вниз.

— Вечером, — шепнула ему Ольга и чуть от него отодвинулась, разрывая объятия. — Давай хоть галстук тебе завяжу.

— Да мне и так сойдет, — махнул рукой Степан. — Завтрак я наверняка проспал, обед скоро?

Выйдя из домика вожатой, Степан прошел по тропинке совсем немного и свернул в сторону — между двух чужих домиков он снял пионерский галстук с шеи и повязал его себе на голову на манер банданы или пиратского платка — к счастью, галстук оказался необычно большим и для этого хорошо подошел, хотя с узлом и пришлось немного помучиться. И, конечно, вернувшись на тропинку, Степан почти сразу же столкнулся со Славей, которая на такое использование пионерского галстука взглянула с осуждением, она все-таки серьезно относилась к пионерским делам.

— Это я чтобы голову не напекло, — соврал Степан, он, конечно, мог обстоятельно разъяснить, за что он не любит большевиков и почему нужно откопать Александра Третьего, чтобы спасти Россию, но не перед обедом же — да и видел он прошлой ночью, чем заканчиваются долгие задушевные разговоры с противоположным полом. В прошлой своей жизни Степан таких разговоров избегал именно по этой самой причине и теперь тоже решил себя не искушать. — И шляпы, Славя, у меня нет, и панамы. Вот такая вот я шляпа.

— Из газетки шапку сверни, — посоветовала Славя. — Или газеты у тебя тоже нет? — а Степан в ответ только помотал головой.

Несмотря на прозвучавший горн, звавший пионеров к обеду, Славя убежала в другую сторону, а Степана и его новшества в пионерской форме у столовой ждал более теплый прием.

— Ну, Стив, ты даешь! — удивленно сказала Алиса, она не могла не оценить чужое молодечество. Сама она пионерский галстук носила, но обвязанный вокруг запястья, и внимание привлекало скорее отсутствие его в вырезе небрежно застегнутой рубашки, чем его положение.

— Что? — притворно удивился Степан и посмотрел на свои шорты. — Да, слушай, удивительная история: пока я спал, какой-то шутник радикально укоротил мои брюки.

— И разделал твои хромовые сапоги как Бог черепаху, — подхватила Алиса, указывая взглядом на сандалии Степана. — Ладно, идем питаться, оригинал.

Никакие перипетии судьбы не могли отбить у Степана Кротова аппетит: напротив, в минуту жизни трудную он любил хорошо и сытно порубать и потому в своем времени давно уже перевалил за 130 килограммов, что даже при его росте в метр девяносто и могучем сложении серьезный вес. В своем времени господин Кротов заказал бы, пожалуй, сначала буррату с помидорами, потом утиную грудку средней прожарки, с красным центром, и траппистский эль, потом бы заполировал сыром, орехами и сладким вином, проведя таким образом за едой добрых полтора часа, и почувствовал бы себя отлично.

Ничего подобного в пионерском лагере нельзя было достать даже за инвалюту, которая у господина Кротова вполне себе была. Но молодой голодный организм хорошо принял и котлету с пюре, и Кротов даже сходил к поварам за добавкой — прежде, правда, его нашла за столом Славя и водрузила ему на голову шапочку из газеты, пока вожатая не обратила внимания на пионерский галстук на его голове.

Галстук на голове Степана был не просто приколом или пижонством, а играл важную разведывательную роль: Степан собирался таким образом выяснить, будет ли Ольга смотреть в другую сторону, если он станет немного нарушать правила. Но шапочку из газеты, хотя она и мешала его задумке, Степан принял радушно.

— Премного благодарен, — сказал Степан Славе и ей весело подмигнул. — Садись с нами.

Вероятно, бестрепетно обедать с Ульянкой и Алисой мог только Степан, так что Славя приглашение не приняла, а Степан, когда она отошла, шутовски приподнял шапочку из газеты и поклонился сотрапезницам.

— Ради конспирации пират на время превращается в строителя коммунизма, — сообщил Степан.

А свою разведывательную функцию пионерский галстук на голове все-таки выполнил, просто уже после обеда: пионеры почти разошлись из столовой, Ульянке надоело смотреть, как Степан рубает, а Алиса все еще перебрасывалась с ним шуточками, когда их на выходе из столовой поймала вожатая.

— Ну, удачи, — ехидно сказала Алиса Степану и прошла дальше, а Степан спокойно остановился, не в его возрасте было бояться учителей и лиц, к ним приравненных.

— Подарить тебе нормальный платок? — спросила Ольга с улыбкой. — Есть черный, пойдет?

— Подари, — согласился Степан. — Давно же друг друга знаем.

Эта идея, выдать себя за давнего знакомого вожатой, по знакомству подселенного к ней в домик, пришла Степану по дороге к столовой, и, кажется, Ольга его идею поняла.

— Вот бегунок тебе, — сказала Ольга и сунула Степану в руку небольшую бумажку. — Можешь сам заполнить, можешь познакомиться с кем-то. Библиотекарь только у нас либо спит, либо кусается.

В медпункт Степан не пошел и нагло написал в бегунке «здоров», он по опыту знал, что его семнадцатилетнего тела хватит еще почти на двадцать лет, в которые у врачей ему делать будет нечего. А вот в библиотеку он пробрался, просто из любопытства, и чтобы удостовериться, что нелестная характеристика библиотекарю дана не из ревности: вдруг там такая библиотекарша, на которую надо хотя бы посмотреть, чтобы не было потом мучительно больно за бездарно прожитые годы.

Вместо ух какой библиотекарши за столом с читательскими карточками спала вполне себе обычная пионерка, и Степан будить ее не стал, просто тихо походил между этажерок, заставленных какой-то большевистской макулатурой, и стянул себе томик Тютчева под честное слово, которое дал самому себе.

Выходя из библиотеки, на крыльце Степан столкнулся с девочкой-хиппи.

— Привет тебе, дитя цветов! — негромко сказал Степан и подхватил сиреневоволосую девочку под локоток, чтобы дать поспать пионерке-библиотекарше — Степан сам любил поспать и чужой сон уважал. — В библиотеке есть только спящая библиотекарша, а Тютчева больше нет, я забрал, — и Степан продемонстрировал томик Тютчева.

— Я тогда попозже зайду… мне книгу отдать…

— Что читала? — поинтересовался Степан, и девочка-хиппи, потупившись, показала ему обложку «Унесенных ветром».

В своем времени господин Кротов, конечно, рассказал бы историю, как он получал МВА в Эмори в первой половине 2000ых, как жил в Атланте вместе с женой, бывал на кладбище, где могила Маргарет Митчелл, ходил за женой в музей Митчелл, состоящий из ее квартирки, да и многое бы еще об американском Юге порассказал: о Саванне, плантациях, спящих южных городках, что оправились после марша Шермана и снова впали в сон, — но таких воспоминаний у советского пионера быть не могло, и Степан попытался на ходу сообразить, что еще он помнит о романе Митчелл, и первой в памяти подвернулась цитата из Ретта Батлера.

— All really nice girls wonder when men don’t try to kiss them. They know they shouldn’t want them to and they know they must act insulted if they do, but just the same, they wish the men would try... — сообщил Степан и услышал в своей беглой речи тяжелый акцент, у его семнадцатилетнего тела не были еще толком натренированы под английский мышцы гортани. — Перевод нужен?

От такого провокационного вопроса девочка-хиппи окончательно смутилась: смысл сказанного она более-менее уловила, но признаваться в этом, конечно, не хотела. И как тут отвечать: ответишь «нет» — нарвешься на подробный и красочный перевод, за этим нахальным парнем не заржавеет; ответишь «да» — признаешься, что его выходка дошла по адресу, да еще и непонятно, что ты там еще не расслышала, может, он наплел куда больше, чем тебе кажется, и даже разрешения тебя поцеловать уже на английском попросил.

«Совестно тебе должно быть, Степан Михалыч, — укорил сам себя господин Кротов, смотря на стоящую рядом с ним вконец смешавшуюся и покрасневшую пионерку. — Совсем засмущал школьницу. И не к лицу тебе, и не по летам».

— Мне, на самом деле, там Мелани нравится, — сказал Степан, чтобы успокоить нежную девочку-хиппи. Книгу Степан читал частями, сначала на русском, потом на английском, но большинство персонажей и сюжетных развилок знал по рассказам жены. — Хорошая девушка. А Скарлетт чота не, она почти как флоберовская дурочка на букву Б.

— А Ретт Батлер тебе тоже не нравится? — наконец справилась со своим смущением девочка-хиппи.

— Ретт — нормальный мужик, — пожал плечами Степан. — Не без недостатков, как все мы. Но когда надо, он тащит. Вот от Эшли разочарование в результате — хорошо себя держал, хорошо воевал, а после войны — вот те нате, ерш в томате! Депрессия с апатией у него. Мужчина не имеет права руки опускать. Ошибаться, косячить имеет право, кто ж без греха. Но не сидеть сиднем.

— Скарлетт тоже не опускала руки… — сказала девочка-хиппи немного с вызовом.

— Так если бы она свои проблемы не решала, выходя замуж то за одного, то за другого, да еще и с фигой в кармане в виде своего Эшли-поклонничества, — тогда да. Я даже не указываю на скрижали, но себя предавать человек не должен.

«Эх, как я разошелся на литературную-то тему! — подумал про себя Степан. — Разбужу сейчас библиотекаршу, придется книжку в пазуху прятать».

— Слушай, — сказал Степан девочке-хиппи, — подпиши мне бегунок за библиотекаря, да я пойду.

— Но я же не библиотекарь…

— Да ничего, главное, чтобы почерк был разный. За медсестру я уже расписался, давай теперь ты. Тебя хоть зовут-то как?

— Лена.

— Степа, можно Стив.

В следующем пункте путешествия, на который Степан решил хотя бы посмотреть, его ждало разочарование — под вывеской «Кружки» обитали два каких-то ботана, которые не согласились организовать кружок преферансистов, и потому Степан потерял к ним интерес, а ощутил интерес проверить, не кормят ли в столовой еще и полдником.

На этот раз рыжая шевелюра на крыльце столовой принадлежала Ульянке — Ульянка стояла возле открытой двери и то ли ждала кого-то, то ли примеривалась в столовую как-то по-особенному заскочить.

— О, еще один молодой изголодавшийся организм, — поприветствовал ее Степан. — Слышь, распишись мне в бегунке за кружки, чтобы почерки были разные.

— А давай! — загорелась Ульянка, такого хулиганства за ней в лагере еще не водилось. — А потом ты тоже мне поможешь, идет?

— Только без беготни, лениво мне, — предупредил Степан, когда Ульянка накарябала что-то ему на бегунке.

— Беготня будет, если мы засыпемся. Я конфеты хочу стащить.

— «Неси домой последний гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость!» Мне на стреме постоять, что ли?

— Не, ты заходи и поварихам зубы заговори. Попроси там у них того, другого, а я живо.

— Идет, — согласился Степан. — Только на месте конфет надо что-нибудь оставить. Черную Метку, например.

— Класс! — обрадовалась Ульянка и начала рисовать черную метку прямо на крыльце столовой, оторвав от бегунка уголок, а Степан тем временем напевал для нее одноименную песню Кинчева, чтобы уж идти на дело с шиком, тем более что мелодии особо в этой песне не было, так что способность Степана спеть, но не угадать ни одной ноты вроде бы никому не мешала.

Всякий раз, когда Степан останавливался, оставался один и задумывался о своем положении и о своем будущем, ему становилось горько и хотелось что-то делать, но делать пока было нечего, и Степан развлекал себя — например, сейчас благодаря Ульянке развлечение было неплохое.

Как ни странно, план Ульянки удался, и поварихи дали Степану пакет морковки, две вареные сосиски и небольшую банку компота, не обращая внимания на подозрительные звуки в районе шкафа с конфетами — Степан предположил про себя, что, возможно, поварихам не жалко ребенку карамелек, а если ребенок хочет добыть свои карамельки с приключениями, то и пусть.

— Ты клевый, Стив, — сказала Ульянка, возникая вместе с кульком конфет рядом с кустами у столовой, когда Степан спустился с крыльца, хрустя морковкой — сосиски он съел за столом, а всю морковку не осилил. — Только конфет я тебе все равно не дам.

— Да не давай, мужика конфетами не кормят, — согласился Степан, он к сладкому был равнодушен, если это не шоколадные трюфели бакса по три за штучку и не плитки из шоколада экзотических сортов баксов за пятнадцать.

— А ты в кружках вообще был? — спросила Ульянка, пристроившись к Степану в попутчицы, как только узнала, что Степан идет посмотреть на музыкальный клуб.

— А, малахольные там. Я устрою свой кружок, с преферансом и балеринами. Хотя, если найдутся преферансисты и балерины, то к черту и кружок.

— А балерины тебе зачем?

— Ты такие вопросы задаешь — неудобно отвечать, да?

— Одни глупости на уме!

Степан никогда не курил, даже дорогие ароматные сигары не смогли его в свое время прельстить, но Ульянка лопала конфеты за двоих — за Цоя и его восьмиклассницу — и до музыкального клуба Степан дошел весело, улыбаясь приятным мыслям.

В музыкальном клубе Степан нашел еще одну девочку-хиппи, на этот раз с волосами салатового цвета, и Алису, которая пыталась сыграть с ней что-то дуэтом на двух гитарах. Незнакомая девочка-хиппи Степану обрадовалась, а вот Алиса почему-то взглянула на Степана Кротова исподлобья. «Да ну что ж такое, только что ж за обедом все нормально было», — с досадой подумал господин Кротов, он был консервативен и любил постоянство: общество двух рыжих девушек за обедом ему понравилось, он собирался пользоваться им и впредь, и вдруг такая перемена настроения. С этим надо было что-то решать, и господин Кротов вместо обороны атаковал со всем радушием.

— Как, и ты здесь, жемчужинка моя? — воскликнул Степан, надвигаясь на Алису с распростертыми объятиями. — Дай-ка я тебя немедленно расцелую!

Неизвестно, расцеловал ли бы Степан Алису или нет и получил ли бы он за это гитарой по голове, но две другие девушки, веселые и активные, тут же разрядили обстановку.

— Мику, это Стив, — объяснила Ульянка. — Мы с ним только что в столовой конфеты сперли, — и Ульянка в доказательство выставила вперед уже полупустой кулек.

— О, Стив, привет, — очень быстро заговорила Мику. — Тебя действительно Стив зовут? А ты только вчера приехал, правильно? Ты на чем играешь? Нам вокалист нужен, у меня одновременно и играть, и петь плохо получается. Или давай я буду петь, а ты с Алисой сыграешь в две гитары — вы же уже знакомы, играли вместе?

— Слушай, а чайку тут нельзя соорудить? — спросил Степан, понимая, что такой поток энергии не остановить, можно только направить его в приемлемое русло.

— Да, вы же конфеты принесли, — переключилась Мику. — Я вам сейчас матчу заварю, это такой чай, который нужно размешивать в чашке кисточкой.

Мику убежала вглубь домика, а Степан воздел руки горе.

— Аллилуйя! — возгласил Степан. — Я наконец-то выпью тут нормального чая.

Чай господин Кротов любил и предвкушал разговор с понимающим человеком о различиях между генмайчой и хожичой, тем более что разрезом глаз Мику походила на Цоя, и это тоже позволяло господину Кротову надеяться, что разговор на тему азиатской кухни состоится.

— Пойдем, Ульян, тут ничего интересного больше не будет, — сердито сказала Алиса, и, когда Мику вернулась, Степан встретил ее один. Девушек Степан удерживать не стал, он всегда считал, что лучше пусть им будет его не хватать, чем он надоест, и Ульянка уже уходила от него с неохотой.

— А куда они вдвоем ушли? — снова заговорила Мику, стоило ей показаться в комнате. — Этот чай прямо из Японии, я родилась в Японии — у меня мама японка, а папа приезжал в Японию из Союза. Он инженер, он строил в Японии атомную электростанцию… или плотину… в общем, я не знаю, но теперь я в Москве живу вместе с родителями. У меня быстро получилось выучить язык, а маме по-прежнему трудно.

— Твой папа физтех заканчивал? — ввернул Степан, его заинтересовал папа-инженер, возможно, ядерщик или, лучше того, электронщик, да еще и выездной в капстрану.

— Так ты его знаешь? Про него статьи в газетах иногда бывают…

«На ловца и зверь бежит! — подумал про себя господин Кротов. — Вот кому я продам свой айфон со всеми содержащимися в нем технологиями будущего. Инженер и пионер — это страшная сила, это даже посильнее, чем галантерейщик и кардинал. Может, с Зиминым еще меня по новой сведет».

Возможно, ради знакомства с таким папой кто-то мог бы и приударить за дочкой, но господин Кротов не считал это необходимым. В кармане у него были уникальные технологии, а еще важнее было то, что хранилось у него в голове. Стоит ему начать разговаривать с серьезными людьми, как те сразу поймут, что с ними говорит не школьник, а человек, который прекрасно знает, как вывести компанию на первичное размещение минимум в Лондоне.

Поэтому господин Кротов пока развлекался и беседовал с Мику о японской культуре, из которой он больше всего уважал кухню. Конечно, господин Кротов знал и светский минимум в искусстве: Басё, Хокусай, один из Мураками (их господин Кротов путал), картина с волной, несколько хокку. Но его познания в рыбе, которую Степан называл по-японски, в чае и японских сладостях произвели на Мику куда большее впечатление, она даже задумалась, замечталась и перестала так тараторить, пирожное моти и шоколад нама занимали в ее сердце не меньшее место, чем они занимали в сердце господина Кротова, гурмана, обжоры и сибарита.

— Стив, а ты давно Алису знаешь? — спросила Мику уже как-то расслабленно и по-домашнему, а Степан усмехнулся про себя и решил ответить двусмысленно, нечего тут Алисе изображать из себя поговорку «то мать родная, то вилы в бок».

— Да ты представляешь, как мы вчера друг другу обрадовались! До полуночи просидели, — откровенно сказал Степан, и в его словах не было ни грамма лжи, а уж как их переиначит людская молва — это пусть у Алисы голова болит. — Оча о аригато, вчера тебя не хватало.

— Вот откуда ты столько японских слов знаешь? — рассмеялась Мику, наверняка Степан выговаривал их не очень правильно, но его это не смущало, он несколько языков знал (японский не знал, на самом деле) и давно понял, что главное на иностранном языке — простота и чтобы тебя поняли.

— Я даже такое японское слово знаю, которое ты, может, и не знаешь.

— Ну скажи, — решила рискнуть Мику, добропорядочный Степан был не похож на парня, который станет девушке говорить какие ругательства или похабщину.

— Цундере, — сказал Степан, и Мику звонко рассмеялась в ответ. — Ну, как переводится?

— Алиса.

И вот тут Степана буквально скрутило от хохота.

— Ну что ты погораешь? — спросила Мику, смеясь вместе с ним. — Ты же давно ее знаешь.

— Потому и погораю, что в самую точку.

Но ты, конечно, совсем другое хотел услышать:

О том, к примеру, что я читаю тебя в газетах,

И что мне нравится, как ты думаешь, как ты пишешь,

Что сохранила записки мальчика на манжетах...

(с) Зоя Ященко

На ужин Степан пришел вместе с Мику, и почти сразу же, стоило им сесть за стол, рядом появилась Ульянка, принеся с собой что-то, похожее на свиной стейк с жареной картошкой, хотя на раздаче по-прежнему была только котлета с пюре.

— На, голодающий организм, — сказала Ульянка, ставя тарелку перед Степаном, за помощь с конфетами она была признательна, а в долгу Ульянка не оставалась, независимо от того, шла ли речь о розыгрышах или о помощи.

— Окей, меняемся, — тут же согласился Степан и отдал Ульянке свою тарелку. — Садись с нами, флибустьер, — и Степан пригласительно хлопнул по стулу рядом с собой своей широкой ладонью.

Мику Степан только что усадил напротив, смутив ее комплиментом о том, что лучший вид за ужином — вид на красивую женщину, господин Кротов любил и умел хорошо пожить.

Ульянка села рядом со Степаном как-то нерешительно, ей и хотелось его еще порасспрашивать, еще во что-нибудь его вовлечь, со Степаном было интересно, но Степан видел, что что-то ей мешает.

— Погоди, я Алису позову, — наконец решилась Ульянка и убежала к Алисе, которая сидела у стены за пустым столом.

Степан заглянул под свиной стейк на предмет отсутствия снизу сороконожек да и налег на свининку под аккомпанемент «радио Мику» — господин Кротов, по природе спокойный и молчаливый, обладал ангельским терпением по отношению к беспрестанно говорящим людям, и только его жена знала, что он использует таких персонажей как белковое радио и слушает интересные «радиопередачи» в их исполнении, а остальное пропускает мимо ушей.

Ульянка в своих уговорах потерпела неудачу и вернулась к Степану, а господин Кротов, конечно, полагал, что дураков жизнь учить должна, и если Алисе так захотелось посидеть в одиночестве — то пусть посидит, пока не надоест. Вот только пришло ему почему-то в голову, что одиночество для Алисы может и не быть редким и поучительным опытом. Может, по своей вине или по чужой, но уже нередко Алиса оставалась одна.

— Погоди, сейчас урегулируем, — пообещал Степан, доев на всякий случай мясо. — Если что, меняю булку на пюре, — на это Ульянка немного надулась, она-то думала стащить у Степана булку просто так, а он еще и телепат!

— Ну чего ты? — спросил Степан, подсаживаясь к Алисе. — На что надулась, кто обидел? Иди к нам.

— Не многовато для тебя женского общества?

— Боишься, что у меня непроизвольно отрастут бантики?

Но Алиса сейчас не хотела смеяться над шутками Степана, хоть ее щекочи — этого, конечно, Степан делать не стал. Детей у Степана Кротова в его времени не было, но отцом он был бы хорошим и опыт работы с подростками имел: в память об университетских денечках господин Кротов по возможности каждый год ездил на выездную школу МГУ для талантливых подростков, и его обширная фигура и добродушная улыбка порой привлекали к нему подростковую откровенность. Старшеклассникам и старшеклассницам часто хочется поговорить о значительном, им льстит отношение взрослых к ним как к равным, а, может, и эффект незнакомца иногда сказывался, так что многое в своей жизни господин Кротов уже услышал, даже помогал иногда, вернувшись с выездной школы, а чаще и задушевного разговора хватало.

— Нам тебя не хватает, — доверительно сказал Степан. — И мне, и Ульянке. Да и Мику тоже — когда вы обе ушли тогда, она все про тебя спрашивала.

Встал с места Степан уже с подносом Алисы, и сначала она этого не поняла, а потом бросилась вдогонку, но Степан уже поставил ее поднос перед пустым местом за своим столом, а Мику переключила свою говорливость на Алису, потому что Ульянка ее совсем не слушала, только отмахивалась.

— А вы со Стивом давно друг друга знаете? Он говорил, что вчера так тебе обрадовался, наговориться с тобой до ночи не мог. Вы раньше в одном классе учились? Или жили по соседству?

Степан тем временем закинулся остатками своего и Ульянкиного пюре и понял по выражению лица Алисы, что пора линять.

В обычной жизни Степан Кротов никогда не был тем человеком, которого можно отправить за чем-то сбегать. В молодости от подобных просьб он по лени ускользал и отговаривался, а потом господин Кротов разжирел и забронзовел, и никому бы уже в голову не пришло предложить ему, скажем, сбегать за колодой карт.

Но на этот раз на подобное предложение Ольги Степан откликнулся — Алисе надо было дать время переварить свой новый статус его давней сердечной подруги, чтобы она не кидалась на него за разъяснениями, а то и с тумаками.

Компания Слави, которая вызвалась отправиться с ним искать в домике вожатой колоду карт, несколько примирила Степана с необходимостью за ними идти — если говорить об эстетической стороне, то с этим лагерем его примиряли только природа и девушки, на все остальное господин Кротов, считавший Хилтон за фигню, а Валдорф-Асторию — за «нормальненько», смотрел порой почти через силу.

— Ну что, ключик к Ульянке подобрал? — улыбаясь, спросила Славя.

— Да она хорошая девчонка, — с удовольствием ответил Степан. — И ключик подобрать несложно — только какой, я умолчу.

— Да понятно какой, — рассмеялась Славя. — Будешь хулиганить вместе с ней, как мальчишка, а ей будет лестно, что вместе с ней взрослый парень носится.

Славя во многом была права, да Степан Кротов и сам от себя не ожидал, что будет участвовать в краже конфет вместе с тринадцатилетней, или сколько ей там, девчонкой. А с другой стороны, у господина Кротова ведь могла бы быть такая же дочурка — например, если бы они с Катей решили сделать дочке американский паспорт, родив ее в Атланте, пока Степан получал там МВА. Ну, не такая же, конечно: Степан и Катя были русые и голубоглазые, по характеру флегматичные — но Степан с дочкой бы возился, в чем-то потакал, иногда был бы товарищем по играм. А могло бы и совсем по-другому быть: вот не поехал бы Степан еще на первом курсе в Бауманку играть в волейбол, не познакомился бы с Катей, а записался бы вместо этого в факультетский КВН — помнит Степан такую веселую энергичную девчонку на курс его старше, она, вроде бы, тоже была рыжая… Конечно, где Степан Кротов, такой, какой он есть, а где жрущий кучу его времени бестолковый КВН — да и на судьбу Степан никогда не жаловался, прожил как хотел, на зависть многим. Но иногда, конечно, задумывался о дорогах, которые мы выбираем, особенно последние годы, когда все свои выборы уже сделал, и по другим дорогам ему пройти уже было не суждено.

— Ты о чем задумался так глубоко? — спросила Славя, она уже за картами успела сбегать, они в ее домике оказались, а не в домике вожатой, и Степан сквозь свои мысли все же не смог это не отметить и даже, кажется, назвал Славю хозяйкой лагеря: и ключи от столовой у нее хранятся, и единственная на весь лагерь колода карт…

— Я думаю, Славя, что у нас сейчас время в жизни нервное, но все-таки самое лучшее, — откровенно сказал Степан. — Иногда даже страшно выбирать свое будущее: профессию, место жительства, супруга — и, пока выбираешь, думаешь в основном, получится ли то, что хотел, вытянешь ли до цели, которую себе поставил. Но будущее у нас есть, есть мечта, есть надежда на ее исполнение. А потом с нашими выборами нам придется жить — многое выбранное переиграть уже нельзя. И даже если мечта сбудется, простор нашего будущего станет куда уже. Помнишь, как у Стругачей в «Понедельнике» было: «Быть обреченным даже на любовь самой славной девушки в мире, на интереснейшее кругосветное путешествие и на поездку в Китежград (куда я, кстати, рвался уже три месяца) тоже, оказывается, может быть крайне неприятно».

— Ты как-то странно это говоришь, — чуть озадаченно сказала Славя. — Как-то устало и с горечью, словно ты намного старше и будущего у тебя уже нет.

— У меня как раз есть, — энергично ответил Степан, он искал в своей новой, резко изменившейся жизни плюсы, и он их нашел, его вообще трудно было надолго озадачить или огорчить.

Тем временем они вдвоем дошли до крыльца столовой, в которой и должен был происходить пионерский карточный турнир по каким-то особенным правилам, придуманным пареньком из кружка юного техника. На крыльце уже не было ни вожатой, ни пионеров из других отрядов, а стояла только Алиса, поджидавшая Степана.

— Ты давай проходи, — не слишком дружелюбно предложила Славе Алиса. — Мне тут с моим «другом детства» поговорить надо.

— Поддерживаешь нашу легенду? — весело сказал Степан, когда Славя уже поднялась на крыльцо. В словах Алисы «друг детства» было немало ядовитого сарказма, но кто знает, могут вполне принять за чистую монету или просто списать сарказм на еще одно проявление ее ершистого и вздорного характера.

— Нет! Думаю, что с тобой сделать за то, что ты про меня болтаешь!

— Ты не очень-то зверствуй, а то могу и по заднице шлепнуть. Мне можно, как другу детства.

За такое намерение, конечно, Степану могло и перепасть, но у Алисы загорелись глаза, ее слова Степана навели на мысль, как ему отплатить, пока весь лагерь не узнал, что вчера они просидели до полуночи. И ведь она почти уверилась, что он от души, а он просто чтобы похвастаться!

— Завтра же всем расскажу, что ты ко мне приставал! — заявила Алиса.

Она, конечно, не особо надеялась, что Степан испугается, была готова к тому, что он разозлится, а вот к тому, что он крепко ее обнимет, шагнув вперед, Алиса была не готова.

— Очень обидно, когда такие слухи про тебя идут незаслуженно, — пояснил Степан свое возмутительное поведение. — Так что я собираюсь заслужить.

Шок от наглости Степана у Алисы продолжался недолго, и она попыталась влепить Степану пощечину, но обнаружила, что ее руки он тоже прижал, и вообще держал ее бережно, но крепко, и даже голову ее уже подхватил под затылок, как будто вот сейчас…

«Ну что ты как нецелованная», — хотел нахально сказать Степан, но тут ему пришло в голову, что, может быть, и действительно он нецелованную девушку держит в руках, и стало ему за свое поведение немного совестно, так что Алису он осторожно отпустил, так, чтобы от своей совестливости не пострадать.

— Если проиграешь мне сейчас в карты, обязательно расскажу, — предупредила Алиса. — Спорим, что обыграю тебя?

Но прозвучало это не слишком задиристо, словно Алиса на самом деле предлагала Степану быть молодцом и у нее выиграть, чтобы она могла найти повод о произошедшем смолчать.

Потрепанную колоду карт Славя сразу отдала Степану, раз уж посылали за картами его, а она только вызвалась помочь. И это обстоятельство вселяло в Степана уверенность, что у Алисы он выиграет, пусть даже жребий развел их по разные стороны сетки, и встретиться они могли только в финале. Степан слушал правила странной игры, похожей на покер, но в которой игроки должны были обмениваться картами, и тасовал карты, поворачивая их то рубашкой, то лицом вниз. Одна карта была надорвана, на другой был замят угол, у третьей вообще не было угла — Степан все это запоминал, такую колоду и крапить не надо было, она уже крапленая.

Чтобы порассматривать карты подольше, Степан спросил про то, какие будут призы победителям, и Ульянка, сама того не зная, отлично ему подыграла, громко начав эти призы требовать и возмущаться тому, что о призах никто не подумал — кроме Степана, у которого их нет! Потом участников оказалось семь человек — негостеприимные пионеры побежали искать библиотекаршу Женю, вместо того чтобы пригласить восьмой вожатую, и Степан еще минут десять поразглядывал карты.

Идея играть навылет один на один Степану не нравилась, это только все затягивало, вполне можно было посадить за стол четверых, раз уж колода на всех одна. Но спорить Степан не стал, просто стоял и приглядывался к тому, как остальные ведут себя за столом, ну и к колоде приглядывался, когда открывали карты — не так уж много он успел запомнить.

По жребию в первом круге Степан играл с Леной, и ему показалось, что она даже не пытается у него выиграть. Зато во втором круге Ульянка у Степана выиграть очень даже пыталась — для начала она предложила изменить правила и отдавать друг другу карту по своему выбору, а не пытаться вытянуть ее у соперника. Так играть было уж совсем на удачу, потому что понятно, что никто выпавшую ему в первоначальной раздаче комбинацию добровольно не разобьет, но Степан глянул в свои карты, присмотрелся к рубашке карт Ульянки и прикинул, что никаких сильных комбинаций у Ульянки вроде бы нет, если только ей случайно не попало в руки каре из восьмерок или стрит от пиковой шестерки. Так оно все и вышло, у Ульянки была пара девяток, у Степана — три дамы, но на этом дело не закончилось: Ульянка надулась и требовала переигровки.

— А то я всем расскажу, как вы с Алисой только что обнимались и чуть не поцеловались, — шепнула Ульянка Степану, перегнувшись через стол — точнее, с ее ростом ей пришлось на стол встать коленкой.

— Не играй с огнем, Ульяна, — тихо, но строго сказал Степан, сильно захватив ее футболку на плече, так что Ульянка даже головой двинуть не смогла. — Я могу с тобой по дружбе сыграть и еще, но ты эту дружбу не порть.

Поскольку выходка Ульянки привлекла всеобщее внимание, играли они уже по тем же правилам, что и все остальные — вернее, вся игра свелась к тому, что Степан заприметил у Ульянки пару тузов и одного из них попытался стащить, и так они эту карту до конца игры и перетягивали, да и в результате Степан, который галантно отдавал дамам первый выбор, а себе оставлял последний, оставил Ульянку без одного из тузов.

Ульянка снова надулась и отошла в сторону, они со Степаном уступили место за столом Славе и Алисе, и Степан тут же присел на корточки рядом с Ульянкой.

— Не обижайся, Уль, — примирительно сказал Степан. — Мне просто надо выиграть у Алисы.

— Ты бы так сразу и сказал, — упрекнула его Ульянка. — Я-то думала, что ты собрался меня на призы обжулить.

— Да я тебе их отдам, если они будут, — отмахнулся Степан. — А Алису не выдавай, не надо.

— А я и не собиралась, я просто так сказала, — хитро улыбнулась Ульянка, но тут пришла очередь Степана возвращаться за игорный стол.

Если второй круг Степан проговорил с Ульянкой, то в первом круге он заметил, что Алиса играет азартно, словно старается до него добраться — и это ей удалось. Да и карта ей теперь пришла хорошая, если бы Степан не знал, какая, то проиграл бы — он сначала вытянул у Алисы вальта, превратив свою пару в тройку, а потом последним ходом разбил ее трех королей, и с тройкой против двух пар выиграл.

— Проспорила, солнышко, не обижайся, — весело сказал Степан и ушел, он свое дело сделал и не стал гадать, произвел ли он впечатление или разозлил.

Из всех видов спорта господин Кротов предпочитал плавание: с его весом бег серьезно угрожал коленям, и даже при отжиманиях у него напрягались локти, а господин Кротов давно перестал испытывать свой организм на прочность. Осознав несколько лет назад, что здоровье надо поддерживать и что возможность свободно двигаться ему в его возрасте придется покупать постоянной активностью, господин Кротов велел выстроить рядом со своим особняком крытый павильон с длинным бассейном и стал накручивать там сначала по километру, а потом и по два каждые три-четыре дня. Крупное и сильное тело господина Кротова, созданное для тяжелой физической работы, а не для сидения напротив монитора, физические нагрузки приняло с охотой, и плавание господину Кротову полюбилось даже больше, чем в молодости, когда он частенько заплывал куда-нибудь, где его ждали одни проблемы.

Поэтому и завершение первых суток в пионерлагере Степан Кротов решил отметить спокойным заплывом в реке, на берегу которой лагерь стоял — выйдя из душной столовой, Степан прошел через вечерний лес, сбросил на берегу рубашку и шорты и потихоньку вошел в холодную по сравнению с его бассейном воду. Вспомнилась Степану его милая нежная Катенька, которая в воде всегда жаловалась на холод и плавала только в тропических широтах — в молодости, в студенческие годы, они и в Черном море плавали, выбирать им было не из чего, а потом Степан резко пошел в гору, и отдыхали они уже на Красном море, потом и во Флориду из Москвы летали, полюбив Флориду еще во время его учебы в Атланте, и на Мальдивы, и на Гавайи — это уже первым классом были перелеты. Катя Кротова к хорошему быстро привыкла и теперь даже вода в личном бассейне Кротовых казалась ей холодной...

От снова всплывшей в душе горечи, от боли непреодолимой разлуки Степан начал месить речную воду слишком сильно, он плыл изо всех сил, пока не стало кончаться дыхание, и только тогда вытянулся на воде и пошел работать руками ритмично и экономно, радуясь тому, что хотя бы вдоль берега рванул в сердцах, а не от берега на стремнину.

Выйдя на крейсерскую скорость, Степан почти сразу же заметил девичью фигурку, сидящую на пляже, и даже догадался, кто его поджидает, но плыть к берегу не спешил, пока не отработал заданный себе урок. Если он нужен, его дождутся, так Степан Кротов рассуждал всегда. А если не нужен, то и черт бы с ними.

Алиса, конечно, не стала бы дожидаться Степана на берегу, но его нежелание вылезать подсказало ей, что он, скорее всего, купается голышом, и она собиралась Степана посмущать и подержать его подольше в холодной речке. Так что Алиса была разочарована, когда Степан наконец поплыл к берегу и вышел из воды в мокрых трусах, а Степан это разочарование подметил и истолковал его совершенно определенным образом.

— Хорошо плаваешь, — дружелюбно сказала Алиса, думая про себя, как бы еще Степана огорошить.

— Да куда мне, — так же мирно ответил Степан, распушать перья он уже повода не видел, раз к нему приходят за такими видами, скорее наоборот, задумывался, надо ли оно ему. — Утопить меня сложно, это да.

Алиса тем временем придумала очередной розыгрыш и вскочила с песка вместе с одеждой Степана.

— Раньше надо было, — беззлобно сказал Степан, ему бежать вдогонку было лениво, все равно догонит — ноги у него намного длиннее и сильнее, чем у девчонки. — Ведь погоню же тебя, и чем это кончится? Картина маслом: Двачевская бежит по ночному лагерю с мужскими шортами в руках. Нужна тебе такая репутация? Уверен, что нет.

— А слабо до острова доплыть? — спросила Алиса, она соображала быстро и хорошо перестраивалась под ситуацию, и Степан это отметил. — Тогда отдам тебе твои шмотки.

Степан глянул на, казалось бы, близкий остров, и опыт многих лет и неоднократных подобных заплывов сразу же подсказал ему, что на воде все расстояния кажутся намного короче и что до острова на самом деле довольно далеко, метров триста как минимум.

— Неее, — лениво сказал Степан. — Лучше я тебя по лагерю погоняю, меньше напрягаться.

— А на спор? Спорим, что я быстрее тебя доплыву до острова?

— Битому неймется? Так-то я за любой кипиш, кроме голодовки.

Алиса быстро сбросила рубашку и юбочку, под которыми оказалось яркое оранжевое бикини, и вбежала в воду, а Степан вошел обратно в реку с ленцой, даже понаблюдал за тем, как Алиса стартует, занырнув под воду.

— Левее бери, течением утащит! — посоветовал Степан вслед, он первым делом на открытой воде прикидывал такие вещи, только при свете луны не мог теперь заметить, можно ли от течения спрятаться за остров. Поэтому посоветовал он консервативно, чтобы Алисе точно не пришлось бороться с течением почти на середине реки, когда ее протащит мимо острова.

Вряд ли Алиса послушалась доброго совета, она начала очень резво, к половине пути серьезно Степана обогнала и только тогда осмотрелась и почувствовала течение. Нужно было беречь силы, да и дыхание у нее уже стало перехватывать, поэтому на второй половине дистанции ситуация поменялась, и метрах в тридцати от острова Алиса обернулась и увидела, как на нее накатывает мерно дышащий Степан. Алиса снова поплыла к острову изо всех сил и все же приплыла первой, ободрав на мелководье ногу и уцепившись за высокий берег, на который не сразу смогла выбраться.

— Я выиграла! — крикнула Алиса Степану, который издалека еще присмотрел более пологое место и уже стоял на берегу как ни в чем не бывало.

— Я зато даже не запыхался, — с усмешкой ответил Степан. — А тебе еще обратно плыть.

Это была неплохая подколка, и Алиса тут же вылезла на берег, стараясь делать вид, что такой заплыв ей тоже дался легко.

— Что тут на острове, за чем плыли? — поинтересовался Степан, он все-таки человек был прагматичный и основательный, даже то, что он ввязался в авантюру с участием полуголой пионерки, его поведение мало изменило. Давно знавшие Степана университетские друзья, с которыми он пару раз в студенческие годы ходил в поход, сказали бы сейчас, что Кротов ищет пастбище: на стоянках в походе Степан методично обирал и ел лесные ягоды, от черники до морошки, так что под конец похода никто и не спрашивал, куда пропал Кротов, все знали, что «Кротов пасется».

Судьба и на этот раз была благосклонна к Степану Кротову и привела его на пажити злачные: Алиса припомнила, что на острове всегда бывает много земляники, и сейчас землянике, наверно, пришла пора. Но в темноте и босиком Степан заходить в лес не стал; они с Алисой обошли остров кругом, словно первооткрыватели, и только в конце пути Степан пригляделся к берегу, с которого они приплыли, и весело фыркнул.

— Блин, Двачевская, там же лодки были! — с дружеским упреком сказал Степан, совместное приключение отнюдь не настроило его по отношению к Алисе на романтический лад, он, напротив, стал временно относиться к ней как к пацану. — Выглядим сейчас как два баклана.

Такой подход, конечно, характеризовал Степана Кротова как человека рассудительного и добропорядочного, и к своей роли старшего Степан отнесся так же ответственно.

— Против течения не плыви, — велел Степан Алисе, когда они собрались плыть обратно, — если снесет нас дальше по берегу — ну пусть сносит, отмели там вон какие широкие. Дойдем по берегу, это полегче будет, чем против течения выгребать.

На обратном пути у Алисы уже не было ни сил, ни желания гоняться со Степаном — она устала и замерзла, обратная дорога казалась ей куда длиннее, течение действительно хорошо сносило их в сторону от лагеря, а потом и луна зашла за тучи, и сделалось совсем темно и даже страшно, в голову ей полезли всякие мысли о том, не живет ли тут в реке какой сом или осетр, способный проглотить человека, не возникают ли ни с того, ни с сего водовороты, в которые можно вплыть ночью словно с завязанными глазами… А потом Алиса испуганно вскрикнула: пока она думала о воображаемых бедах, подкралась беда настоящая.

— Что там? — спросил Степан, он держался рядом и в принципе и до этого чувствовал, что приключение еще не кончилось и что надо ходить опасно.

— У меня ногу сводит!

— Ступню или икру? — голос Степана казался Алисе неестественно спокойным, она даже злиться на него стала, что ему как будто все пофигу.

— Икру! Под коленкой! Ой!

— На спину перевернись, — посоветовал Степан, Алиса его скорее слышала в темноте и чувствовала по движению воды, чем видела.

Совет был разумный, но воспользоваться им Алиса не сумела: как только она попыталась перевернуться и двинула ногой, судорога скрутила ей ногу еще сильнее, так что она снова вскрикнула и вцепилась в Степана, уже почти бессознательно и практически в панике.

— Не впивайся ты ногтями, чем это тебе поможет? — вздохнул Степан в темноте, а потом его плечи стали выскальзывать у Алисы из рук.

— Не уходи! — отчаянно крикнула Алиса, ей действительно было страшно, и от этого она не могла держаться на воде.

— Да куда я денусь, — все так же спокойно ответил Степан. — Мне просто к берегу лицом надо, я не спинист. Не паникуй, не утонешь ты. Вытащу.

Так же спокойно, словно он собирался подсадить ее и помочь ей перелезть через забор в сад за чужими яблоками, Степан помог Алисе устроиться у него на спине.

— Вбок немного сдвинься, чтобы моим ногам не мешать, — велел Степан. — Какая нога у тебя болит?

— Левая.

— Ну вот вправо двигайся, и правой ногой помогай себе лежать на воде. А на левой пальцы вверх тяни, словно на пяточки становишься.

До берега было еще метров сто, и Степан медленно поплыл к берегу брассом, раздвигая воду руками. Дышал он уже намного тяжелее, плыть ему было неудобно, ноги работали только вполсилы, а корпус и вовсе не участвовал. Но Степан спокойно и методично делал свою работу. Через минуты полторы Алиса пришла в себя, тоже попыталась плыть и ойкнула: судорога снова заявила о своем присутствии.

— Не сбивай меня с ритма, — выдохнул Степан. — Просто держись за меня. Я нас вытащу.

Так они доплыли почти до самого берега, где Алиса попыталась нащупать ногами дно с тем же результатом: стоило ей вытянуть ноги в попытках зацепиться за дно хоть мысочками, как судорога снова скрутила ей ту же левую ногу, а Степан коротко ругнулся, сгреб Алису правой рукой и одной левой подгреб поближе к берегу.

Пару минут они стояли в воде по пояс, и Степан поглядывал, далеко ли их унесло от пляжа, благо луна снова показалась на небе, а потом вдвоем вышли на узкую полосу песка вдоль воды. И здесь обнаружилось, что судорога не прошла для Алисы бесследно: мышца на ноге сильно болела, и идти было больно. А Степан только усмехнулся и подхватил Алису на руки.

Нести Алису Степану понравилось: она была легонькая, удобно обхватила его за шею, и кожа у нее была гладкая и нежная, никаких веснушек и оспин, несмотря на рыжие волосы. Степан был по натуре стайер, медлительный, но здоровенный и выносливый мужик, и к семнадцати годам, на которые он сейчас себя физически ощущал, он уже начинал входить в свою настоящую силу. Ни намотанные по воде километра полтора, ни неожиданное участие в спасении на водах Степана не обессилили, молодое тело просило приключений — оно их получило.

В пионерлагере никто и не подумал бы так подхватить Алису на руки: она бы любому дала по шее и за меньшее. Но, во-первых, Степан уже сегодня вечером распускал руки и по шее от Алисы не получил. А во-вторых, Алиса привыкла в воде держаться за Степана и позволять себя везти, так что и на суше ей не пришло в голову возмущаться. Напротив, она подумала, будто обернувшись на только что прошедшее и закончившееся, что Степан ее спас. Спас всерьез, без фигуральных выражений: без него она бы, скорее всего, утонула. Это было и страшно, и странно: ведь Алиса никогда не думала, что кто-то может за нее вступиться, кроме нее самой.

Если бы Степан услышал ее мысли, он бы удивился и развел руками — а какие еще у него были варианты? Степан был из крепкой любящей семьи, где все родственники ладили друг с другом, он с детства привык к тому, что оступившемуся нужно подставить плечо, голодного накормить, попавшего в беду — выручать любой ценой. Это ведь естественное человеческое стремление — помочь и поддержать, в трудные моменты люди только сбиваются ближе друг к другу и никто никого не бросает.

— Ты не солнышко, Степа, всех не обогреешь, — говорила мама Степану, когда ему было столько же, на сколько он выглядел сейчас. Тогда за окном были жестокие 90ые годы, и мама боялась, что она вырастила слишком хорошего для таких времен человека. И жизнь постепенно убеждала Степана, что мама права, но тот край, где всегда светит солнце и каждый каждому брат, у Степана остался, просто с годами этот край все сжимался, как шагреневая кожа. Степан женился на девочке из такой же хорошей семьи, у Степана было несколько старинных друзей, и его волшебный мир любви и братства теперь защищали высокий забор элитного поселка и приобретенное Степаном положение в обществе. Сорокалетний Степан Кротов, защищая свой мир, стал строг и черств, чужим он ничего не спускал, незнакомых к себе не подпускал, окружающим людям цену знал — но вот остались в нем смолоду базовые рефлексы, из-за которых и вариантов не было рассуждать, утопит его в панике Алиса или не утопит. Его, конечно, трудно было утопить, это он о себе сказал правильно, да и Алиса оказалась девушкой с крепким характером, в беде не теряющей голову.

Детство Алисы было не таким простым, как у Степана, и ей было непривычно еще и от того, что вот бывает же так, когда чего-то достаточно, что-то настолько в избытке, что люди могут это щедро дарить, не считаясь, не жалуясь и не ворча, просто нипочему. У матери никогда не хватало на Алису ни времени, ни сил, ни денег — что ни попроси, мать начинала ругаться, и Алиса еще до школы отвыкла обижаться, просто приняла, что ей никто ничего не даст просто так, что любой подарок от родственников будет с поучением, с условием, чтобы она не сломала и вообще была хорошей девочкой, а то и не стоило бы дарить. Догадаться, что «быть хорошей девочкой» все равно не поможет, у Алисы хватило ума, но эта догадка только укрепила ее в убеждении, что ничего хорошего от людей ждать незачем.

А Степан теперь все нес и нес ее на руках, шумно дыша и шлепая по воде у песчаного берега, силы у него, похоже, были бесконечные, он нес ее просто потому, что ему не хотелось, чтобы ей было больно идти, и в этом естественном для Степана поступке для Алисы было маленькое чудо и вернувшееся детство — вернувшееся таким, каким ему полагалось быть.

— Не устал? — тихо спросила Алиса, она теперь совсем не такая была, как в лагере, она была мягкая и тихая, а Степан только фыркнул в ответ. — Ну что смешного?

— Просто припомнил одну забавную историю, — пояснил Степан. — Как бы ее рассказать покороче…

Говорил Степан прерывисто, чтобы не сбить дыхание, и каждая фраза его рассказа от этого становилась значительной и повисала в ночной тишине.

— В Библии есть история человека по имени Иов. На самом деле, целая книга, книга Иова. Там, если коротко, суть в том, что с Иовом случилась беда, и к нему пришли друзья, которые говорили ему, что он сам виноват. Не в том смысле, что он где-то ошибся или что-то одно сделал неправильно, а просто они были убеждены, что беды даны нам Богом в наказание, и с хорошим человеком ничего плохого случиться не может. Если с тобой что-то случилось — то ты плохой, грешный, вот тебя Бог и наказал.

Степан глянул на Алису краем глаза, как она прижалась щекой к его плечу и как погрустнела, все прекрасно понимая и не по-пионерски сочувствуя библейскому Иову, — и понял, что снова попал в сердечко, что-то у него это последнее время получается слишком хорошо.

— А Иов знал, что он не виноват, что он не делал зла, и Иов отвечал не столько друзьям, сколько говорил к Богу. Он говорил о том, что мало доброго в том человеке, кто делает добро, чтобы Бог ему тут же отплатил или хотя бы не карал, — и потому есть смысл в том, что добро в жизни часто оказывается невознагражденным, а зло — неотмщенным. И еще он жаловался на Бога, звал Его на суд, чтобы отстоять свою правоту и показать, что невиновен. И вот в конце Бог пришел к Иову, не стал отсиживаться на небе и согласился, что Иов вправе предъявить Ему претензии. Но Бог не оправдывался, а просто рассказал Иову о мире, в котором много загадочного и все же прекрасного. И вот как раз там, в конце, есть момент, когда Бог восхваляет одно животное как венец Своего творения: «Ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья; это — верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой».

— В общем, довольно забавно, что венцом творения в книге Иова оказывается бегемот, а не человек. И также забавно, что в такой отчаянной ситуации, в какой был Иов, в ответ на такие серьезные вопросы, про которые философы целые тома пишут на тему теодицеи — в этот момент Бог рассказал Иову про то, как прекрасен бегемот.

— А обратил я внимание на все это, когда одна женщина рассказала, как она спасается, когда совсем невмоготу. Женщина она верующая, она даже посидела за свою веру — не так давно, кстати. И вот она говорила: «Когда у меня уже совсем сил не остается и я уже даже молиться не могу, я сажусь и говорю: «Господи, просто побудь рядом — и расскажи мне про бегемота»».

Под этот необычный для такой ситуации рассказ Степан почти донес Алису до пляжа пионерлагеря, даже уже заприметил на песке одежду — свою и Алисы.

— «Ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья», — повторил Степан. — Так что нет, я совсем не устал. Можешь считать, что Господь послал тебе на выручку бегемота — и тот теперь тебя катает.

— А что потом было с теми, кто говорил Иову, что он сам виноват? — как-то доверчиво спросила Алиса.

— Ну, Бог заявил им, что и знать их не хочет и что простит их, только если за них заступится Иов. И Иов их все же простил и за них перед Богом заступился — наверное, пожалел людей, которые так боятся, что с ними что-нибудь случится, что начинают выдумывать, будто неприятности случаются только у плохих людей, которые сами виноваты, а они-то вот хорошие, и с ними все будет хорошо. Я не знаю, замечала ли ты, что те, кто считает, будто другие сами во всем виноваты, — те, кто так считает, и сами постоянно чего-то боятся, уверенности в том, что с ними, хорошими, ничего не случится, у них нет.

— А ты не боишься? — спросила Алиса, когда Степан донес ее до их одежды и поставил на песок. — Я ведь тебя там утопить могла. Не боялся тогда?

А Степан чувствовал себя в этот момент молодым и чистым, все-таки за этот вечер он сделал много хорошего и даже в заслугу себе это не поставил. Вот таким он был в семнадцать: сильным, добрым, уверенным в себе и в друзьях.

— Я ничего не боюсь, — с улыбкой ответил Степан. — Я бегемот.

Непосредственно в эту же форточку ветер влетает,

Называвшийся в разных местах то муссон, то пассат.

Он влетает и с явной усмешкою письма читает,

Не отправленные, потому что пропал адресат.

(с) Визбор

Господин Кротов взял в руки лежавший перед ним странно постаревший айфон последней модели и посмотрел на экран — экран оставался темным, хотя господин Кротов и полагал наиболее вероятным, что перед ним двойник его айфона, прибывший из прошлого своим ходом, то есть пролежавший у Алисы больше тридцати лет.

Экран, которого коснулся господин Кротов, запросил шестизначный пароль, Кротов взглянул на Алису и встретился со знакомым ему вызывающим взглядом, словно Алиса брала его на слабо или предлагала поспорить, что он не подберет к этому айфону пароль.

— 061987, — набрал господин Кротов, — июнь 1987 года.

— Близко, но не попал, — пояснила Алиса.

— Слушай, скажи, какого числа я там появился, — попросил господин Кротов. — Кажется, было воскресенье, а в среду и в четверг было полнолуние. Я могу лунный календарь нагуглить, но зачем время терять.

— Седьмого.

Добраться до господина Кротова оказалось нелегко, особенно сделать так, чтобы словно случайно встретиться, и не для того Алиса этим озаботилась, чтобы господина Кротова смутить и нарушить его устоявшуюся жизнь или чтобы в себе разбередить чувства тридцатилетней давности. Но так много она в свое время о Степане думала, так часто его вспоминала, так многому, казалось, у него научилась — ведь не только в пионерлагере это было, и десять лет, и двадцать лет спустя всплывали в памяти сказанные Степаном слова, прочитанные им стихи, его манера думать и смотреть на жизнь. Нужно ей было почему-то теперь узнать, выдумала ли она еще девочкой своего Степана — умного, глубокого, интересного, — вела ли она на самом деле все эти годы разговор с самой собой или на самом деле его вспоминала.

И вот теперь встреча приносила плоды — Алиса уже убедилась, что Кротов действительно умный. Многое замечает, запоминает, быстро соображает — Кротов не просто коммерс или хапуга, у Кротова недаром университетский диплом. Может, и миллионы свои Кротов заработал именно своим умом.

Господин Кротов тем временем подмигнул Алисе и набрал на экране 120687, двенадцатого июня 1987 года.

— Это банально, Степа, — усмехнулась Алиса. — Спасибо, конечно, что помнишь, но это твой телефон, а не мой. Вряд ли ты сорокалетний той ночью узнал что-то новое.

— Это твой телефон, Алечка, я его тебе отдал, — не согласился Степан. — И сказал тебе его Зимину продать за долю в будущей компании. Ты бы всю жизнь себе обеспечила.

— Черт с ними, с акциями, не мое это, — махнула рукой Алиса. — Единственное же было, что от тебя осталось… Фоточки наши, Ульянка у тебя на коленях, мы с тобой в обнимку… Ты лучше вспомни, что у тебя тогда хорошего было.

У господина Кротова были еще две версии: восьмое, когда он Алису спас, и четырнадцатое, когда он домой вернулся, — но раз «тогда», то, значит, восьмое — господин Кротов ввел на экране 080687 и не ошибся.

— Светлый день у тебя был, Степа, и удачный, — кивнула Алиса. — Дай тебе Бог таких дней побольше.

— Эх, Алечка, — вздохнул Степан, вспоминая, чем этот день начался, особенно если считать с начала суток, и чем он в итоге закончился, словно закольцевавшись. — Нелегко мне в тот день пришлось, тяжелым молотом из меня Бог золотую руду добывал. Да и то я все испортил.

— Это ты припоминаешь, как с вожатой спал? — поддела его Алиса, вот теперь она была почти такая же, как раньше. — Признавайся, спал ведь?

— Нет, конечно, — легко соврал господин Кротов.

— Ты ведь честный человек, Степа, — покачала головой Алиса. — Ты мне раньше никогда не врал. Наоборот, много правдивого и правильного говорил, что мне слышать не хотелось.

— А какого ответа на твой вопрос ты ожидаешь от честного и порядочного мужчины?

— Ладно, рыцарь, я ведь все равно узнала. Не тогда, а через год, когда снова в лагерь ездила.

Раньше сверху ехал Бог, снизу прыгал мелкий бес,

А теперь мы все равны, все мы анонимы.

Через дырку в небесах въехал белый Мерседес,

Всем раздал по три рубля и проехал мимо.

(с) БГ

За приключения, которые может легко перенести молодое тело, приходится расплачиваться по утрам: Степан проснулся довольно рано, еще сквозь сон чувствуя, как много мышц у него болит. Болели, конечно же, руки, на которые вчера пришлась основная нагрузка, болели лопатки, икры, даже щиколотки ныли от долгой ходьбы по песку и по краю воды. Степан с неудовольствием встал с постели, словно он вернулся в свой настоящий возраст, и отправился разминать болящие мышцы, прямо рядом с умывальниками на опушке леса и приступил.

Рано поднимался в «Совенке» не только Степан: поварихи уже чем-то гремели вдалеке, несколько малышей пробежали мимо Степана к речке, а потом Степан увидел Славю, глянув на нее с необычного ракурса, из упора лежа. Ничего дополнительно завлекательного этот ракурс Степану не открыл, потому что Славя вышла на утреннюю пробежку не в короткой пионерской юбочке, а в спортивном костюмчике, и даже брюки у костюмчика были целомудренно длинные и свободные, Степан с бóльшим удовольствием полюбовался бы на ножки Слави в коротеньких шортиках. Поэтому Степан перевел взгляд выше, на маечку и пышную грудь, а сам пока легко перевернулся на бок, упираясь теперь в землю одной левой рукой и боком ступни.

— Привет, — наконец сказала Славя, и Степан, вернувшись в упор лежа, вскочил на ноги одним прыжком — теперь он был на голову Слави выше, и такой вид ему был привычнее.

— Побежали? — предложил Степан, он уже достаточно девушку посмущал своим голым торсом, а Славя особо и не засмущалась, такое спокойствие Степану понравилось.

— Давай, — согласилась Славя и побежала вперед по тропинкам, показывать дорогу, а Степан особо наступать на пятки ей не стал, он ей слегка сочувствовал — небось, бегать с такой грудью и без спортивного лифчика даже больно может быть.

— У нас сегодня двоеборье или нет? — спросил Степан, когда они пробегали мимо лодочной станции и пляжа. — Поплывем?

— Да ладно тебе, — Славя остановилась и чуть смутилась. — У меня и купальника нет… то есть, конечно, есть, но дома… в домике…

Смущать Славю Степан совсем не хотел — такой девушке нужно цветы полевые дарить, встречать с ней закаты за околицей, гусарство и скабрезности в компании Слави смотрелись бы так, словно ты сам себя ими оскорбил, не умея оценить чистую и величавую красоту. Так что шуточки свои про то, что ей без купальника только лучше было бы, Степан пропустил, просто кивнул Славе, и они побежали дальше, размеренным темпом, от которого не заходится сердце, а только кровь живее бежит по жилам. Такой темп господину Кротову всегда нравился, он напрягать себя не любил, но зато и пробежать, и проплыть мог очень много, вработавшись в ритм.

Вспомнилось Степану, как в студенческие годы его Катя единственный раз пошла с ним и его друзьями в поход, они по тихим довольно, чуть порожистым речкам сплавлялись на самодельном катамаране, собранном из срубленных на месте березок и привезенных с собой «шкур», больших надувных баллонов; плыли и по мелким длинным озерам, соединяющим речки. Сначала Катя сидела впереди, сзади на катамараны-четверки сажали мужчин, чтобы они, если что, в пороге катамаран выправляли. Но потом оказалось, что так на озерах катамаран с Кротовыми идет одним углом вперед, уж очень слаженно и неутомимо Степан и Катя гребут, вторая сторона против них не вытягивала — и Катю тогда пересадили назад, так Степан и Катя и плыли оставшиеся дни, сидя верхом на своих рюкзаках и счастливо переглядываясь. А в порогах маленькая крепенькая Катя не терялась, сначала визжала, как в порог входили, но чем бурливее и неподатливее становилась вода, тем сосредоточеннее и спокойнее делалась Катя. И с тех пор всегда Степан знал, что в крайнем случае у него есть тот, кто может его заменить и поддержать, практически его второе я. Господи, помоги теперь Кате, когда пропал в прошлом Степан — за себя Степан не просил, он выдюжит, только Кате, Господи, помоги!

Вслед за Славей Степан тем временем добежал через лес до столовой, где Славя помахала ему рукой и убежала к себе, переодеваться, а Степан застегнул на рубашке всего пару пуговиц и вошел в столовую, где практически сразу же заприметил Ульянку, сидевшую в одиночестве.

— Что скучаешь, распугала пионеров своими розыгрышами? — сказал Степан, садясь со своим подносом напротив Ульянки, он себе к завтраку взял двойную порцию кефира и три булки и настроен был позавтракать неспешно.

— Ты куда вчера сразу пропал? — спросила Ульянка, болтая босой ногой, она сандалии сразу скинула и половину завтрака съела, а с оставшейся на тарелке кашей теперь возилась.

— Я купаться ходил, — честно ответил Степан, он почти никогда не врал, а вот недоговаривал частенько. — Лунный загар самый полезный.

— Ага! — с хитрой улыбкой ответила Ульянка. — Алиса тоже вчера куда-то до поздней ночи исчезла, я ее так и не дождалась, уснула. Интересная получается история…

— Ульяночка, мы же с тобой договаривались, что ты не будешь про это болтать, — как-то слишком ласково сказал Степан.

— А ты за это пойдешь со мной после завтрака играть в футбол, — бесстрашно ответила Ульянка. — А потом я еще что-нибудь для тебя придумаю.

— Предлагаю для начала другой спорт, — сказал Степан, доев кашу. — Кто быстрее выпьет стакан кефира.

— Да ну, детское какое-то пари.

— Забоялась?

Ульянка тут же схватила свой стакан и залпом попыталась заглотить почти весь кефир, а Степан, загодя вынув ногу из сандалии, пощекотал ей большим пальцем босую стопу. Ульянка прыснула, подавилась, закашлялась, непроглоченный кефир потек у нее по подбородку и даже пошел носом.

— Участница соревнования дисквалифицируется за попытку плюнуть кефиром в своего оппонента, — чуть ехидно прокомментировал Степан.

Ульянка все никак не могла прокашляться, и в ее синих, почти детских глазах стояли не только слезы от кашля, но и ребячья обида, так что текущие по ее подбородку струйки кефира даже не навели Степана ни на какие похабные мысли, не говоря уж о шуточку такую пошутить.

— Не пытайся меня шантажировать, маленький чертенок, — предупредил Степан. — За розыгрыш извини, исполню тебе за него второе желание, но все-таки последнее.

Вероятно, за такой немного жестокий розыгрыш кому другому Ульянка могла и выплеснуть в лицо остатки кефира из своего стакана, и тарелку с недоеденной кашей надеть на голову, но Степана она уже немного побаивалась, да и понимала она, что слишком расшалилась в лагере: в школе-то она бы не попыталась десятиклассника окатить водой или, еще хуже, компотом — девочка ты или не девочка, а за такое и выхватить можно. В детском мире, похожем на мир животных, соблюдается негласная субординация, и мелкие животные не беспокоят крупных.

— Тебе слово не скажи, — пожаловалась Ульянка, утеревшись полой рубашки.

— Почему, скажи, но не в столовой же, — пожал плечами Степан и продолжил рубать. — Можешь даже подшутить над нами с Алисой по-дружески, если с глазу на глаз.

Все, что можно было понять как приглашение или разрешение, Ульянка так и понимала — стоило им выйти из столовой, как она засыпала Степана вопросами.

— Стив, а зачем тебе было вчера у Алисы выигрывать?

— Поспорили с ней.

— На что, на то, что она с тобой ночью купаться пойдет?

— Ну уж это ты у нее спроси. Может, расскажет.

— Ого, какие у вас уже секретики! — подколола Степана Ульянка, немного на него косясь: выясняла границы допустимого, а то мало ли. Но сейчас Степан был спокойный как слон, они шли вдвоем через лесок к футбольному полю, и подколки про Алису ему были пофигу, если по лагерю слухи не пойдут и объясняться с Ольгой не придется. «Жил ведь как человек, — с тоской подумал господин Кротов, — а здесь два дня не прошло, а уже начал в бабах путаться».

— А Алиска в купальнике тебе понравилась? — спросила Ульянка, раз уж Степан такой спокойный.

— Интересуешься, не захотелось ли посмотреть без купальника?

Но смутить Ульянку таким вопросом и свернуть разговор Степану не удалось.

— И что, захотелось?

— Слушай, ты пионерка или пионер? — даже немного удивленно сказал Степан, он таких разговоров с девушками всегда избегал и даже забыл, что их можно с ними вести — то есть знал, конечно, что можно, но кончится это понятно чем, а господин Кротов был не ходок, даже когда он еще студентом был и они с Катей только встречались. Но не клеит же его сейчас Ульянка, в ее-то возрасте. — А то, кореш, может, на фиг футбол этот? Может, пойдем по пиву да про баб?

— А ты что, только с пацанами дружить можешь? — с вызовом спросила Ульянка и даже остановилась.

— На этот вопрос, сфинкс, я не буду отвечать, — с усмешкой ответил Степан. — Это вопрос с поросячьим подтекстом.

Степан, конечно, имел в виду, что этим вопросом Ульянка его хорошо приперла — вот ответит он теперь правду, а потом она будет его постоянно поддевать, что не по-дружески он с Алисой купался или что еще. Но Ульянка об этом не думала, а гнула свое, ее всегда задевало, когда ребята говорили ей: «Ну ты же девчонка!» — словно девчонка не может быть партизаном, или оруженосцем, или верным другом.

— А то иди, — обиженно махнула рукой в сторону Ульянка. — Вдруг над тобой смеяться будут, что ты с девчонкой ходишь.

Но Степан в ответ только рассмеялся и потрепал Ульянку по голове, немного ее к себе прижав.

— Как говорил один английский король, пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает, — весело сказал Степан. — Могу тебя даже на закорках покатать, по-братски.

— Не, ты мне лучше расскажи, как ты всех в карты обжулил, — предложила Ульянка. — Ты же обещал, золотая рыбка.

— Я не жульничал, я просто внимательно играл. У вас же колода вся растрепанная, у некоторых карт углы загнуты…

— У бубнового короля вообще оторван! — радостно сообщила Ульянка.

— Правильно, а у пикового валета загнут, и у дамы червей загнут, но по-другому. У трефового туза в середине длинной стороны царапина…

— Так вот ты как у меня его вытянул!

— Так, и еще ты парные карты перекладывала, чтобы рядом не лежали — будто в морской бой играем. Хотя на бубновом тузе и так у вас метка, пятно в середине.

— И что, ты все карты так запомнил? — чуть недоверчиво спросила Ульянка, но Степану показалось, что она уже на самом краешке восхищенного удивления стоит. «Вот так в меня девчонки и влюблялись по молодости, когда я еще не думал, что это они из-за денег», — напомнил себе Степан, уж что он будет с Ульянкиной влюбленностью делать, если не дай Бог, Степан даже представить себе не мог.

— Дело несложное, — пожал плечами Степан. — Я же чуть не двадцать минут с колодой в руках стоял. В карты хорошо играть и такие вещи подмечать многие могут, если хотят, даже те, кому в пятом классе трояк по математике натянуть не могли. Как говорится, хитрость — это небольшой ум, собранный в одной точке. Ты это запомни, кстати, а то сядешь с пацанами в буру играть и на деньги попадешь.

— Волнуешься за меня?

— Конечно, — как о само собой разумеющемся ответил Степан, он за любого ребенка волновался бы, которому суждено вступать во взрослую жизнь в 1990ые. Ну или, точнее, не за любого, детей в целом Степан вслед за женой не очень любил, от них один шум и беспорядок. Но тем, кого выделял из толпы, тем всегда сочувствовал. — И еще: не говори никому, что он в карты жульничал, особенно если другие могут услышать — конечно, если не можешь неопровержимо это доказать. Кто серьезно в карты играет, за такое может и в морду дать. Репутация шулера никому не нужна, а если не ударил — то признал.

— Я никому не говорила, что ты нечестно играл, — смущенно сказала Ульянка. — Ты, наверно, все правильно сделал, просто серьезно слишком…

— Ладно, забей, — сказал Степан и еще раз потрепал Ульянку по голове, они уже до самой кромки футбольного поля дошли.

Ульянка куда-то убежала и через пару минут вернулась с мячом, а потом начала созывать ребят, те еще только подходили на поле после завтрака.

— Кто с нами? — крикнула Ульянка, когда ребята собрались вокруг них со Степаном. — Гриш, иди сюда!

— Я в поле играть не буду, я на воротах постою, — лениво сказал Степан, он так все детство делал. — Только чур не обижаться, если кто со мной один на один выйдет.

Ульянке, вероятно, хотелось побегать со Степаном вместе, но практически все ребята были согласны, что пусть Большой стоит на воротах, а то нечестно.

На самом деле нечестно было ставить Степана на ворота: у него была хорошая реакция, высокий рост и длинные руки, он тащил многие мячи, которые никто на поле просто не достал бы, а еще лучше он играл на выходе, где ему опять же помогал его размер: несколько раз с ним столкнувшись или наткнувшись на его ногу, которой он выбивал в сторону прокинутый вбок мяч, пионеры начали Степана побаиваться, с ним играть было как со взрослым дядькой.

Так что ворота Степана были в сохранности, ему почти за час и забили-то раза три, а вот его команда в атаке преуспевала, во многом благодаря тому, что опыт убегания от жертв ее розыгрышей научил Ульянку многому, что пригождалось на поле. Она резко стартовала с места, хорошо уходила в стороны и меняла направление, да и с мячом работала не как деревянная, он от нее хотя бы не отскакивал. Степан даже подумал про себя, не прилепили ли ей еще кликуху Марадона, каковая в его детстве резервировалась для мелких, но шустрых и хорошо играющих в футбол пареньков.

Наконец команде соперника надоело проигрывать, и во время второй перетасовки состава почти все согласились, что Ульянка и Большой не должны в одной команде играть. Ульянка возмущалась, Степану было все равно, а надо бы было ему ее поддержать, потому что не прошло и двух минут игры в новых составах, как Ульянка обвела очередного пионера и выскочила со Степаном один на один. Степан был к этому готов и уже хорошо сократил Ульянке угол удара, так что она резко рванула вправо и врезалась в успевшего ей наперерез Степана, отлетев от него как от стенки — и Степан от души пробил мячом в бегущего на добивание пионера, уложив его на газон минутки на две, чтобы игру точно остановили и Ульянку не беспокоили.

— Ты нормально? — спросил Степан, опустившись рядом с Ульянкой на колено.

Ульянка, полетев с ног, ободрала себе локоть и измазала в траве и земле весь правый бок и теперь смотрела на Степана надувшись.

— Ты чего толкаешься? — обиженно спросила Ульянка, сев на траве.

— Я не толкаюсь, просто я успел сгруппироваться перед столкновением, а ты нет, — пояснил Степан. — Идем, руку тебе промою.

— Ну ты еще в медпункт меня потащи, — фыркнула Ульянка, но встала и пошла со Степаном к кромке поля, а потом и дальше, к домику со спортивным инвентарем, около которого Степан приметил умывальник. — Зеленкой измажь, чтобы все видели, что я твоя невинная жертва.

— Я всех предупреждал, что нефига один на один выбегать, — напомнил Степан. — И когда все остальные так летали, тебе только весело было.

Ульянка хотела на это что-то возразить, но вместо этого взвизгнула, когда Степан плеснул ей на испачканную руку холодной водой — Степан только подмигнул ей и аккуратно ее руку вымыл, стараясь не задеть царапины и поливая на них водой. На удивление Степана, Ульянка стояла смирно и больше ни на что не жаловалась — а на самом деле она думала в этот момент о том, что теперь все на поле будут думать, что Большой — ее брат, и что она ответит, если спросят, и как ей всегда хотелось, чтобы у нее был старший брат. У Ульянки был только смешной братишка, который и в школу-то только что пошел, сколько еще пройдет, пока он вырастет таким же сильным и уверенным в себе, как Степан, да и вырастет ли.

— Ладно, беги, а я наигрался уже, — сказал Степан.

— Все подумают, что ты из-за меня, — смущенно сказала Ульянка. — Ну пойдем, Стив! Пожалуйста!

— А что будем делать, когда ты снова на ворота выскочишь?

— Ну ты же мне теперь уступишь.

Степан от такой непосредственности даже рассмеялся и на радостях чмокнул Ульянку в нос, раз уж все равно сидел рядом с ней на корточках.

— Ты просто чудо какое-то, кто тебя только такую вырастил, — весело сказал Степан. — Тебе нужно за миллионера замуж выйти, он будет тебя баловать и подарками осыпать, а ты на полном серьезе будешь думать, что Ауди ТТ и Лазурный берег за твои приколюхи и веселые глазки — это вполне заслуженно. У тебя, можно сказать, талант жить — сколько женщин я знал, у которых все в жизни есть, а они мужу мозг выносят и за копейки работают, потому что думают, что всего этого не заслуживают и вообще своего у них только то, что они у жизни зубами выгрызли. Только с бандитами не связывайся, попомни мое слово, а так все у тебя в жизни будет хорошо и даже еще лучше.

— А у тебя и знакомые миллионеры есть? — рассмеялась Ульянка. — Они тебя сватом сюда заслали?

«Есть, — подумал про себя Степан. — Одного даже в зеркале постоянно вижу — вернее, видел, но дело наживное».

— Беги давай, — предложил Степан, вставая. — Если кто скажет, что я из-за тебя расстроился и ушел — скажи, что так и есть. И что кто тебя так же уронит — вернусь и по сопатке дам.

— Да нормально все со мной, — ответила Ульянка и легонько боднула Степана головой куда достала, скорее в живот даже, чем в грудь. Словно хотела обнять и уткнуться, но не решилась.

Стоя на воротах, особо не умаешься, хотя постоянные рывки навстречу нападающим и держат в тонусе. Степан обратно в лагерь не пошел, а прошел лесом мимо пустой бадминтонной площадки и двинулся сначала на север, но потом заслышал слева музыку — судя по звуку, играла гитара, но подключенная к колонкам.

— Пусть нам лешие попляшут, попоют! — весело сказал себе Степан и пошел через лес напрямик, не выбирая дороги, чтобы выяснить, откуда среди леса гитара и колонки.

Лес довольно быстро закончился, и Степан вышел к сцене, перед которой было несколько рядов скамеек. Ни на сцене, ни на скамейках никого не было, кроме Алисы, которая и играла на гитаре, закрыв глаза и, возможно, видя себя рок-звездой на концерте — по крайней мере, грифом она покачивала достаточно живописно. Степан прошел к самой сцене, сел на ближнюю лавку, с которой был отличный вид на ножки Алисы и юбка ее казалась похожей на широкий пояс, и начал слушать. Сам Степан не умел ни играть, ни петь и потому никогда никому не пел серенады, а вот девушки для него пели не однажды, даже если не считать все те разы, когда Катя по его просьбе брала гитару в руки или садилась за пианино. В молодости статный и талантливый Степан, всегда первый ученик, всегда местная знаменитость, был объектом девичьего внимания, которого вовсе не искал, потому что у него уже была Катя — и такая доброжелательная холодность, похоже, делала его в женских глазах только привлекательнее.

Алиса закончила играть, открыла глаза и даже вздрогнула, увидев Степана прямо перед сценой.

— Замечательно играешь, — сказал Степан, принцип «не подмажешь — не поедешь» он соблюдал свято. — Иди сюда, устроим акустический концерт, — Степан махнул рукой, указывая на свою лавку, а потом даже поднялся и подошел к сцене, в семнадцатилетнем теле он был куда пободрей.

— Давай, я тебя поймаю, — пригласил Степан.

Алиса после вчерашнего немного дичилась и захотела спуститься сама: присела, потом уселась на край сцены — и Степан подхватил ее за талию и со сцены снял, он вообще любил, чтобы все происходило, как ему захотелось, а девушкам тем более своевольничать никогда не давал. Алиса обхватила его за шею, чтобы на него не завалиться, и Степан поставил ее на землю — удерживать не стал, так что Алиса от него даже отпрыгнула и прижалась к сцене спиной, словно он загнал ее в угол.

«Так, ясно, дружить мы не будем, — мысленно резюмировал все эти маневры Степан. — Мы будем морочить мне голову… а хотя ладно, на что мне жаловаться-то?»

Конечно, Степану было бы проще, если бы Алиса вела себя с ним по-приятельски, но, с другой стороны, смущенная и чуть неловкая Алиса ему нравилась больше, чем вызывающе-грубоватая, да и вообще девушкой Алиса была красивой, и на лицо, и на фигуру, а у Степана в этом мире никого не было — ни жены, ни родителей, ни друзей. Когда-то в юности Степан читал типичную повесть о вернувшемся звездолетчике, за время полета которого на Земле прошла пара веков — повесть выгодно отличалась от других тем, что ее написал Станислав Лем. Теперь Степан находился в том же положении человека из другого мира, чужого для всех — и вспоминал мудрый совет, данный звездолетчику старым врачом: «Друзей у вас быть не может — никто из ровесников по своему опыту не сравнится с вами. Значит, они не могут быть равноценны вам в общении. Не среди стариков же вам жить? Остаются женщины. Только женщины».

— Слышал, что вечером будет дискотека? — спросила Алиса, она все-таки отошла от сцены и встала слева от Степана, и он повернулся к ней.

— Ну нафиг, я не пойду, — отмахнулся Степан, он дискотеки не жаловал даже в школе — шумно, бестолково, если в помещении — так еще и душно. О том, что Алиса, может, его на танец пригласить хочет, Степан даже не подумал, он всегда делал, что хотел.

— А сюда придешь?

— Зачем?

— Я тебе сыграю, раз тебе сейчас понравилось. С самого начала.

— И споешь?

— Ну да…

— А то давай сейчас попоем.

— Вечером.

Степан, конечно, попытался бы Алису уболтать, но тут от столовой прозвучал горн.

— Дежурный у столовки в рельсу бьет, — весело прокомментировал Степан, но стоило ему повернуться на звук, как Алиса вскочила обратно на сцену и стала деловито сматывать провода.

— Придешь вечером? — спросила Алиса уже более уверенно, и Степан только кивнул. — Смотри не наври мне!

— Да бросай ты все и пойдем обедать, — предложил Степан, но Алиса никак не поддавалась, словно они жили в те времена, когда появление из леса вдвоем с юношей могло девушку скомпрометировать.

Навязывать свое общество Степан, конечно же, не стал, ему в целом-то было все равно, придет Алиса обедать или нет, да и за девушками он никогда не бегал, пусть они за ним бегают. Тем более что планы на обед составились быстро — Степан как раз собирался крепить интернациональную дружбу и слушать «радио Мику», дабы Мику не очень ему удивлялась, когда он нагрянет к ней в Москве, чтобы познакомиться с ее отцом. Заодно, может, и валюту ее отцу сбыть удастся, Степан при советской власти прожил не слишком долго, но понимал, что доллары в банке в конце 1980ых не сменяешь, не говоря уж о том, что там грабительский курс.

Но сцена была достаточно далеко от столовой, чтобы к моменту прихода Степана вся столовая оказалась забита голодными пионерами.

— Большой, давай садись с нами, — пригласил Степана какой-то бойкий паренек, вероятно, тот самый Гриша, которого Ульянка зазывала в свою команду.

— Сестренка где моя? — спросил Степан, прикола ради можно было и про Ульянку историю по лагерю запустить. В конце концов, пусть о нем побольше болтают небылиц — когда выплывет что-то настоящее: роман с вожатой или еще что — многие и не поверят уже.

— Ульянка-то? Да вон она, — махнул паренек рукой, и Степан действительно увидел в той стороне одну рыжую косу: похоже, Ульянка сидела со Славей и еще с кем-то, и удержать смогла только место рядом с собой, так что даже повезло, что он пришел один, а не с Алисой.

За столом девушки говорили о намечающихся танцах, и Степан, которого эта тема не волновала, порадовался про себя, что хотя бы завтракал он с Ульянкой наедине, избавив себя от дополнительного раунда таких разговоров.

— Стив, а ты танцевать умеешь? — спросила Ульянка, боднув Степана головой в руку чуть повыше локтя.

— А надо?

— Вообще-то нет! — рассмеялась Ульянка, и Степан повернул к ней голову и состроил ей забавную рожицу. А про себя Степан подумал, что, может, и жаль, что у него не было детей — поюморить Степан любил, только с течением времени они с Катей становились все спокойнее и тише, уж и не вспомнишь, когда они в последний раз смеялись так, чтоб бока болели, или хотя бы чтобы улыбка минут десять не сходила с лица. А с Ульянкой получалось так, что что ни скажи, все равно весело.

— Так ты на танцы не пойдешь? — спросила Славя, особенно не расстроившись, ее Степан с Ульянкой тоже развеселили своим видом.

— Нафиг-нафиг, — заявил Степан. — У меня на вечер плотный график. А все, что не по графику — нафиг-нафиг!

— Паа-няят-но! — с подначкой протянула Ульянка, но больше ничего не сказала, нашла правильный способ Степана дразнить.

— Степан, а ты не мог бы мне сегодня помочь? — спросила Лена, Степан даже удивился, ее услышав — он, считай, и не заметил, что она с ними четвертой за столом сидит.

— Ну ладно, — согласился Степан, делать ему все равно после обеда было нечего. — Что делать-то?

— Медсестра попросила лекарства новые разобрать…

— Много там?

— Не знаю…

— Ульян! — окликнул Степан, Ульянка уже нашла себе занятие и гоняла пенку по стакану с киселем, забавно на нее пыхтя.

— Чего?

— Лекарства разбирать.

Разбирать лекарства Степан был не против, работка непыльная, а вот раскладывать их по ящикам ему было уже лениво, поэтому не помешало бы взять с собой такой электровеник, как Ульянка. Да и веселее так было бы, пусть даже и небезопаснее для медпункта — в отличие от Ульянки, Лена наводила на Степана уныние. На вид-то она была милая и даже симпатичная, вот только говорила всегда так, что конец фразы повисал в воздухе и создавал какую-то непонятную неловкость.

— Давай, Ульян, внеси в жизнь свежую струю! — предложил Степан, тем самым намекая, что скучно в медпункте не будет.

— Пффф! — фыркнула в ответ Ульянка и чуть не сдула на Степана часть киселя. — Мне еще Алиску кормить. Не видел ее?

— Видел, видел, — согласился Степан. — Она как Кавказская пленница: от супа харчо отказалась, две порции шашлыка выбросила в пропасть.

— А ты ее похитил, да? — с азартом спросила Ульянка, она понимала, что сейчас ходит по краю опасной темы, ей Степан уже два раза запрещал про Алису при других говорить, но ведь по краю — всегда интереснее! Тем более что Степан сам виноват, он первый начал про Алису рассказывать.

— А то! — согласился Степан и глянул на Ульянку построже, для порядка. — Сейчас буду с тебя выкуп кефиром брать. Давай, свинячь на кухню, принеси парочку. Или если молоко будет, еще лучше.

— Есть, сэр! — с готовностью откликнулась Ульянка, она поняла, что дешево отделалась, а значит, шуточки на эту тему еще будут!

Ульянка еще не успела прибежать обратно, как Лена встала и даже дернула Степана за руку.

— Пойдем! — к удивлению Степана, потребовала Лена.

— Да погоди ты.

Степан обернулся, заметил, что Ульянка уже бежит к нему с треугольными пакетами молока и с булками, а потом заметил и еще кое-кого: Алиса все-таки решила не напрягать Ульянку и дошла до столовой.

— Вот кого я ждал всю свою сознательную жизнь! — провозгласил Степан, ему понравилось Алису смущать, ну и в общем-то нечего ей отрываться от коллектива, штрафной удар.

— Булочку ждал? — весело предположила подбежавшая Ульянка, она к Алисе стояла спиной и еще ее приход не заметила.

И вот тут Алиса погнула Степану уже начавший было складываться шаблон: приняла его игру и бросилась ему на шею, а Степан даже от удивления не заметил, как Алиса глянула на Лену, и на то, как Лена на них смотрит, тоже внимания не обратил — впрочем, в женские взаимоотношения Степан никогда в своей жизни и не пытался вникать и жил себе спокойно.

— Я… спасибо тебе… — сбивчиво прошептала Алиса Степану в ухо то, что не сумела сказать прошлым вечером, но вся ее решимость кончилась, когда она оказалась у Степана в объятиях.

— Да что ты, Алечка, — ласково ответил Степан. — Я в любое время дня и ночи.

Выходка Алисы не помешала Лене утащить Степана за собой в медпункт, а Степану не помешала тем более: он даже не заметил, что Алиса на него сердито посмотрела, когда он повернулся к Лене, чтобы уйти с ней — будет еще Степан Кротов обращать внимание на всякую фигню. Но стоило им спуститься с крыльца столовой, как Степан начал потихонечку жалеть, что согласился.

— А зачем ты со мной пошел? — спросила Лена Степана таким тоном, словно идти не надо было, и Степана это настолько сбило с толку, что он даже не ввернул в ответ что-нибудь провокационное типа «Зеленые глазки — пропуск в мужское сердце».

— Ты попросила помочь — я согласился, — просто ответил Степан.

— Ну а все-таки?

— Это философский вопрос какой-то? — вернулся в свое обычное состояние Степан. — «Зачем мы туда идем?», «Куда все катится?», «Почем нынче гречка?»

«Черт, где Ульянка, когда она нужна?» — с досадой подумал Степан, когда Лена даже не улыбнулась. Будь рядом Ульянка, она бы уже и посмеялась, и пошутила в ответ, и пихнула Степана, играя.

— Слушай, много там разбирать? — спросил Степан.

— Не знаю… А ты торопишься?

— Да нет, просто хочу представлять себе фронт работ. Можно и подмогу кликнуть.

Пока что Степан и Лена чинно шли через площадь, не став срезать через задворки столовой, и у Степана был еще шанс поймать одного из мелких пацанят, с которыми он только что играл в футбол, и отправить в столовую за Ульянкой.

— Думаю, не очень много…

«Ну лады, — вздохнул про себя Степан. — Лишь бы медсестрой не оказалась какая-нибудь ворчливая грымза».

— А почему ты всем говоришь, что ты Алису чуть не с детства знаешь? — спросила Лена, когда они в молчании почти дошли до медпункта.

— А почему ты считаешь, что это не так?

— Потому что мы с Алисой в одном городе живем! — неожиданно рассердилась Лена.

— И че теперь? — нахально ответил Степан, он был москвич, и до него этот аргумент дошел с опозданием. — Учились в одном классе, в детсаду на соседних горшках сидели?

— Она на год старше. Но я тебя никогда рядом с ней не видела!

— Я маскировался и носил накладную бороду, — предположил Степан и открыл дверь медпункта.

Вот медсестра с пятым размером груди, тонкой талией и томным голосом Степана не разочаровала, она даже молодая была по меркам настоящего Степана Кротова, лет тридцать.

— Привет, пионер, — как-то провокационно сказала медсестра, которую в плохие времена в других странах давно бы упекли за домогательства. — Ты какой-то незнакомый пионер.

— Привет, медсестра, — ответил Степан, он за словом в карман не лез. — Я здоровый пионер. Я лекарства разбирать пришел.

— Ну заходите, — пригласила медсестра, увидев, что со Степаном пришла и Лена. — Садись, пионер, на кушеточку. Я тебе сейчас коробки выдам. Кстати, зовут меня Виолетта, но ты можешь называть меня Виолой.

— Слушаюсь, сестра Виола, — весело сказал Степан. — Я тогда, с вашего позволения, буду брат Стефан.

— Ишь какой ты языкатый пионер! — покачала головой медсестра и еще раз на Степана посмотрела. — Ты, наверно, в зубоврачебном кресле от сверла языком отбиться можешь.

Как поживший мужик, похабный подтекст в последней фразе Степан прочувствовал полностью — что с Виолой надо делать языком, он знал, просто не имел особого желания.

— Сверло — это мелко, — нагло ответил Степан, он перед женщинами пасовать не привык. — Я ударник и стахановец, мастер работы отбойным молотком.

— Это неплохо, — согласилась Виола и коробки все-таки принесла. — Это даже очень хорошо.

«Остерегайтесь подходить к медпункту в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно», — сделал себе пометочку Степан и принялся разбирать лекарства.

У всех друзей большие проблемы с жилплощадью,

Все любят джаз, скорее всего поэтому.

Один из нас родился советским Ротшильдом,

Все остальные хотят умереть поэтами.

(с) Зоя Ященко

В чем-то господин Кротов был похож на одного персонажа песни Высоцкого, жившего под девизом «Если я чего решил, то выпью обязательно» — только пил господин Кротов немного, лишь по необходимости или из желания полакомиться, а схожую решимость использовал на ниве обогащения. Поэтому, не сумев застать Мику за обедом, Степан сразу после медпункта пошел в музыкальный клуб, где словил приступ дежавю — снова Алиса и Мику сидели с гитарами и сыгрывались, и снова Алиса глянула на Степана недовольно и с вызовом. Степан ожидал, что, после того как она при всех кинулась ему на шею, Алиса будет в его присутствии смущаться и немного его дичиться, и был готов отнестись к трепетной девичьей душе с чуткостью и заботой, все-таки огромная разница в возрасте его к этому обязывала. Но вот такая перемена отношения на ровном месте Кротова слегка разозлила.

— Оцукаре, Мику! — поздоровался Степан и слегка Мику кивнул.

— Окаэри, — от неожиданности ответила Мику, и вся расцвела какой-то доверчивой улыбкой. — Стив, ну откуда ты все это знаешь?

— Много он знает, — сердито ответила Алиса. — Как тот штрих, которого Абдулов играл, на каждом языке по паре слов.

— Нет-нет, Алиса, ты не понимаешь, — заговорила Мику в своем обычном пулеметном темпе. — Все, кто немного изучал японский, почему-то считают, что надо при встрече говорить: «О гэнки дэс-ка?», — но так же никто в жизни не говорит! Это как по-английски how do you do? — никто же из живых людей так не здоровается. Кто неплохо японский знает, тот говорит, здороваясь, «конничива», словно он такой деловой. А «оцукаре» может сказать только тот, кто в Японии жил, это ну вот совсем как в жизни. И даже очень уместно — это слово переводить не надо, но если переводить, то Степан сказал, что мы хорошо играем и он ценит нашу работу. Ну а мы просто так говорим друг другу «оцукаре», вроде как даже «привет» в Японии предполагает, что ты хорошо трудишься.

— Ну вот и сидите тут, если вы так друг другом довольны! — заявила Алиса, отставила гитару и выбежала прочь.

— Я удивлен не меньше тебя, — сказал Мику Степан, Мику от выходки Алисы даже замолчала. — Не обращай внимания, к ужину я ее уже в чувство приведу. Давай лучше решай, чайку или погуляем?

В Мику была та же целеустремленность, что и в Степане, только целеустремленность Мику относилась к музыке: раз из ее затеи сыграть с Алисой ничего не вышло, Мику стала учить играть на гитаре Степана Кротова, чем тот был удивлен даже больше, чем Алисиными перепадами настроения.

В семье господина Кротова царствовало четкое разделение труда. Катя вела дом и хорошо готовила, Степан зарабатывал деньги и управлял финансами семьи (о том, сколько Катя тратит по его почти безлимитным кредиткам, Степан уже больше десяти лет не задумывался). Катя Кротова закончила Бауманский с красным дипломом, поэтому технику в семье налаживала она, и даже компьютеры были Катиной епархией. Степан всегда был за рулем на трассе и в чужих городах, где Кротовы брали напрокат машину, а вот бронированием билетов и отелей всегда занималась Катя. Глубина специализации у Кротовых была такой, что, проснувшись раньше обычного в воскресное утро, господин Кротов с трудом мог найти на кухне чашку, а Катя на пассажирском месте в машине вела себя действительно как пассажир — читала, возилась с планшетом и ни разу не дала господину Кротову ни одного совета из числа тех, которыми жены любят изводить в машине своих мужей. А еще Катя Кротова заканчивала музыкалку по фортепиано и по вокалу, и еще в первый месяц знакомства ею было установлено, что слуха у Степы нет и петь он не умеет, — поэтому играла и пела в семье Кротовых только Катя. Степан, конечно, на это никогда не обижался — глупо обижаться, когда Катя выучила для него многие его любимые песни и всегда была рада для него спеть, да и старая, чуть не школьная еще компания, в которой была гитара и ни у кого не было музыкального образования, у господина Кротова осталась, и со своими друзьями он, бывало, пел, когда удавалось собраться вместе.

Именно за счет глубины специализации Генри Форд в свое время разгромил своих конкурентов, но теперь, сидя рядом с Мику, господин Кротов подумал о том, что многие дорогие вещи по-прежнему делаются одним мастером с начала и до конца. Может быть, и его семья могла бы в последнее время позволить себе потерять в эффективности, а он мог бы попробовать научиться музыке, потратить уж свое драгоценное время, котирующееся по несколько тысяч долларов в час, и спеть когда с Катей на два голоса. Не говоря уж о том, что нужно было ему Катю учить хотя бы основам инвестирования и простейшим инвесторским хитростям — конечно, финансиста Кротова никем не заменишь…

— Стив, — ласково сказала Мику, тронув Степана за руку. — Ну что ты загрустил? Хочешь, я тебе веселую песню спою? Она только детская немного.

— Да ничего, я тебе сейчас подстучу, — пообещал Степан, отбивать ритм в такт игре Мику у него уже получалось неплохо, и Мику теперь и слушать не хотела о том, что у Степана нет музыкального слуха.

— Чувство ритма у тебя есть, — решительно сказала Мику полчаса назад. — И что я играю, ты слышишь. Ты нормально играть сможешь, если захочешь, — и вот уже полчаса господин Кротов сидел с гитарой на коленях, как не сидел до этого никогда, только пока бой у него не получался, куда там перебору, и аккорды зажимал он неловко, а вместо этого, сбившись с мотива, творчески стучал по корпусу гитары в такт игре Мику — ее это забавляло не меньше, чем его, и они переглядывались и беззвучно смеялись, чтобы не портить песню.

Под конец Степан снова развеселился и исполнил для Мику «московского озорного гуляку» на мотив группы «Альфа», используя гитару как ударный инструмент — ритм этой песни он помнил хорошо. Голосом он по-прежнему владел плохо, и ноты были как не для него придуманы, но Мику была девушка позитивная и компанейская и пенять Степану не стала, даже похвалила, тем более что стихи-то хорошие.

В столовую Степан и Мику пришли вместе, на крыльце Степан задержался, чтобы подождать Алису и внушить ей необходимость светского поведения, но, прождав десять минут, махнул рукой и присоединился к Мику и Ульянке.

— Полагаю, что Алиса сидит на тахте с коробкой конфет и мечтами, — ответил Степан на их вопросы, чувствуя, что в чужих глазах он уже стал экспертом по поиску Алисы, вот только находить Алису не научился. С экспертами, по мнению господина Кротова, было всегда так, поэтому принадлежать к их числу он не хотел. «Замазать, что ли, с кем на деньги, что я Алису найду — тут мне, как обычно, повезет побольше, — подумал про себя господин Кротов. — Хотя я ее и так найду»

В том, что Алиса все же придет сегодня вечером к сцене, Степан почему-то был уверен, а потому сходил к поварам за второй порцией, наврав, что это для его девушки — вторую порцию ужина Степан умял сам, но булки и выдававшиеся к обеим порциям бутылки ряженки сдал в «фонд голодающей Алисы», Мику тоже туда свою ряженку сдала, ей ряженка почему-то не нравилась.

— Я, девушки, человек неромантичный, но участливый и добропорядочный, — сказал Степан, собрав свои запасы. — Ульян, сообрази чего-нибудь, чтобы это поудобнее нести.

— Ну ты меня еще за хлебом в булочную пошли, — немного поворчала на Степана Ульянка, но вскоре принесла ему советского вида сетку, с которой и положено ходить за ряженкой — или с ряженкой. Так уж положено, подумала про себя Ульянка, со старшим братом здорово, но гонять он тебя иногда тоже будет.

На выходе из столовой Степану пришло вдруг в голову, что не только девчонки могут зазывать его на танцы, а и Ольга может рассчитывать на то, что он там будет, хотя он ей ничего не обещал. Выходило, что встречаться с Ольгой Степану не с руки, и он пошел задворками, а потом через лес, мимо медпункта хорошим крюком. В лесу было темно, лунный свет порой еле пробивался сквозь деревья, где-то недалеко ухал филин, но Степана это нимало не волновало — он вообще практически ничего не боялся, и из-за этого некоторые считали, несмотря на его спокойный ровный характер, что Кротов — какой-то псих, и с ним не связывались.

Так Степан снова вышел на сцену лесом — на этот раз Алиса сидела на краю сцены, свесив ноги, и никаких колонок рядом не было, их давно унесли на дискотеку. По мнению Степана, это было только к лучшему, акустику он любил и ни на какие выступления для единственного зрителя не рассчитывал, собирался тихо посидеть тет-а-тет.

— К имени Стив не идет авоська с кефиром, — беззлобно подколола его Алиса, когда он подошел к сцене. — Авоська с кефиром идет к имени Коля Герасимов.

— Ну хоть не Пашка Гераскин, и на том спасибо, — улыбнулся Степан, он в детстве Пашке сочувствовал, что Селезнева его так френдзонит. — Ты чего не ешь совсем? — и Степан пригляделся к Алисе. — Волнуешься?

— Вот еще!

Степан, конечно, был прав — Алиса уже несколько часов мандражила, она ведь собиралась не просто поиграть для Степана на гитаре, а сыграть свою собственную песню. А тут еще ревность к Лене, обнимашки в столовой, потом у Мику она со Степаном поссорилась — это Степан не заметил ни первого, ни последнего, а для Алисы это были события, и ей казалось, что весь лагерь уже в курсе, воображение у нее было богатое. И в том же воображении она видела, что вот она сейчас как сыграет для Степана — так, что он ее саму и ее песню никогда не забудет! — а потом она мучалась от неуверенности, что на такой уровень не вытянет, не дотянется до мечты, у песни и слова-то такие, что на бумаге лучше не записывать, потому что без музыки это не стихи.

— Не волнуйся ты, — ободряюще сказал Степан, он уселся слева от Алисы, широкоплечий и крепкий, сумку с ряженкой поставил рядом, основательный такой мужик. — Я для того и есть в мире, чтобы было спокойно и просто.

Олимпийское спокойствие Степана все же на Алису повлияло: будь рядом другой паренек, она бы так и не сыграла свою песню, побренчала бы на гитаре, потом затеяла бы учить его, как играть эту песню, которую он и не слыхал вовсе, — в общем, выкручивалась бы как могла, лишь бы не делать того, что делать страшно. Но со Степаном она и юлить как-то не решалась, и не нужно это было, Степана она уже воспринимала как человека, который обязательно подхватит ее, если она оступится. Вот выкинет она что-нибудь такое же, как сегодня в столовой, а он только обнимет ее своими большими руками и скажет успокаивающе: «Ну что ты, Алечка…»

Поэтому для Степана она сыграла и спела — когда руки начали играть сто раз повторенную мелодию, все уже стало получаться само собой.

В сердце дождь, и что быть может хуже -

В этом холоде остыть?

Ветер в голове порой так нужен,

Чтобы просто жить.

Настало время открыть все двери,

Сбросить все маски, забыть все «не верю».

Мечты обернулись бы светлой былью,

У каждого из нас, поверь, есть крылья...⁽¹⁾

Спела Алиса хорошо, но последние аккорды доигрывала на автоматизме, слишком перенервничала — и пришла в себя, уже когда Степан с доброй улыбкой поил ее ряженкой.

— Тебе правда понравилось? — как-то по-детски спросила Алиса, со Степаном ведь можно было себе позволить.

— Конечно, — ответил Степан. — Это ведь твоя песня. Про тебя. Не каждому удается сказать свои слова.

Господин Кротов был серьезным человеком и комиксами не увлекался, а потому никогда не думал о том, что строением души он похож на Росомаху: от душевных ран господин Кротов оправлялся с нечеловеческой скоростью, а основа у его души была из адамантия. Судил о людях господин Кротов, разумеется, по себе, и жизнь с Катей Кротовой никак не научила его быть более терпимым к чужим слабостям, Катя во многом была скроена по его же мерке. То, что Алису пробил нервяк и ее надо поотпаивать ряженкой, Степан Кротов понимал. Но если бы вечер на этом и закончился, он был бы очень раздосадован. Пять минут на прийти в себя, ну десять, но дальше это уже каприз!

На счастье Степана, психика у Алисы была гибкой, Алиса легко переходила от злости к веселью и от уныния к энтузиазму, поэтому пяти минут ей действительно оказалось достаточно, чтобы взяться за гитару снова и сыграть для Степана и про лыжи, стоящие у печки, и про скованных одной цепью. Они сидели рядом на краю сцены, Степан припоминал слова знакомых со школы песен, а Алиса удивлялась тому, что, какую новую рокерскую песню ни спой, Степан все равно слова знает.

По школьным и студенческим годам Степан Кротов помнил, что в общении с девушкой всегда есть тот самый момент, когда нужно характер общения менять: приобнять за плечи, притянуть к себе, может, даже сразу поцеловать — иначе девушка подумает, что ты соплежуй или что она тебе совсем не нравится. Момент этот наступает неожиданно и терять его нельзя: либо вперед, либо пас. Много раз в студенчестве Степан этот момент пропускал из-за Кати, но всегда чувствовал, когда момент наступает, часто вскоре после этого ловил разочарованные или даже обиженные девичьи взгляды. Вот и сейчас кто-то словно толкнул Степана под руку, Степан полсекунды подумал: старая жизнь его уже кончилась, даже прореха в душе вроде почти затянулась, — и Степан внутренне решил: «А, ладно, давай!»

— Ты что? — встрепенулась Алиса, она как раз отложила гитару, засмотрелась на звезды — ну да, замечталась, и именно о нем — а Степан подсторожил момент, соскользнул со сцены, встал перед Алисой и потянул ее на себя, подхватив под бедра. Тут даже и не денешься никуда — либо падать назад и лежать перед ним на сцене как не знаю что, либо обхватывать его руками за шею и ногами за талию.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал Степан, Алиса за него ухватилась, но он чуял, что ситуация непрочная и можно по морде выхватить. — Ну что мы как маленькие. Если бы ты только петь сюда пришла, ты бы подружку привела.

Степан рассуждал разумно, но все-таки слишком прямолинейно: и не было у Алисы в лагере таких подруг, и не собиралась она никому петь свою песню, только Степану, а Степан этого не понял, так что…

— Пусти! — потребовала Алиса, уж на то, чтобы не драться в такой ситуации со здоровенным парнем, у нее ума хватило, и Степан ее, конечно, отпустил.

Алиса сердито схватила гитару, отвернулась, убегать не стала, чтобы не показалось, что струсила, но все-таки ушла бы, Степан за женщинами не бегал и догонять бы ее не стал. Но Степану захотелось ее вернуть, и он выбрал неожиданно романтический путь.

Постой, не уходи.

Мы ждали лета — пришла зима.

Мы заходили в дома,

Но в домах шёл снег.

Мы ждали завтрашний день,

Каждый день ждали завтрашний день,

Мы прячем глаза за шторами век.⁽²⁾

Алиса, конечно, не вернулась — но она остановилась всего в десятке шагов, впечатленная стихами из недалекого будущего, и Степан подошел к ней и взял ее двумя руками за плечи.

— Давай теперь я тебе попою, — предложил Степан. — Только ты поддерживай, подбирай мотив. Песни-то хорошие.

Буквально позавчера Степану очень помогла ненаписанная еще песня «Наутилуса», и в этот раз вместо «Крыльев» он прочитал «Дыхание», отстукивая себе ритм, похожий на стук сердца.

И я пытаюсь разучиться дышать,

Чтоб тебе хоть на минуту отдать

Того газа, что не умели ценить,

Но ты спишь и не знаешь…

Что над нами километры воды

И что над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих.

Я лежу в темноте.

Слушая наше дыхание,

Я слушаю наше дыхание,

Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание.⁽³⁾

— И все? — потрясенно сказала Алиса, когда Степан замолчал, ей почему-то показалось, что это его стихи, настолько он их прожил, а если так — то перед ней настоящий мастер.

— А нужно с сюжетом? — спросил Степан, он-то эти стихи слышал и читал не в первый раз, и такого впечатления, как на Алису, они на него не производили, хотя вот именно сейчас, наедине и в ночной тишине на опушке леса, они прозвучали в нем сильнее обычного.

И тогда Степан прочитал на ту же тему «Капитана Колесникова», переставив в середине куплеты, чтобы было понятнее, и даже хотел подытожить своим любимым рассуждением про русский рок — что музыка у наших рокеров довольно примитивная, все ж не Led Zeppelin и не Deep Purple, а стихи хорошие. Не академически хорошие, из одного Серебряного века можно с ходу назвать две дюжины поэтов, которые писали лучше Кормильцева, но рокерские стихи — стихи на потребу, про нашу жизнь, про которую высоким поэтическим штилем изъясняться не приходится. Даже «озорной гуляка» Есенин высоко для нас берет, не живем мы на уровне Есенина, только тянуться за ним иногда можем. Но дух дышит, где хочет, каждого порой осеняет — и тут можно было бы прочитать из того же Кормильцева «Мне снилось, что Христос воскрес…»

Но порассуждать о поэзии Степану не пришлось, они сидели с Алисой на лавочке перед сценой, повернувшись друг к другу, почти соприкасаясь коленями, Степан дочитал «Капитана Колесникова» и увидел, как Алиса на него смотрит. Он только пустился в путешествие по волнам своих воспоминаний, чуть сентиментальнее стал, а тут уже такой эффект!

— Это не мое, конечно, — улыбнулся Степан, он присваивать себе чужие стихи не хотел, а что разочарует этим девушку — да и ладно. — Это опять они: Цой, Кормильцев, Шевчук. Только этих песен никто пока еще не слышал. Ты, кстати, подбирай как-нибудь мелодию: я и под аккомпанемент пою неуверенно, а вместо а капелла у меня вообще выходит речитатив. Ко второму куплету подберешь — на третьем меня поддержишь.

— Как я ее тебе подберу, ты же неправильно поешь, — улыбнулась Алиса, уж теперь она Степана не стала бы поддразнивать, что он ни петь не умеет, ни на гитаре играть. У него в голове зато такая сокровищница, что можно всю жизнь его слушать.

— Раз ты этих песен раньше не слышала, откуда же ты знаешь, правильно я пою или неправильно?

— Ну смотри: если бы ты мне читал стихи, которые плохо помнишь, и вставлял бы то там, то тут похожие слова наобум, у тебя бы то рифма иногда пропадала, то в размер бы ты не попадал. Правда ведь, было бы сразу понятно, что ты читаешь стихи, которые плохо помнишь? Вот в музыке то же самое. Из тех нот, которые ты порой выдаешь, просто мелодии не составишь. А иногда ты и вообще в одну ноту поешь. Понимаешь? Ты просишь меня мелодию подобрать, но это все равно что ты бы мне стихи Пушкина близко к тексту пересказал, а потом сказал бы «подправь тут на ходу, чтобы было, как у Пушкина».

И в этот момент Степан в первый раз на Алису посмотрел, и она это почувствовала. Нельзя сказать «посмотрел, как на человека» — все-таки и до этого он к ней относился по-человечески и даже не особо свысока. И не сказать, что «посмотрел, как на равного» — как школьница может быть равной Степану Кротову, с его опытом, образованием и умом? Это неравенство Алиса в этот вечер увидела и приняла — совсем не до конца еще поняла, кто Степан такой, но стала догадываться. А Степан по последней реплике Алисы понял, что Алиса быстро соображает и, главное, понимает, как работают вещи — а это куда важнее того, что человек знает или нет. И самой близкой аналогией было бы сказать «посмотрел на нее, как на девочку из своего сословия».

— Ну ладно, я на панк-рок перейду тогда, — пообещал Степан. — Там чем хуже поют, тем лучше. Вон Летов иногда специально играет как говно.

И Степан действительно припомнил кое-что из Летова, где не нужно извиняться перед девушкой за лексику, прочитал «Без меня» и «Евангелие», если в нотах и наврал, то все равно похоже на Летова получилось. А ведь Алиса еще и «Все идет по плану» не слышала, для нее Летов еще не существовал — а для Степана, увы, уже умер. От этой мысли Степану стало как-то грустно, и грусть просила выхода. «Сейчас напугаю, небось», — подумал Степан и выдал про то, что солдатами не рождаются, очень он эту песню у Летова любил.

— У тебя все песни какие-то мрачные, — немного поежилась Алиса, такой-то хрип на опушке ночного леса даже древнее зло разбудить может, не то что страхи в девичьей душе. — А веселые есть?

После таких песен гитарист в компании Степана обычно перекуривал — Степан не курил, из вредных привычек у него была привычка пожрать.

— Будешь булочку? — спросил Степан, стащив со сцены сетку с последней бутылкой ряженки. — Юмор, понимаешь ли, строится на разрыве шаблона, на отклонении от обыденности, поэтому что одному смешно, то другому не очень — «привычное» оно же для всех разное. Вот и получается, что веселые песни — они либо с матом, либо локальные такие приколы, которым не дано преодолеть время и расстояние. Ну вот смотри, — и Степан напел первое, что пришло в голову, куплеты ролевиков на мотив «Девочки-виденья».

Погладил Гэндальф по головке и назвал молодцом,

Все веселятся, только сам я не рад.

Я никому не расскажу, где было спрятано Кольцо

И почему я до сих пор не женат.

А Элберет Гилтониэль, силиврен пенна мириэль,

О менна-менна аглар эленаф!⁽⁴⁾

— Диагностирую у тебя незнание Толкина в опасных для жизни масштабах, — весело сказал Степан — хоть до того момента, когда Леонидов достанет всех своей девочкой-привиденьем, оставалось еще лет десять, за «Элберет Гилтониэль» на такой легкомысленный мотивчик любой толкиенист должен был вызвать на дуэль на обмотанных изолентой лыжах. — И завидую, вообще-то: в первый раз «Властелина колец» можно прочитать только однажды, а сейчас самое время его читать.

Степан чуть было не сказал «в твоем возрасте самое время его читать», он и сам «Властелина колец» читал старшеклассником и до сих пор тепло вспоминал эти дни: первый осенний холодок, опавшие листья под фонарями, старые автобусы, в которых он читал книгу, сидя у окна. И какой он был тогда молодой, как много было радости и энергии в молодом теле — да и сейчас тоже много, хотя бы физическая молодость к нему вернулась, а это дорогого стоит.

Алиса сыграла для Степана несколько довольно сложных гитарных партий — наверно, что-то из зарубежного рока, у Степана была память на музыку плохая, и в зарубежных группах он не разбирался почти совсем. А потом Степан выяснил, что «Ихтиологию» Аквариума Алиса слушала, и они спели про рыбу, которая плавает быстрее всех — Алиса отказывалась сначала, говорила, что не знает, как играть, но Степан заявил, что он в эти полтора часа творил с музыкой такие черные вещи, что им обоим вовек не отмыться — а она, Алиса, все равно пойдет как соучастница.

Вавилон — город как город,

Печалиться об этом не след.

Если ты идешь, то мы идем в одну сторону —

Другой стороны просто нет.

Ты выбежал на угол купить вина,

Ты вернулся, но вместо дома — стена.

Зайди ко мне, и мы подумаем вместе

О рыбе, что быстрее всех.⁽⁵⁾

— Умеет Борис Борисыч, — с уважением сказал Степан, он помнил Борисыча уже старым и седым, кучу анекдотов про него знал, но все-таки и в его времени хоть разок-другой за альбом, но Борисыч выдавал песню в самое сердце. — Вот сейчас он закончит там в Питере Стингрей валять и что-нибудь такое нам выдаст:

Никита Рязанский строил город, и ему не хватило гвоздя.

Никита Рязанский протянул ладони и увидел в них капли дождя.

Никита Рязанский оставил город и вышел в сад.

Никита Рязанский оставль старца и учаша кто млад.

Смотри, Господи, крепость и от крепости страх,

И мы дети у Тебя в руках.

Научи нас видеть Тебя за каждой бедой.

Прими, Господи, эти хлеб и вино.

Смотри, Господи, — вот мы уходим на дно;

Научи нас дышать под водой.⁽⁶⁾

Алиса еще вчера заметила на груди у Степана крест, да и теперь крест немного поблескивал в лунном свете в вырезе расстегнутой на две пуговицы рубашки. В родном городе Алисы был заброшенный полуразрушенный собор, при виде которого ей иногда становилось грустно; то, что ей говорили на уроках истории о роли религии в жизни общества, Алиса в основном пропускала мимо ушей вместе с остальной благонамеренной дребеденью; и все равно ей казалось, что религия — это что-то старое, ветхое и отжившее, вроде совсем древних бабок, которые бредут к часовенке у кладбища. Но вот сидит перед ней здоровый парень, которого об дорогу не расшибешь, который ничего не боится, который столько всего знает — и хорошими стихами говорит с Богом, и Бог для него жив и хорошо ему знаком.

А Степан прислушался к себе и почувствовал, что время Башлачева пришло — после стихов Башлачева уже ехать некуда, перекурить да расходиться, сохраняя огонь в пробужденной душе. И Степан прочитал про то, как в чистом поле дожди косые, и, конечно, «От винта» — и сам немного вместе с СашБашем и о СашБаше загрустил.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,

И иглы лучей опять найдут нашу кровь.

Не надо, не плачь. Сиди и смотри,

Как горлом идет любовь.

Лови ее ртом. Стаканы тесны.

Торпедный аккорд — до дна.

Рекламный плакат последней весны

Качает квадрат окна.⁽⁷⁾

— Больше всех СашБаша жалко, — сказал Степан, уперевшись кулаками в колени и помотав головой — и пришло ему в голову, что сейчас-то, в этом времени, СашБаш, наверно, жив еще. Вот рвануть бы сейчас в Питер, найти его, обнять — сказать о том, что сотни тысяч его стихи будут всю жизнь носить в сердце, сказать о том, как его не хватать будет. Может, это все и не поможет, так и не станет СашБаша тогда, когда это суждено — но, пока он жив, нужно успеть это ему сказать.

— Ты так говоришь, словно ты их всех знаешь, — сказала Алиса, ей уже до ужаса интересно было, что же это за парень, откуда он взялся, как он жил, что же он такое уже в жизни видел и о чем передумал, чтобы вот так… — но спросить она об этом не умела.

— Привык просто, — ответил Степан и совсем будничным жестом открыл последнюю бутылку ряженки, протянул Алисе. — Знаешь, как бывают, скажем, битломаны, которые и мелкими еще пацанами Битлз слушали, и на выпускном, и на свадьбе. Леннона уже давно нет — а для них Леннон жив, у них свой Леннон, который живет с ними всю жизнь.

— А теперь песня для наших самых маленьких зрителей, как Дибров говорит, когда Борисыч берет в руки гитару, — с улыбкой продолжал Степан. — Этих, с дискотекой их, давно уже не слышно, так и нам пора. Ты допивай ряженку-то, не бросать же — и извини за одно слово, которое из песни не выкинешь.

Я просил у ангела за меня вступиться;

Я смотрел в небо и видел в нем лица;

Я вышел к реке, высохший от жажды;

И вот я стою, но не могу войти дважды.

Лучше б жить в лесу с бородой по пояс,

Не трогать огня и жить не беспокоясь.

Тело моё клеть, душа — пленница.

Хватит. Поджигай. Время наебениться.⁽⁸⁾

Вот теперь уже невозможно было поверить, что Степану всего семнадцать, настолько хорошо он чувствовал слова старого уже поэта. Не говорят так в семнадцать о реке, в которую не войти дважды — может, и любят говорить, но это напускное все, а вот Степану и действительно приходилось теперь во второй раз входить в реку жизни, и чувствовал он, насколько это нелегко, если не невозможно.

Если бы сейчас Степан рассказал Алисе о том, что он попал сюда из будущего, так и оставшись в душе сорокалетним, она бы поверила, вся мозаика ее вопросов сложилась бы в единственно возможный узор — но Степан не видел смысла это делать, он встал и протянул Алисе руку.

— Пойдем, провожу тебя, — пригласил Степан, идти было через весь лагерь, и на лесной тропинке, идущей от сцены, он ежившуюся от темноты и вечерней прохлады Алису приобнял за плечи.

— Да чего ты, — примирительно сказал Степан, почувствовав, как Алиса вздрогнула. — Не хочешь — не трону, — он же не знал, как трудно Алисе ответить «хочу» или даже намекнуть, остановившись и обняв.

Проводив Алису до ее домика, Степан пошел обратно не торопясь, зашел по дороге в душевую, где с удивлением не обнаружил мыла — с одной стороны, такая недостача была для СССР типична, но с другой, Степан никак не мог понять, куда это мыло могло деваться, не съели же его пионеры. Ну, допустим, будь это душевая рядом с городским пляжем, понятно бы было: кто-то взял и унес домой. Но тут же уединенно стоящий лагерь, кто мог умыкнуть мыло? Или его просто не выдали?

Ополоснувшись просто так, Степан сел на лавочку недалеко от душевой, и вскоре мимо него прошла Славя, помахав ему рукой. У Слави как раз с собой были и мочалка, и мыло, но пошла она не в душевую, а дальше по тропинке, из чего Степан сделал вывод, что в той стороне есть душевые получше, а то и целая баня. Славя тем временем на Степана даже обернулась, и Степан только покачал головой, когда она ушла — не лагерь, а одни искушения.

Странным в положении Степана было то, что ему совсем не хотелось идти в свой домик, по уму-то туда надо было уже сбегать, когда в душевой мыла не нашлось, а вот сердце совсем к этому не лежало. Это для Степана была ситуация необычная: и в родительский дом, и в свой дом, к Кате, Степан всегда возвращался с радостью. А вот к Ольге возвращаться сейчас не хотел: не то чтобы чувствовал перед ней вину — не за что было: и не было ничего с другими, и ей он ничего не обещал; и уж конечно не влюбился он в Алису после посиделок с гитарой, чтобы из-за этого не хотеть с Ольгой спать. Дело было просто в том, что уже больше двадцати лет господин Кротов спал с любимой женщиной, а Ольгу он не любил, даже влюблен нисколько не был. Просто переспать разок, как случилось в первый вечер, когда он еще думал, что это просто его эротический сон — это одно, а вот раз за разом ложиться в постель с чужим человеком… Ведь об Ольге Степан толком ничего не знал, ну кроме очевидного факта, что она не девственница — ну и скорее всего не замужем. Что ей их связь — неотъемлемый элемент лагерного отдыха? Способ отвлечься от недавнего развода, последовавшего после поспешного студенческого брака — если вообще был этот брак? Что-то большее? Вот если бы Степана черт дернул соблазнить невинную пионерку, он хотя бы знал, что девочка безумно в него влюблена, раз за пару дней они докатились до постели, а то и замуж за него уже собралась. Может, Степан на такое и не рискнул бы, пожалел бы девочку, но, если бы рискнул — знал бы, во что ввязался.

Возможно, господину Кротову стоило бы покаяться за свое поведение с Ольгой, но настоящее покаяние начинается с решимости изменить свою жизнь и впредь не грешить, а не с жалости к себе, что вот какая сложилась теперь ситуация, — а теплохладничать и мямлить, когда ни грешить, ни каяться, господин Кротов не любил. Степан посидел на лавочке в ночной тишине еще несколько минут, и на его лице появилась циничная и жестокая усмешка сорокалетнего, только вышла она немного криво, не привыкли еще лицевые мышцы.

— Жаловаться мне, впрочем, не на что, — сказал себе Степан. — Крыша над головой есть, просто надо пойти еще разок отодрать симпатичную зеленоглазую шатенку.

Ольга, конечно, не собиралась ругать Степана за то, что он отрывается от коллектива и не участвует в общественных мероприятиях, она уже как женщина о нем думала, а не как вожатая, и сожалела, что не смогла с ним сегодня потанцевать. Если вчера утром она еще сомневалась в его фантастической истории и подозревала, что это слишком бойкий старшеклассник ее так провел, то вчера вечером Степан все ей доказал: тем, как он ее раздевал, как умело целовал шею и прикусывал мочку уха, запомнив с предыдущей ночи, на что она реагирует, как по-хозяйски посадил ее к себе на колени, чтобы и дальше дразнить ее своими ласками, касаться губами груди, не торопясь скользить рукой по внутренней стороне бедер и пальцами разогревать ее, пока ей не захочется до одури его оседлать. Он был лучшим любовником из тех, что у нее когда-либо были, и отличали его от других уверенность и опыт, не на семнадцать лет он себя вел в постели и даже не на двадцать пять — а что такой опыт по возрасту очень редко совпадает с такой энергией и неутомимостью, Ольга по молодости еще не знала. А еще он был требовательным, словно не привык, чтобы ему отказывали — Ольга и так ему в первую ночь сделала то, что только двоим до него делала, а для него это было само собой разумеющимся, он и вчера после первого оргазма подтолкнул ее вниз, а потом просто некоторое время не выпускал, накрыл своей рукой ее голову и даже несколько раз качнул бедрами навстречу ее рту. А возмутиться, когда он отпустил, у нее уже не вышло, так он сам за нее взялся — и уже засыпая одна на своей узкой кровати, Ольга готова была признать, что пусть, пусть минет станет ежедневным упражнением, если Степан ее каждый день так трахать будет: чтобы оргазм каждый раз по паре минут, чтобы выдержать было почти невозможно, как он в нее все вколачивается и вколачивается.

— Я, между прочим, с тобой потанцевать хотела, — сказала Ольга, когда Степан вернулся, и сама себе удивилась: вот же он, вроде в такой же пионерской форме, как остальные, только более высокий и плечистый, и взгляд у него не по-юношески внимательный и немного тяжелый — и что, она теперь перед ним губки дуть будет, как будто это ей семнадцать, а ему не двадцать пять даже, а больше?

— Я не думаю, Оль, что пионерам стоит смотреть, как мы обнимаемся, — это совсем не нахально у Степана вышло, словно к пионерам Степана было причислять так же странно, как к тевтонским рыцарям. — А что тебя там кто-нибудь у меня отобьет, я не боюсь.

— Нахал, — все же сказала Ольга, а Степан с порога приступил к делу: те же требовательные поцелуи, словно он ждет, когда она начнет посасывать его язык и захватывать губы губами, тот же томительно-медленный спуск губами и языком вдоль ее шеи... Степан спустил платье с ее плеч и чертыхнулся, наткнувшись на бретельки от советского лифчика.

— Снимай, когда меня ждешь, — велел Степан. — И трусики тоже.

— Да ты что... — Ольга пыталась протестовать, но волна желания погасила возмущение, с лифчиком Степан быстро справился и добрался до груди, а потом задрал платье — Ольга уже до мурашек его хотела, помнила, что сейчас будет, но не совсем угадала: Степан сел на свою кровать и потянул Ольгу на себя, аккуратно приземлил ее, чтобы она оказалась перед ним на коленях. Уже было понятно, чего он хочет, да и она вроде как сама себе сказала, что отказываться не будет, — расстегнула молнию и взяла в рот, без предварительных игр, на которые горазды женщины, любящие такие ласки. Но Степану сейчас так было даже лучше, ему хотелось посмотреть сверху, как она стоит перед ним на коленях, с задранным платьем, скользит губами по его члену вверх и вниз. Ему даже чересчур понравилось, и он снова Ольгу поднял, чтобы посадить ее на себя и наконец избавить от трусиков, он же говорил, что они лишние.

А через пятнадцать минут Ольга опять подумала, что все ему простит — не подчинится ему, но сердиться на его предложения стать его игрушкой не будет. Может, и побалует его, надев платье на голое тело, если после этого будет такой же кайф. Подумать только, она же сверху была, а он, стоило ему почувствовать, что она сейчас кончит, положил ей руки на талию и стал ее бедрами подкидывать, так что она снова оказалась совершенно беспомощна и могла только изгибаться и сходить с ума от того, как ее насаживают на член.

Степан находился далеко не в таком благодушном настроении — качество советских презервативов, толщиной похожих на напальчник, его категорически не устраивало, из-за них оргазм получался какой-то смазанный. Необходимость презервативов он понимал, не хватало еще в самом начале жизни в новом времени на хрен себе что-нибудь намотать или внебрачным ребенком обзавестись. Но нравиться ему такой секс от этого не начинал, а еще больше раздражало то, что с Ольгой и все остальное как в презервативе. Ну вот сейчас, пока перерыв — можно поцеловаться, могла бы она сказать ему что-то приятное и непристойное или с его членом поиграть. И все остальное так же: ну вот хочется ему сейчас в спальне развратную сучку, которая ходит по дому без трусиков и похабно чмокает при минете, что плохого-то? Взрослые же люди, чего стесняться.

Ольга, придя в себя, хотела от Степана уйти, но он не пустил: снова начал ее соблазнять и заводить, и уже через пять минут поставил ее на колени на кровать и сам устроился сзади, проводил руками по ее груди, по животу, спускался ниже, и она наконец начала вилять бедрами, тереться о его член, было видно, что она хочет, чтобы он вошел — Степан немного отодвинулся и начал входить, но только чуть выше.

— Что ты делаешь! Так нельзя! — дернулась Ольга, но Степан ее обнял за бедра и скользнул рукой между ее ног, чтобы поддерживать ее возбуждение.

— Расслабься, тебе еще понравится, — пообещал Степан и продвинулся чуть глубже, но Ольга начала вырываться, и он ее выпустил.

— Что ты о себе думаешь! — с возмущением накинулась на него голая Ольга, но Степана было бесполезно стыдить.

— Я думаю, что ничего плохого в этом нет, — убежденно сказал Степан. — Если мне приятно, почему тебе должно быть за это стыдно?

— Извращенец!

— Совершенно ванильная вещь, — пожал плечами Степан. — Не знаю, что тебя возмущает.

1) Полную версию можно послушать здесь: https://www.youtube.com/watch?v=8sJzE-TLsHQ

Вернуться к тексту

2) Посмотреть на Цоя, а не только послушать, можно здесь: https://www.youtube.com/watch?v=V3zL9BlbMV0

Вернуться к тексту

3) Запись с той самой кассеты https://www.youtube.com/watch?v=RIFokHSOCDs

Вернуться к тексту

4) Исполняет автор: https://www.youtube.com/watch?v=2B4NtQELSxU

Вернуться к тексту

5) А вот и запись из питерского рок-клуба, чтобы не банально: https://www.youtube.com/watch?v=HURzAnUf_uU

Вернуться к тексту

6) Борисыч с русской бородой времен "Русского альбома" исполняет нам полностью: https://www.youtube.com/watch?v=faM7wYHymdM

Вернуться к тексту

7) Как поет сам СашБаш, все, конечно, видели: https://www.youtube.com/watch?v=o-C-oVC38-8 А вот тут ее поет молодой Кинчев с друзьями: https://www.youtube.com/watch?v=EXvi9ROq6BI

Вернуться к тексту

8) Лучше БГ только БГ на квартирнике: https://youtu.be/qIW2_TofBqI?si=f_QF-UqQt88ikUK7&t=123

Вернуться к тексту

Читаю. Нравится. Сохранила. Но, Боже Правый!

Какая пропасть легла меж этим и прошлым летом -

Как между ужасом непризнанья и зычной славой.

Но ты же понял, что не об этом я, не об этом…

(с) Зоя Ященко

О том, как ей удалось попасть в «Совенок» еще один раз, Алиса рассказывать не стала. О чем рассказывать: о том, что дома каждый день ждала, что Степан появится так же неожиданно, как и исчез? Что плакала по ночам, жалела о том, что не повисла на нем еще после второго дня? Что ради него на всю жизнь бросила курить, что стала готовиться поступать в институт, потому что Степан ей так сказал? Что как-то вбила себе в голову, что Степан снова появится в лагере, что ради этого изображала из себя образцовую комсомолку, чтобы устроиться помощницей вожатой? Даже если и в этот раз Степан появится на последнюю неделю смены, даже если снова после этого исчезнет — пусть, все равно оно того стоит! Снова услышать его голос, почувствовать себя маленькой в его больших руках, послушать, как он читает стихи, как рассказывает о будущем и о прошлом…

Конечно, все это сейчас давно отболело, да и не было потом уже ни разу такого наваждения. Как прививка оказалось: в следующий раз она уже понимала умом, что на нее накатывает, и поэтому власти над ней такие чувства больше не получали. Ну или, как ни странно, казалось ей, что из-за Степана можно было так сходить с ума, а ни из-за кого другого не стоит. Все-таки первая настоящая любовь, первый мужчина впечатываются в женскую душу навсегда, особенно если у романа был пусть и печальный, но красивый конец.

— Я почему-то думала, что снова тебя там встречу, — спокойно сказала Алиса господину Кротову. — Конечно, многих, кого ты помнишь, в лагере во второй раз не было. Электроники наши вышли тогда из пионерского возраста, Лена не поехала, зато Ульянка приехала и Мику. Женя по-прежнему сидела в библиотеке, Славя была помощницей вожатой у Ольги, на этот раз уже официально…

— Погоди-ка, — задумался господин Кротов. — Тебе же тогда уже почти восемнадцать было, в пионерки ты уже не годилась никак. Значит, тоже помощницей пионервожатой? Двачевская — помощница пионервожатой! Это, черт возьми, номер! — господин Кротов начал ухмыляться в бороду. — Это зря я такое пропустил. Изобретут машину времени — обязательно прибуду на это посмотреть, даже если к тому времени у меня выпадет мой последний стертый зуб, как в песенке Ивасей про альму-матерь. Ты, когда зарядку тогда с пионерами на площади делала, не видела ни разу на лавочке жутко довольного этим зрелищем старикана?

— Ты, Степа, не увиливай, мы тут твое похабное поведение разбираем, — со знакомым Степану вызовом сказала Алиса. — Мне тогда Славя про тебя и про Ольгу рассказала, уж не знаю, кому назло: мне или ей.

— Мне, Алечка, тогда весь первый день казалось, что все это сон, — продолжал усмехаться своим мыслям господин Кротов. — Ведь не иначе как во сне такое бывает: сделался я в одночасье здоровый и молодой, вокруг меня красивые юные девушки. А со снов какой спрос: дают — бери, бьют — просыпайся. Ни ответственности никакой, ни греха никакого.

— Да, пионерлагерь «Совенок» прошел по офигенно тонкому льду, — со знакомым Степану по этому лагерю ехидством заключила Алиса. — В него прибыл бесконвойный Степа, sans foi ni loi, и только чудом не растлил всех пионерок.

— Sans feu ni lieu я там был, а не вот эти вот твои эротические фантазии, — отбил нападение господин Кротов, а Алиса снова подумала, что Кротов действительно умный, так отбиться каламбуром и на своем родном языке не каждый сможет, а ведь основной иностранный язык у Кротова наверняка английский. — Вы же мне там все в дочки годились, ну кроме вожатых и медсестры.

Выражение из, мягко говоря, «Большого куша» господин Кротов, конечно же, у Алисы узнал, и снова почему-то подумал о дорогах, которые мы выбираем. Алиса вполне могла кино и в правдивом переводе посмотреть, где английскую нецензурщину матом переводят. И посмеяться с ней можно было на подобную тему, и даже немного водки выпить, как показывала практика. Девушка мечты для пацана, у которого не так уж много друзей или который не понимает разницу между друзьями и женщинами.

У господина Кротова всегда было, с кем выпить и с кем попохабничать, а Катя Кротова никогда фильмы Гая Ричи не смотрела, при ней даже не выражался никто ни разу. Потому что так заведено: если без жен собираемся, то тут уже и выпивка, и матерок, и шутки скабрезные, а если с женами — то все культурные, вежливые, могут про живопись, про музыку поговорить, могут даже про цветы, после стольких-то лет брака. Так что к чему бы ему такая женщина, с которой можно говорить как с приятелем? В мужские компании он все равно бы ее водить не стал. А побыть самим собой... разве с водкой и матерком он настоящий? Обидно даже про себя такое думать. Но и в разговорах о цветах и саде — разве это он?

— Не лепи мне горбатого, Кротов, про свое отеческое отношение к грудастым пионеркам, — сказала Алиса так же нахально, как в лагере — она постаралась, чтобы это вышло не цинично, а провокационно, она заметила, что Степан задумался, вспомнил, и теперь может что-нибудь и сказать, не прячась за свое остроумие и напускное обаяние. — На второй день уже ко мне полез.

— Ну Алечка, ну господи, — господин Кротов даже ладони перед собой сложил умоляюще. — Если бы мне в то лето на самом деле было семнадцать, я бы еще тогда тебя поцеловал, когда до пляжа донес. А так когда еще я вжился в роль, не сразу же смог привыкнуть, что старая жизнь моя кончилась. Я же не думал тогда, что обратно вернусь. Знал бы, что вернусь — гулял бы по лесу или с этими двумя ботанами паял чего, как юный техник. Ни мне соблазна, ни тебе лишних слез.

— Ладно, Степа, не кори себя, — примирительно сказала Алиса, годы сделали ее добрее и спокойнее. — Ты же хорошему меня научил, а не плохому. Что бы ни случилось, все к лучшему.

Я, лишь начнётся новый день,

Хожу отбрасываю тень

С лицом нахала.

Наступит вечер, я опять

Отправлюсь спать, чтоб завтра встать,

И всё сначала.

(с) Цой

Утро у господина Кротова всегда было добрым, потому что за ночь его настроение полностью перезагружалось и возвращалось к дефолтному состоянию: уверенности в своих силах, довольству жизнью и добродушию. Как бы ни бывал господин Кротов расстроен и опустошен вечером, утром жизнь начиналась заново, вчерашние проблемы казались далекими, душевные раны затягивались как на Росомахе, а адамантиевая основа души брала верх над любой бедой.

Вот и в это утро Степан даже не огорчился, что проснулся один, не говоря уж о том, чтобы вспомнить, что перед сном он вроде бы поссорился с Ольгой из-за разного отношения к анальному сексу. Об этом Степан вспомнил только в очереди к умывальнику, над которым, как на грех, наклонялись симпатичные пионерки в коротких юбочках. «Ну понятно, что у нас с ней разное к этому отношение, — весело сказал себе Степан. — У меня проникающее, а у нее принимающее. Это же не повод для взаимных обид, даже наоборот».

Да и в столовой Степану повезло: Алиса и Ульянка уже пришли на завтрак и заняли ему место.

— Утро сразу стало втрое более добрым, — с улыбкой сказал Степан, садясь напротив.

— А у них Шурик пропал! — сразу же сообщила Степану Ульянка.

— Поехал собирать сказки, легенды, тосты, — подтвердил Степан. — И не рассчитал своих сил, да?

— Не, правда! — рассмеялась Ульянка. — Ну ты же его должен был видеть, он в кружке техники постоянно сидит, робота строит. Очкастый такой. Всегда раньше всех на завтрак приходит, а сегодня его никто не видел.

— Загулял, — предположила Алиса, зевнула и потянулась, она рано вставать не любила — а вот Степан с удовольствием проследил за тем, как она потянулась, ради такого и встать пораньше не жаль.

— Произошло восстание машин, — выдвинул свою версию Степан. — В роботе, построенном Шуриком, проснулся интеллект, и теперь робот строит Шурика.

— А откуда в роботе возьмется интеллект, если в Шурике его нет? — поинтересовалась Ульянка, ей было так приятно вот так перешучиваться со Степаном, вместе над чем-то юморить, словно они и вправду брат и сестра — вот только вожатая услышала ее шуточки и все испортила.

— Ульяна! — строго сказала Ольга. — С твоим товарищем могла случиться беда, а ты ведешь себя совершенно бессердечно.

— Людям, живущим под Веселым Роджером, пеняют на бессердечность, — сказал Степан, закатив глаза, когда Ольга отошла. — Теперь я видел всё.

— Стив, а давай после завтрака сбежим на пляж? — предложила Ульянка, и Алиса при таком повороте разговора оживилась.

— Если у тебя плавок нет, я найду тебе плавки, — предложила Алиса так, как будто пригрозила, а Ульянка, сидящая рядом с ней, сделала Степану круглые глаза.

«Удивительно, какой сообразительный ребенок, — подумал Степан и показал Ульянке глазами вбок и вниз, дескать, промолчи хотя бы. — Уже припомнила, как уличила меня, что я позавчера ночью купался вдвоем с Алисой, и теперь резонно удивляется, как же я купался без плавок — и в каких мы после этого с Алисой отношениях».

— Короче, я пойду, — как-то совсем по-взрослому сказала Ульянка. — Вы только сильно не задерживайтесь.

— Чего ты лыбишься? — потребовала Алиса, и это Степана уже совсем рассмешило — чем больше он смеялся, тем сильнее краснела Алиса и тем смешнее становилось Степану. Дать Степану подносом по голове она как-то уже не решалась, а убежать хотела, но не могла — любопытство было сильнее.

— Ну не здесь же, Алечка, — наконец примирительно сказал Степан. — Сейчас доем, выйдем, расскажу.

— Куда в тебя столько вмещается, бегемотина, — довольно доброжелательно проворчала Алиса, уж больно заразительно Степан смеялся, да и сейчас словно светился своим весельем.

— Ненавижу уравниловку, — объяснил Степан. — В этой столовой ты можешь в миниатюре наблюдать все, что скоро доведет страну до ручки — например, одинаковые порции девочкам, в которых веса килограмм тридцать, и то с косичками вместе, и вот мне, на мои боевые девяносто. Осталось сделать одинаковые бензобаки на автобусах и мотоциклах и удивляться, почему автобус не едет.

О том, что с такой логикой он и сам к тридцати пяти разожрется до размеров автобуса, Степан умолчал, зато по дороге к пляжу и домику Алисы рассказал ей о том, каким логическим путем прошла Ульянка, стоило Степану вчера честно ответить, что после карточного турнира он пошел купаться, — и куда этот путь умозаключений сегодня ее привел.

— Ну и поделом тебе! — ответила на это Алиса, у нее смущение из-за этого недоразумения уже прошло, осталось только опасение, не разболтает ли Ульянка — по недомыслию или по приколу. — Вот сейчас я тебе такие плавки найду!

В свой домик Алиса Степана не пустила, остановила на пороге, упершись руками в его грудь — Степан из озорства еще чуть надавил, они теперь стояли так, словно сейчас будут целоваться на прощанье.

— Подожди меня, я же там переодеваться буду, — чуть смущенно попросила Алиса, она со Степаном постоянно чувствовала себя хрупкой девочкой, вся ее ершистость и агрессивность рядом с ним пропадали, об него ведь только колючки обломаешь. А Степан эту перемену в ней недостаточно замечал и ценил, она ведь для него и так была совсем молоденькой забавной девчонкой.

— Это как раз самое интересное, — усмехнулся Степан.

— Да иди ты! — вспыхнула Алиса, оттолкнула его и хлопнула дверью.

Вот теперь Степан все же задумался, он был довольно черствый, но не глупый ведь — а, задумавшись, понял, почему Алиса со вчерашнего вечера его немного дичится и его развязность теперь не добавляет разговору перчинки, а может и обидеть. Похоже, второй подряд вечер наедине не прошел бесследно, и Алиса в него влюбилась — и теперь с ней нужно как с любой невинной девушкой, а не как с резкой и дерзкой, которую она тут из себя строит.

«Ох ты ж черт!» — сказал себе на это Степан, он в такой ситуации по молодости бывал неоднократно: девушки в него влюблялись, а ему это было ни к чему, одна морока, он тогда уже собирался на Кате жениться. Но сейчас-то Степан был один, отделенный от Кати непреодолимой пропастью времени, а роман с Ольгой был и не роман, а как это по-русски-то называется? Ебля! А с другой стороны посмотреть, к чему Степану новый головняк с такой девушкой, которая то глазки потупит, то через пять секунд чуть с крыльца не спустит? Первое время, конечно, будет развлекать, но скоро надоест.

— А смотри, что я тебе нашла! — весело сказала Алиса, выскочив на Степана, она переоделась в свой оранжевый купальник, накинула пионерскую рубашку, чтобы не обгорели плечи, а юбочку бросила в домике, и Степан едва удержался от комментария: «Вот всегда так и ходи!»

Степан глянул на Алису: на ее крепкие стройные ножки, на тонкую талию, которую открывала завязанная под грудью рубашка, и подумал, что аргументы «за» очень даже есть — тем более если любая обида длится у Алисы три минуты.

Когда Алиса сказала, что найдет ему плавки, у Степана первой идеей было, что она в шутку подсунет ему трусы от своего запасного купальника. Но Алиса откуда-то взяла что-то уникальное, больше похожее на розовые семейные трусы, разукрашенные бабочками и цветочками. Не сказать, чтобы идея была такой уж плохой: сорокалетний господин Кротов давно не носил плавки, а купался в больших плавательных шортах, в которых можно легко даже пройти по городу, не то что по отелю — такие шорты куда больше подходили к его грузной фигуре, чем узенькие плавочки, в которых щеголяют на Руси пузатые мужики. И даже розовые плавательные шорты с попугаями на заднице господин Кротов несколько лет назад собирался себе купить, говорил, что в тон отелю на Вайкики, куда они с Катей улетели из слякотного московского марта. Но те-то, гавайские шорты были куда лучше пошиты, да и на провокации Алисы Степан поддаваться не собирался.

— Надевай, или голым купаться будешь! — заявила Алиса и помахала перед Степаном розовыми трусами, как тореадор перед быком.

— Я понимаю, что тебе только этого и хочется, — не остался в долгу Степан. — Я вот только думаю, стоит ли так укреплять нашу с тобой репутацию убежденных нудистов. Ульянка-то и так по лагерю разболтает, что мы с тобой позавчера ночью нагишом купались.

Степан хитро глянул на Алису и заметил, что побаивается она, что Ульянка их ославит — это у Степана получалось с Ульянкой справляться, но про их уговор Алиса не знала, а сама в этом смысле была в своих силах не уверена: начнешь Ульянку уговаривать, а она задразнит и наперекор сделает так, как не надо, не со зла, а по приколу.

— Так что давай, найди-ка мне плавки поскромнее, — предложил Степан.

— Да где я тебе их найду? — чуть обиженно сказала Алиса.

— А ты подумай.

— Вот сам пойди и у вожатки спроси, у нее, вроде бы, были запасные. К ней Электроник наш бегал, когда выяснил, что плавки дома забыл.

— Во! — поднял вверх указательный палец Степан. — Давай их у нее украдем.

— Ты что, серьезно?

— А то! Я же не Электроник, я сам беру, что мне нужно. Или у тебя пиратский флаг даром в окне висит?

— Ну, Стив, ты вообще без башки, — с удивленным восхищением сказала Алиса и попыталась уйти к себе, но Степан поймал ее за руку. — Да пойду я с тобой, пойду, оденусь только.

— Нафига? Прятать такие ножки нужно запретить законодательно.

Неизвестно, решилась ли бы Алиса пойти по лагерю в купальнике и в рубашке до самого домика вожатой, но тут Степан совершенно неожиданно дотянулся своей длинной рукой и дал ей хорошего шлепка по заднице, а потом бросился наутек — и Алиса побежала вслед за ним и нагнала его только перебежав через всю площадь, когда Степан сбавил скорость перед памятником.

— Ладно, хорош, — сказал Степан, поворачиваясь к Алисе, она все-таки наскочила на него и попыталась его отшлепать, а он крепко обнял ее за талию и прижал к себе. — Давай теперь делать вид, что ты всегда так по лагерю ходишь.

— Черт, вот ведь… — пробормотала Алиса, поняв, что Степан ее провел, и распустила узел рубашки на груди, чтобы рубашка сошла за халатик ультра-мини, а Степан только ухмыльнулся — так было еще краше, словно Алиса только что вылезла из постели, накинула рубашку, и даже не видно, есть там под рубашкой трусики или нет.

Ольги в домике не было, может, она и действительно искала Шурика.

— Я на стреме постою, — предложил Степан и открыл для Алисы дверь.

— А чего это я для тебя плавки должна воровать?

— Согласись, будет странно, если ты будешь торчать у меня на крыльце без юбки, словно я тебя раздел и выгнал. Я мужчина приличный, за мной такого не водится.

— Ага, а то, что ты сам будешь стоять под собственной дверью как дурачок — это нормально.

— Слушай, ну не пристало мне в женском белье копаться. Я женского белья могу касаться только чтобы его с женщины снять.

— Вот ведь ты маньяк озабоченный!

— А кто в этом виноват?

— Семья и школа?

— То есть своей ответственности ты совсем не чувствуешь?

— Да ну тебя! — и Алиса все-таки зашла в домик Степана, а Степан предпочел на стреме не стоять, а лежать — он развалился в гамаке и дождался, пока Алиса вернется с черными плавками, а потом зашел вместе с ними в свой домик и вышел уже без шорт, чтобы все было по-честному.

Ульянка на пляже никак не откомментировала то, на сколько они задержались — на пляже было довольно людно, а свой уговор со Степаном она помнила. Зато Степана она тут же взяла в оборот и утащила его в воду.

— Давай ты меня подкидывать будешь, а я буду нырять, — предложила Ульянка, плавала она так себе, не с Алисой и не со Степаном ей было гоняться, а вот на игры и выдумку Ульянка была неистощима — и Степан совсем не возражал, сил у него был вагон, и нравилось ему, что для Ульянки он не объект для шуточек и провокаций, а источник радости.

Если бы Алиса была взрослее, она бы только порадовалась, что Степан так играет с Ульянкой, увидела бы в этом, что со Степаном можно заводить детей и создавать семью. Но Алиса о таких вещах еще не думала и только на Степана дулась. Не ревновала к Ульянке, конечно — слишком хорошо было видно, что Степан не смотрит на Ульянку как на девушку, что она ему как названая сестренка. У Алисы были свои планы на Степана — поплавать с ним наперегонки, может, опять уплыть на остров — сейчас-то тепло и солнечно, ничего с ней на обратной дороге не случится — а и случится, так Степан снова ее вытащит, эта мысль для нее вдруг сделалась и привычной, и приятной. Вот только Степан то помогал Ульянке забраться себе чуть не на голову, чтобы она совершила очередной «экстра-супер-прыжок», то брызгался с ней, то катал ее на закорках.

Наконец Степан заметил, что Алиса зашла в воду и смотрит на него недовольно и обиженно, она даже остановилась рядом с ним, чтобы прицельнее на него смотреть.

— Давай я и тебя так катапультирую, — предложил ей Степан, запустив Ульянку в очередной полет.

— Обойдешься, — грубо ответила Алиса, и Степан тут же не просто брызнул в нее водой, как в Ульянку, а окатил ее хорошей волной.

— Мамзель Двачевская, в каких гребенях вы воспитывались, что считаете нормальным так общаться? — с осуждением сказал Степан — раз уж Алиса такая красивая и влюбленная, он решил поправить ей другие настройки — а действовал силой, когда нельзя лаской, господин Кротов всегда без колебаний.

От такой отповеди Алисе стало действительно обидно — не настолько, насколько Ульянке было обидно в первый вечер, когда господин Кротов швырнул разрезанную сороконожку ей в лицо, но достаточно, чтобы начать Степана колотить уже всерьез. Ульянка увидела, что Алиса на Степана сейчас набросится и попыталась разрядить напряжение, брызнув водой в Степана, а потом начав от него бегать. Очень скоро Ульянка спряталась за Алису, а Степан решительно пошел на сближение, подхватил Алису и закинул ее себе на плечо, а Ульянке только показал рукой, что собирается ее притопить, — а на самом деле подмигнул и улыбнулся: понял ее трюк и сказал «спасибо».

Несколько секунд Степан выиграл — Алиса так была ошарашена тем, что собиралась Степана бить, а оказалась его добычей, что он почти успел выйти из воды, прежде чем Алиса очнулась.

— Придурок! Поставь меня сейчас же! — закричала Алиса, у нее большая часть сил уходила на то, чтобы не висеть вниз головой, ничего сделать ни с собой, ни со Степаном она не могла, могла только немного поцарапать Степану спину — уж у Степана такие царапины вызывали самые пошлые мысли. — Что ты вообще себе позволяешь? Пусти! Кто я тебе…

— Тихо, Алечка, не ругайся, — спокойно сказал Степан, опустив Алису на песок рядом с собой. — Ты меня обидела, я тебя обидел. Давай больше так не делать.

— Почему ты со мной так? Я с тобой поплавать хотела, я вообще с тобой сюда шла, а не чтобы смотреть, как вам с Ульянкой весело… — Алиса так безостановочно жаловалась, что Степан даже ничего нравоучительного вставить не успел, чтобы такие эпизоды больше не повторялись, а потом Алиса уткнулась в его шею и, похоже, расплакалась.

На счастье Алисы, Ульянка без Степана нашла себе занятие куда более разрушительное для ее товарищей: она отправилась на подводную охоту. Сначала Ульянка, подкравшись сзади, защекотала пионерку у самых буйков, чуть ее не утопив, потом другую пионерку дернула под водой за ногу, а с зазевавшегося пионера стащила под водой трусы. В итоге вся прибрежная зона стала представлять собой шум, кавардак и панику, пионеры на берегу стали смотреть в реку кто с опаской, кто с интересом, и никто не заметил, что Алиса плачет у Степана на плече.

— Я же никогда тебе ничего плохого не сделаю, Алечка, — ласково говорил Степан. — И на любое твое предложение откликнусь, мне с тобой интересно и весело. Ты только скажи мне, чего хочешь — можешь даже губки надуть и ножкой топнуть. Для чего ж тебе на меня ругаться? Ничего хорошего для тебя из этого не выйдет.

Так что, когда Ульянка вылезла на берег подальше от своих недавних жертв и побежала к Степану, Алиса и Степан мирно лежали на песочке, даже смеялись над чем-то — Степан только взял паузу, чтобы сделать страшную рожу пионеру, который хотел кинуть в Ульянку песком за ее выходки.

— Смотри, Стив, я рака поймала! — крикнула Ульянка, повалилась со своей добычей на песок рядом с Алисой и начала рака мучить.

— Казалось бы, невзрачное животное, — задумчиво сказал Степан. — А ведь многие красавицы порой мечтают им стать. Рачком.

Алиса фыркнула и пихнула Степана в плечо, и Ульянка чуть покраснела и рассмеялась — у Степана Кротова детей не было, только воспоминания о своих одноклассницах, которые классу к пятому знали такие похабные анекдоты, что могли бы смутить иного боцмана. Так что подобные шутки он шутил при Ульянке без зазрения совести.

— Вот я ему сейчас клешни оторву, а потом сварю, — через несколько минут пообещала Ульянка.

— Нафига клешни отрывать, ты его просто башкой в кипяток макни, — предложил Степан, который таким образом варил больших омаров, покупая их живыми, чтобы были посвежей. Степан по отношению к животным был сентиментальным, но бессердечным — он очень любил посмотреть на меховых котиков, мог умилиться сурку или луговой собачке, но без зазрения совести ел живыми устриц и морских ежей, варил живьем омаров, с удовольствием ел фуа-гра, не думая о судьбе откармливаемых гусей, — вот и судьба рака, попавшего в руки Ульянке, его не волновала. — Там только есть нечего, в этом раке-то.

— Так я еще наловлю! — вызвалась Ульянка, но к реке пока не побежала, все забавлялась со своей жертвой — а потом Степану подмигнула.

Ульянка поднесла рака к спине расслабившейся на солнышке Алисы, тихонько приподняла одну из завязок ее купальника, показала ее раку и дождалась, пока рак цапнет завязку клешней. А потом Ульянка отпустила рака, и рак плюхнулся Алисе на спину.

Алиса, конечно же, вскрикнула, резко села, и рак, повиснув на завязке лифчика, лифчик развязал, но по-прежнему шебуршил лапами и хвостом у Алисы на спине — Алиса вскочила на ноги, стала вертеться, чтобы избавиться от рака, и развязанный лифчик сбился настолько, что уже ничего не закрывал.

— Этим видом я готов любоваться всю свою биографию, — сказал Степан, он перевернулся на бок, опер голову на руку и созерцал крупные и крепкие груди Алисы, а Ульянка только покатывалась, ожидая, когда Алиса обнаружит непорядок в своем наряде. А Алиса пока все никак не могла отделаться от рака на спине, но все же в процессе глянула на себя и увидела, что стоит на виду у всего пляжа фактически без лифчика.

— Стало лучше, не сомневайся, — все так же спокойно прокомментировал Степан, половину кайфа от розыгрыша Ульянка ловила от его реплик с каменным лицом.

— Две скотины! — с досадой сказала Алиса и даже пнула Степана в бедро, но только отшибла пальцы, потому что квадрицепсы у молодого Степана были как каменные, стоило только их напрячь.

— А чего это она? — спросила Ульянка у Степана, когда Алиса убежала, надела обратно лифчик на краю пляжа, повернувшись ко всем спиной, а потом ушла прочь.

— У нее спроси, — пожал плечами Степан, ему что-то подсказывало, что немного жестоко так шутить над влюбленной девочкой на глазах у того, в кого она влюблена и с кем пока даже не целовалась, но Степан не привык еще Алису беречь, тем более что она его об этом и не просила, да и почти чужие они еще были люди, даже не спали вместе.

Что Степану нравилось в Алисе, так это то, что она долго ни на что не обижалась, и уж тем более с ней не приходилось играть в женские игры «Я обиделась, угадай на что» и «Если я говорю, что не обиделась, то это я очень сильно обиделась». У Алисы душа была нараспашку — если Алиса сердилась, она могла обругать, попытаться побить, пнуть ногой, а, выразив свое недовольство, легко переходила к чему-то еще: к шуткам, к радости, даже мягкой и застенчивой могла вдруг стать.

По характеру Степан Кротов был флегматиком, для него было характерно куда более ровное настроение, и жизненный опыт научил его пользе вежливости: в семье и со старыми друзьями господин Кротов был всегда очень мягок и предупредителен, никогда не начинал ссор, не шутил грубые или жестокие шутки, даже из школьных друзей никого в шутку «дурилой картонным» не величал. Как-то так получилось, что люди грубые и резкие на язык из близкого круга господина Кротова отсеялись — он, конечно, не обижался ни на кого по пустякам, хорошо понимал, когда собеседник шутит и когда называет «мудилой жирным» любя, но годы шли, и господин Кротов так привыкал не обращать внимания на форму подачи, что постепенно начинал игнорировать и содержание. И когда случалось так, что добродушный грубиян сердился на господина Кротова всерьез, то до господина Кротова было уже не достучаться: слова этого человека он к тому времени давно не ставил и в грош, и дружеское отношение на поверку оказывалось пренебрежительным, словно все эти годы господин Кротов просто терпел этого придурка. Частично это так изначально и было, пусть даже сначала господин Кротов терпел грубость, ценя другие качества — но в быту золотое сердце и возвышенная душа проявляются куда реже, чем резкость, дурной характер и прочие недостатки, и постепенно именно вторые качества становятся синонимом давно знакомого человека.

У сорокалетнего господина Кротова было куда труднее добиться кредита, и Алиса очень опрометчиво позволяла себе на него срываться: она не думала при этом о его чувствах, а он в ответ не думал о ее, но пока что господин Кротов считал это издержками дрессировки. Если на доброе отношение отвечать добром, а в ответ на неправильное поведение давать сдачи с запасом, даже собака может научиться, как себя вести — господин Кротов полагал, что Алиса умнее собаки и быстрее поймет, что он ласков и заботлив в ответ на кавайные глазки и девичье смущение. В противном же случае Алиса могла только пенять на себя — и, к счастью, долго она на Степана не обижалась.

Вот и сейчас, оставив Ульянку на пляже дальше изводить пионеров, Степан встретил на площади Алису и заметил, что Алиса снова веселая и игривая.

— Пойдем Шурика искать, — предложила Алиса. — Половина лагеря его уже ищет, чем мы хуже?

— Да хрен бы на него, — лениво сказал Степан. — Пацан сам о себе позаботится.

— А если бы я пропала, ты бы стал меня искать?

— А как же, — с некоторой ехидцей протянул Степан. — Повязал бы куда-нибудь шарф прекрасной дамы и поскакал бы отбивать тебя у дракона.

Шуточку про то, что поскакал бы он под музыку Юры Хоя, Степан пропустил. Рок-опера про Кащея — это уже 90ые, а напевать такую матерщину девушкам было против его правил. Вот если девушка сама грешна и уже без него послушала, тогда напомнить и смутить — святое дело.

— Кстати, Двачевская, с тебя шарф, — весело сказал Степан. — А то мало ли что, какой я буду рыцарь без шарфа?

— Ну вот и идем, — Алиса схватила Степана за руку и потащила в сторону своего домика.

Степан почти сразу угадал направление движения и сопротивляться не стал: если уж девушка сама тащит к себе в гости парня, на котором минимум одежды, то отказываться и спрашивать зачем будет только лох.

— Подожди-ка меня здесь, — попросила Алиса, стоило им зайти в ее домик. — Ну пожалуйста.

Вот это Степану уже не понравилось — останавливать Алису он не стал, но, стоило ей выбежать на улицу, Степан почти сразу последовал за ней — вернее, попытался последовать, потому что дверь Алиса бесшумно и проворно за собой заперла. «Ну отлично», — сказал себе Степан и вылез в окно, прикрыв его за собой, а потом завалился за кусты и стал поджидать, когда Алиса вернется. Попутно Степан с неудовольствием размышлял о том, какой Алиса и Ульянка устроили в своем домике бардак — вспоминая свой первый ночной визит, Степан пришел к выводу, что они и не пытались с бардаком бороться. Ульянка, допустим, была почти ребенок, разбрасывающий свои игрушки, а вот Алисе пора бы было уже вживаться в гендерную роль. Впрочем, лет ей дай бог шестнадцать — господин Кротов отдавал себе отчет, что девочки из хороших семей к ведению хозяйства не приучены: даже те, у кого есть к этому талант и склонность, в таком возрасте паршиво готовят, не умеют наматывать тряпку на швабру, а уж сделать что-то нетривиальное вроде варки варенья — и близко не подпускай. Но ведь можно хотя бы не мусорить, если не любишь и не умеешь толком убраться…

— А теперь он забрался в мой домик в одних трусах и отказывается уходить! — говорила кому-то Алиса, возвращаясь, и Степан даже выглядывать не стал, он по одним туфелькам Ольгу узнал и серьезно на Алису разозлился. Конечно, Алиса не могла знать, почему именно Ольге ей не надо жаловаться на приставания Степана, и какой совсем уже не шуточный головняк она может этим организовать и ему, и даже себе. Но у Степана всю жизнь было плохо с тем, чтобы поставить себя на чужое место: о том, что другие могут не знать того, что знает он сам, ему приходилось постоянно себе напоминать. А сейчас он был сердит и вразумлять сам себя не хотел.

— Да вы сами все сейчас увидите! — пообещала Алиса, и Ольга, похоже, вышла из себя, когда Алиса открыла перед ней дверь в пустой домик.

— Вот что, Двачевская! — сердито крикнула Ольга. — Хватит с меня твоих розыгрышей! Ты думаешь, это смешно — отрывать вожатую от поисков твоего же пропавшего товарища? Мало того, что тебе на всех плевать, мало того, что ты постоянно клевещешь на хорошего человека! Теперь уже выдумала, что он у меня украл плавки! Вот я сейчас пойду и, если плавок у себя не найду, я на тебя заявление в милицию напишу, раз ты еще и воровка!

Алиса от такого разноса даже немного съежилась, Степан уж думал, что она сейчас расплачется и ему тогда станет ее жаль, но стоило Ольге уйти, как переменчивая натура Алисы взяла верх — теперь Алиса была не расстроена, а взбешена тем, как Степан ее провел! Она ходила мимо своего домика взад-вперед, опустив голову и стиснув кулаки, вероятно, опять собиралась Степану мстить, в этот раз уж в двойном размере: и за шуточку Ульянки на пляже, и за побег из приготовленной ему ловушки — и, в очередной раз резко развернувшись, Алиса уткнулась прямо в незаметно подошедшего Степана — впрочем, она так была погружена в свои мысли, что и медведя бы не заметила.

Степан тут же ее обхватил одной рукой, а второй подхватил ее голову под затылок и чуть волосы захватил, чтобы Алиса его не боднула в подбородок. Алиса попыталась вырваться, но даже дернуться еле смогла — на стороне Степана были не только сила и рост, но и опыт: помимо опыта любовного, ему помогало то, что в двенадцать лет он, став кмс, бросил шахматы и перешел на штангу и борьбу.

— Я тебя предупреждал: будешь незаслуженно на меня наговаривать, я заслужу, — с усмешкой сказал Степан и Алису поцеловал: всерьез, набросился на ее губы, чуть закусил нижнюю, потом разомкнул ее губы языком и прижал ее к себе так, чтобы у нее дыхание захватило.

Конечно, Степан понимал, что наглеть можно до определенного предела: даже лишенная возможности вырваться, Алиса вполне может укусить его за язык. Так что Степан собирался вскоре прекратить и даже Алису отпустить, но вдруг почувствовал, что Алиса ему отвечает. Трогательно отвечает и неумело, действительно как никем и никогда не целованная, сама к нему прижимается, словно пытается его в себя вобрать.

«Кто как, а Двачевская на свой первый поцелуй нарвалась, — подумал про себя Степан. — Вот уж действительно в ее духе». Обычно Степан целовался чуть с ленцой, предоставлял женщине его дразнить и разогревать, но тут уж постарался, чтобы первый поцелуй вышел незабываемым, даже кое-чему успел Алису научить, хотя вряд ли она запомнила — голова у нее улетела напрочь, так что она далеко не сразу возразила, когда Степан положил ей руку на ягодицу и притиснул к себе, чтобы почувствовала его эрекцию. «Может, девочка любит пожестче, пусть даже пока этого не знает», — сделал себе заметочку Степан, отрываясь от Алисы, а Алиса уткнулась в его плечо и снова расплакалась, не выдержала всех свалившихся на нее сегодня эмоций.

— Ох, лисенок, умеешь ты оживить обстановочку, — весело вздохнул Степан, поднимая к себе лицо Алисы и вытирая ее слезы своим носом, от уголка глаза рядом с переносицей и почти до виска, чтобы ее развеселить. — Пойду плавки возвращать. Повезет — подброшу, а нет — так как-нибудь отмажу и себя, и тебя. А ты приходи обязательно на обед, а то я скучать буду.

— Стив! — окликнула его Алиса, когда он уже немного отошел, Степан повернулся и увидел, что Алиса уже смеется, хотя на ресницах у нее еще блестят слезы — словно солнышко проглянуло после летнего дождичка. — А все-таки смешно бы было, если бы вожатка вошла, а ты там стоишь в ворованных трусах. И она как крикнет тогда тебе: «А ну верни немедленно!»

И я протягиваю ладони ладонь,

Но это все равно,

что гасить бензином огонь:

Рука в руке в пропасть —

Я знаю этот бред наизусть.

И я не помню, кем был,

Не знаю, кем стал,

Но кровь моя

Теперь сильнее, чем сталь.

Им крепко не повезет,

когда я проснусь.

(с) БГ

На обед Алиса пришла, хотя и была за обедом на себя не похожа — сидела тихая и смущенная, Степану она такой даже больше нравилась, пусть даже он и не вполне знал, как себя с ней такой вести, кроме как на нее любоваться. Выручило Степана то, что он завлек с собой на обед еще и Мику, посадил ее рядом с собой, и весь обед они втроем слушали «радио Мику», только изредка Степан вставлял пару слов, если хотел переключиться на другой канал.

А вот Ульянка сидела напротив Степана и сияла, как начищенный пятак: Степан готов был голову прозакладывать, что, если бы не их с Ульянкой уговор, она бы сейчас радостно носилась вокруг стола с криками: «Поцеловались! Поцеловались!» Вряд ли ей Алиса что-нибудь рассказала и вряд ли Ульянка выследила их и подглядывала — могла, конечно, но вообще-то она была умненьким ребенком и наверняка обо всем догадалась сама, дело-то немудрящее.

На выходе из столовой Степана поймала Ольга, ее действительно отсутствие Шурика беспокоило, и Алиса от Степана сбежала вместе с Ульянкой — Ульянка пыталась Алису задержать, глянула на Степана, и Степан показал ей глазами, что ладно, идите.

— Оль, да найдется он, — успокаивающе сказал Степан. — Ты же сама понимаешь, если менты приедут — это всем сразу добавит лишнего головняка. Когда пропал, почему не доглядели, объяснительные, протоколы. Ну нафиг.

— А если с ним что-то действительно случилось?

— И что, от приезда ментов он воскреснет?

От такого спокойного вопроса Ольга даже вздрогнула, все-таки цинизм финансиста и скупщика попавших в беду компаний на шкале обычного человека даже не значится.

— Найдется, — уверенно сказал Степан и прошел дальше, вот только почти сразу его поймала на площади вызывающая медсестра.

— О, пионер! — обрадовалась медсестра, увидев Степана.

— Благослови вас Бог, сестра Виола, — смиренно ответил Степан, раз уж попался.

— А, ты у нас брат Стефан, — вспомнила Виола. — Вот побудешь медбратом, посидишь пока в медпункте вместо меня — там у кого-то на спортплощадке травма.

Просто посидеть Степан в молодости соглашался всегда, у него тогда, как и сейчас, было много свободного времени. Вот чего он не учел, так это того, что сидеть в медпункте будет очень скучно: бесполезный в этом времени айфон он уже давно не носил с собой, а из развлечений в медпункте были только журналы советских мод. Интерес Степана к советской моде быстро иссяк, да и не было его вовсе, и Степан полазил по ящикам стола, все больше и больше удивляясь тому, чем же Виола себя занимает, сидя в медпункте целый день. Ведь в медпункт пионерского лагеря, где все молодые и здоровые, а самые серьезные травмы — это синяки и шишки, наверняка никто не ходит… Вот на этом моменте жизнь решила показать Степану его неправоту, и в дверь медпункта постучали в первый раз.

Степан так заинтересовался тем, кто же пришел в медпункт, что даже встал и открыл дверь.

— О, привет, — довольно радушно сказал Степан, увидев на пороге Лену.

— А медсестры нет?

— Я за нее, — и Степан посторонился, чтобы дать Лене пройти, но Лена по-прежнему нерешительно стояла на пороге.

«Да елки-палки», — вздохнул про себя Степан.

— Ты проходи, — пригласил Степан. — Может, я помогу чем.

— У меня просто голова болит…

— Как болит-то? — поинтересовался Степан, даже у него, с его могучим здоровьем, голова порой болела разными способами, особенно не любил он горняшку, которая рано или поздно прихватывала его даже на высоте в два километра, но ограничивалась только головной болью. — Дергает? Давит?

— Нет, просто голова тяжелая…

Степан пробежался глазами по ящичкам с лекарствами, которые, на его удачу, были все подписаны, и достал бумажную упаковку анальгина, оторвал Лене две таблетки.

— Запивать тут нечем, — предупредил Степан. — Спиртом разве.

— Я пойду тогда… — смущенно сказала Лена, шутка про спирт ее совсем не приободрила.

— Ты возвращайся, если не поможет, — пригласил Степан.

Скучал после ухода Лены Степан недолго, потому что минут через пятнадцать в дверь снова постучали. «Ну хоть полчаса бы таблетке дала на подействовать», — подумал Степан с небольшой досадой и крикнул:

— Заходи!

На этот раз судьба была к Степану благосклонна, и он широко улыбнулся, когда в медпункт заскочила Ульянка.

— Сижу вот, — пояснил Степан. — Кого вы там убили на спортплощадке, что медсестра его собрать не может?

— Да никого, — ответила Ульянка без обычного энтузиазма. — Слушай, Стив…  у меня живот болит…

— Сверху, снизу? — спросил Степан, хотя по смущению Ульянки он уже догадался, что там у нее болит, все-таки ей лет двенадцать точно есть, если не тринадцать.

— Снизу…

Степан довольно быстро нашел для Ульянки но-шпу, вложил сразу три таблетки в протянутую ладошку, чтобы точно отпустило.

— Не носись сегодня, до завтра пройдет, — посоветовал Степан. — Хорошо, что сегодня искупаться успела.

Шуточку про то, что красный купальник в масть был, Степан шутить не стал, Ульянка и так покраснела и потупилась, поняла, что Степан все про нее знает.

— Уль, ну чего ты? — ласково сказал Степан, взял ее маленькие ручки в свои большие лапы. — Мы же с тобой взрослые люди. Ничего такого в этом нет. Мы же с тобой друзья, верно?

— Ладно, — наконец ответила Ульянка, справившись со смущением, и лукаво глянула на Степана исподлобья.

— Сгоняй ко мне, я тебе ключ дам, — предложил Степан. — Принеси мне Тютчева, я тут среди модных журналов совсем завял.

Ульянка убежала и вскоре вернулась с томиком Тютчева, устроилась рядом со Степаном на кушетке.

— А ты действительно стихи подряд читаешь? — спросила Ульянка, ей просто так сидеть было скучно, и Степан это только приветствовал, он по природе своей был не говорлив, но праздность ума не любил, не говоря о том, что с Ульянкой ему было весело.

— Раньше у меня была такая привычка, — откровенно ответил Степан, просто не стал уточнять, что раньше — это почти двадцать лет назад. — Теперь вот она возвращается.

— Стив, — чуть нерешительно спросила Ульянка, у нее не стихи были на уме, ей еще много лет было до того, чтобы начать читать Тютчева. — А правда девочки говорят, что бывают безопасные дни?

В ответ Степан изобразил комичную морду, словно у него глаза вылезли из орбит, как в мультиках.

— Это я пол челюстью пробил, — пояснил Степан. — А что говорят, так это полуправда — вероятность залететь в такие дни действительно ниже, чем обычно, но все равно сильно выше, чем если нормально предохраняться. Ты стащи где медицинскую энциклопедию да поищи там про индекс Перля, это обычно сильно меняет восприятие, если ты хорошо понимаешь вероятности.

И Степан сделал перерыв, чтобы рассказать Ульянке старый прикол про вратаря, который пропускает мячи с вероятностью 50%, что, казалось бы, означает, что он пропускает каждый второй мяч — но, если считать вероятности, то получится, что вероятность того, что горе-вратарь пропустит ровно один мяч после двух ударов — не 100%, а всего 50%. Ульянка немного поспорила, но вскоре убедилась, что так оно и есть, особенно когда Степан дал ей покидать монетку и поспорить на щелбаны.

— Вот, теперь ты с вероятностями и индексом Перля разберешься, — ободряюще сказал Степан. — Там иногда с логарифмами будет проще получаться, логарифмы вообще так помогают иногда, что даже неожиданно. Но рассказать я хотел не только это. Я хотел еще сказать, что для сердца безопасных дней нет. Даже с просто знакомыми бывает грустно расставаться — в конце смены ведь будет немного грустно? А чем ближе люди становятся друг другу, тем расставания тяжелее. Так что не хочу тебя расстраивать, но безопасного секса не существует. Часто бывает так, что людям, которые спят вместе, невыносимо вместе и невыносимо поврозь — если они слишком разные и не могут научиться жить мирно. Поэтому лучше думать о том, можно ли человеку доверять и удастся ли с ним долго ладить, прежде чем думать о безопасных днях.

— Я, вообще-то, не для себя спрашивала…

— А я тебя так загрузил? — быстро спросил Степан, он почуял, что Ульянка сейчас крупно проговорилась.

— Да не, с тобой здорово, Стив, — как-то по-особенному сказала Ульянка. — Ты приезжай ко мне когда-нибудь — вдруг мне тоже нужно будет у тебя что-то важное спросить.

Долго усидеть на месте Ульянка не могла, и так любая ее учительница взглянула бы на Степана с уважением, если бы знала, как надолго он смог занять ее познавательным разговором. Ульянка вскоре убежала, оставив Степана наедине с томиком Тютчева, а Степан глянул на часы и уверился, что сестра Виола его кинула и слиняла по личным делам — нет такой травмы, с которой в полевых условиях можно возиться целых два часа.

Читать стихи подряд действительно нелегко — для того, чтобы стих зазвучал у тебя внутри, нужно делать усилие, и поэтому стихи читать труднее, чем прозу — разве что проза Белого и Платонова требует такой же концентрации. Но Степан не успел устать от чтения — вскоре в медпункт заглянула Славя.

— Я за медсестру, — пояснил Степан. — Чем тебе помочь?

— Да мне бы… — замялась Славя. — Впрочем, ничего…

«Чтоб его, еще одна стесняша на ту же тему», — пожаловался про себя Степан, он, как женатый мужчина, порой покупал в магазинах прокладки, даже знал, какой номер Кате нужен, и отношение к таким вещам у него было спокойное и бытовое, так что краснеющие пионерки удивляли его примерно так же, как если бы они краснели прежде чем спросить в столовой компота.

— А ты не мог бы выйти на минутку? — нашла решение своей проблемы Славя.

Степан дружелюбно развел руками, вышел на крыльцо, взял палочку и стал припоминать решение задачи по теорверу: «Сколько человек должно быть на курсе, чтобы с вероятностью 95% у двоих совпали дни рождения?» Из решения тут же полезли какие-то немеряные факториалы, но принцип решения Степан вспомнил — а тут и Славя вышла из медпункта с небольшим пакетиком в руках.

— Спасибо! — сказала Славя, и Степан довольно машинально ответил «пожалуйста» — он уже решал задачу в другой формулировке: «Сколько половозрелых пионерок должно быть в лагере, чтобы с вероятностью 95% у двух из них месячные начались в один день?» Факториалы в решении были поменьше, и Степан палочкой по земле быстро вычислил ответ, 13 — и стал медитировать над тем, почему в задаче про год и дни рожденья ответ был, вроде бы, чуть меньше полтинника. Понятно было, конечно, что в задаче все нелинейно, и потому 13 — это куда большая доля 30, чем 50 — доля 365, но нелинейность эту Степану хотелось представить.

— Стив, медсестры нет? — окликнула его Алиса.

— Я замещаю, — ответил Степан и поднялся на ноги, а Алиса прошла мимо него в медпункт.

Когда Степан зашел в медпункт вслед за ней, Алиса уже наклонилась и искала что-то в ящиках широкой и низкой тумбочки — Степан прислонился к косяку и стал наблюдать, насколько у Алисы задерется юбка, прежде чем она догадается присесть. Вид юной девушки в короткой юбочке, стоящей в такой позе, способен завладеть вниманием любого мужчины, так что некоторое время Степан даже не вмешивался в процесс.

— В нижнем ящике посмотри, — предложил Степан.

— Нет его там!

— Ну не то чтобы я помогал тебе что-то искать…

Вероятно, похабно-насмешливый тон Степана заставил Алису посмотреть на себя со стороны и догадаться, в какой позе она сейчас перед ним стоит.

— Тьфу на тебя! — сказала Алиса, выпрямляясь.

— Так что ищешь-то?

— Активированный уголь!

Степан некоторое время помолчал, словно раздумывая над тем, давать Алисе активированный уголь или нет — а на самом деле думая над тем, зачем Алисе мог понадобиться активированный уголь.

— Марганец еще могу найти, я его где-то тут вчера видел, — предложил наконец Степан. — Только в людей не стреляй и за Ульянкой присмотри.

— Да что ж ты догадливый-то такой! — возмутилась Алиса.

— Насквозь вижу, — с ухмылочкой согласился Степан и активированный уголь для Алисы нашел.

Пожалел об этом Степан довольно скоро, потому что ни Алиса, ни Ульянка не пришли на ужин. Против компании Мику Степан не возражал, вот только Мику была слишком гостеприимна, и вслед за ней к Степану подсела вечно недовольная девочка-библиотекарша. «Это жестоко, дорогое мироздание! — про себя пожаловался Степан. — Я, кажется, не давал повода думать, что не ценю общество моих рыженьких девочек».

И тут за окном что-то грохнуло, да так, что некоторые пионеры выронили ложки. «Вот, это мои девчонки!» — с удовольствием сказал себе Степан, но еду не бросил, пока к нему не подошла Ольга и не попросила сходить посмотреть. Мику и девочка-библиотекарша уже ушли, им тоже было любопытно, что там был за грохот, поэтому Степану валять ваньку было не перед кем.

— Да фигня там, ничего особенного, — уверенно сказал Степан.

— А чинить эту фигню сколько?

— Ну пойдем поглядим.

Степан двигался с ленцой и к тому же, прежде чем идти, доел ужин, так что на площадь, куда сбежались на звук пионеры, они с Ольгой прибыли одни из последних. В первом ряду толпы, собравшейся посмотреть на прокопченный, но устоявший памятник с фейспалмом, были Ульянка и Алиса, и Ольга сразу обратила на них внимание.

«Ну какого ж черта, — вздохнул про себя Степан, очень уж его расстроил выбор объекта для взрыва. — Ну взорвали бы лагерные ворота или дверь в какую кладовую. Перестройка перестройкой, Горбачев Горбачевым, а все же в СССР люди не занимаются политикой, это политика занимается людьми. Надо девочек спасать». Вероятно, Ольга думала примерно о том же самом неблаговидном идеологическом аспекте, да еще и о том, что пионеры — недоросли и балбесы по определению, а песочить за проваленную идеологическую работу будут ее. Но выход не находился, скрыть произошедшее было нельзя, рыжие чертовки только ухмылялись, а ее Степа смотрел на них с сочувствием — и Ольга дала волю своему раздражению на Алису. Еще утром Алиса ее больно кольнула своим рассказом про приставания Степана, хотя кто еще к кому пристает: всякий раз Алиса садится в столовой за стол к Степану, если вообще в столовую приходит!

— Двачевская! Покажи руки! — сердито потребовала Ольга.

— А что руки? — демонстративно спрятать руки за спину Алиса не решилась, а так-то их и показывать не надо было, видно было, какие они черные.

— Из чего бомбу делала?

— Активированный уголь, селитра и сера! — гордо заявила Алиса, она еще хотела сказать, что Степан ей и марганец предлагал, но как-то не решилась: и утреннюю отповедь Ольги из-за Степана припомнила, и Степана опасалась уже злить. Хотя, с другой стороны, если он ее опять в наказание поцелует…

— И с какой же целью, сердца мои, вы покусились на левую ногу верного члена партии? — вступил в разговор Степан. — Вы хотели превратить его брюки в шорты, чтобы он стал похож на пионера и больше вас вдохновлял?

— А вдруг у него там под брюками… — округлив глаза, подхватила Ульянка, — волосатые ноги?

— Памятникам, моя радость, перед вознесением их на пьедестал делают глубокую эпиляцию вплоть до зоны бикини, — поведал Степан, и за его спиной раздались смешки некоторых пионеров, которые почуяли, что здесь происходит никакая не идеологическая диверсия и не теракт, а какой-то веселый бред, в котором, как всегда, участвует Ульянка.

— А вот мы бы и проверили! — заявила Ульянка.

— Лучше бы вы умастили медом и салом его натруженный локоть, чтобы разогнулась его длань и ему больше не пришлось бы хвататься за лицо при виде вашего сумасбродства.

— И подглядывать сквозь пальцы!

Многие пионеры уже потянулись обратно в столовую, к второпях оставленным без присмотра булкам и компотам, и на том вечеринку абсурда можно было бы и сворачивать, если бы со стороны лодочной станции и леса не прибежал один из ботанов, которого Алиса, кажется, называла Электроником.

— Нашел! — кричал Электроник и размахивал пионерским галстуком, хотя свой галстук у него был на шее. — Это галстук Шурика! Вот, здесь значок, который он всегда прикреплял к левому концу! Я нашел его на дороге в старый лагерь!

— Ах вот что! — вдруг оживилась Ольга. — Двачевская! Ты сейчас же отправишься на помощь своему товарищу, который пропал в старом лагере — и даже не пытайся без него возвращаться, я тогда про все твои проделки в твою школу напишу.

— Но ведь далеко же, через лес… — пробормотал Электроник, стушевался и понял, что пора линять, пока самого туда не отправили, а Степан заметил, что Алиса растерялась и, пожалуй, испугалась даже.

— Ничего! — едко сказала Ольга. — Кто-то хотел приключений — вот кто-то их и получит!

— Я тоже пойду, — спокойно сказал Степан.

Ольге явно не понравилась его идея, это Степан слышал по ее раздраженному тону:

— Это еще с чего?

— С того, что я здесь единственный мужчина, — резко ответил Степан, он даже не осмотрелся, чтобы проверить, кто из пионеров уже слинял — они все были пацаны, а ему все-таки на самом деле было сорок, он был мужик поживший, спокойный и решительный.

— Так, девушки, — обратился Степан, рядом действительно остались, кроме Ульянки и Алисы, только Славя и почему-то Лена. — Нужны два фонарика, пара бутылок воды и веревка подлиннее. Я сейчас переоденусь и вернусь.

Когда Степан вернулся, уже в брюках и удобных ботинках, в которых прибыл в лагерь, он успел припомнить, что в этом времени пластиковых бутылок с водой еще не было — зато Ульянка откуда-то притащила бутылку Дюшеса вместе с фонариком. Еще один фонарик и веревка нашлись у Слави, а с собой Степан притащил одеяло, свернув его по-солдатски в скатку. Алиса переодеваться не пошла, так и осталась в юбочке и сандаликах — возможно, ее не пустила Ольга, чтобы Алиса не сбежала.

— Ну, идем, что ли, — спокойно сказал Степан — тропинка, уходящая в ночной темный лес, была одна. При Ольге он брать Алису за руку не стал, но, стоило им войти в лес, как Алиса сама в него вцепилась.

— Ну что ты, Алечка, — успокаивающе сказал Степан, ему, напротив, нравился ночной влажный воздух, а бояться он никогда ничего не боялся, он довольно отмороженный был, особенно смолоду.

— А ты разве не слышал историй про старый лагерь? — полминуты спустя спросила Алиса, ей было уже не страшно, раз Степан с ней рядом, большой и спокойный, так что можно было его поддразнить. — Про вожатую, которая повесилась от несчастной любви к пионеру, а потом пришла его упрекать с веревкой на шее? Она там до сих пор, говорят, ходит по ночам.

— Вот ты спрашивала, какие я знаю веселые песни, — усмехнулся в темноте Степан. — Ну вот сейчас и попробуем, — и Степан нарочито хрипло запел, словно передразнивая Короля и Шута.

На окраине деревни, на холме

Стоит старинный ветхий дом.

Его все обходят стороной,

Чертовщина творится в нем:

Крики и лязганье цепей,

И каждый в городе слыхал,

Что в этом доме умер дед,

Но дед не умирал.

— Прекрати! — сердито зашипела Алиса и ущипнула Степана за руку, она и так темноты боялась, а теперь у нее от таких песен мурашки по позвоночнику побежали.

— Еще чего, — не согласился Степан и продолжил уже на другой мотив:

Старый БДСМ-щик Терентий

Избушку свою подметает плетью,

На крюки себя вешает снова и снова -

Ему 90, он не помнит стоп-слово.

Степан был не совсем уверен, что советские пионеры настолько далеко ушли по дороге извращений, чтобы сразу понять, о чем в песне речь, и прибавил еще политический куплет.

На верхушке его знают давно -

Он обслуживал все Политбюро.

Даже Брежнев любил сеансы эти:

— Хочу, чтобы плетью. Где мой Терентий?⁽¹⁾

До Алисы смысл последних двух куплетов дошел довольно быстро — некоторое время она никак не реагировала, ее все-таки жизнь не готовила к тому, что симпатичный парень в ночном лесу будет петь ей такие вот серенады. Но на строчке с Брежневым ее все-таки разобрал немного нервный ржач.

— Ну что, теперь не страшно? — весело спросил Степан.

— Дурила ты все-таки!

— Давай стоп-слово придумаем, — предложил Степан. — Тогда ты не будешь ругаться и щипаться, а просто скажешь мне, ну например, «лягушка», и я перестану тебя дразнить. И вообще, знаешь, может и еще когда пригодиться.

— Да ну тебя нафиг!

— Не, я серьезно: ты как относишься к увлечению дедушки Терентия? Я для себя интересуюсь.

Вероятно, Степан такими разговорами смутил Алису достаточно, чтобы она позабыла о своих страхах, и Алиса отпихнула его и побежала вперед.

— Зачем я только с тобой сюда потащилась, извращенец! — крикнула Алиса, остановившись и повернувшись к Степану — она подпрыгнула на месте, показала ему язык и куда-то исчезла с криком и грохотом.

Туристический опыт господина Кротова был невелик и остался в студенческих годах, да и тогда он не ходил всерьез в горы, не карабкался по скалам и не лазал по пещерам со спелеологами. Но зато в любой ситуации он оставался спокойным и принимал взвешенные, нерискованные решения. Увидев, что Алиса провалилась сквозь землю, Степан не испугался, не заподозрил ничего мистического, а просто лег на землю сам и подполз к провалу, широко расставляя руки и ноги и распределяя вес своего крупного тела на наибольшую площадь. Потом Степан посветил в провал фонарем и увидел, что Алиса провалилась довольно глубоко, метра на два с половиной, если не на три. На вид с Алисой не произошло ничего страшного: из нее не лилась кровь и не торчало ничего лишнего — так что особых причин беспокоиться Степан пока не видел.

— Знаешь, — рассудительно сказал Степан. — Ты полежи там, а я схожу в лагерь пригоню ребят. Глубоко тут, я в одиночку тебя не вытащу.

— Ты что, охренел? Тут не яма, тут вообще катакомбы какие-то! Тоннель!

— Ну и что, что тоннель?

— Ну мало ли что там!

— Так посвети туда фонарем.

— Я конца не вижу, только стены! — Алиса, похоже, начала паниковать. — Это вообще все из-за тебя!

— Единственное, что в этой ситуации есть хорошего, это то, что я пошел с тобой, — возразил Степан. — Сидела бы там теперь одна.

— Стив, не бросай меня! — плачущим голосом позвала Алиса, ее эта короткая отповедь пробрала.

— Да как уж я тебя брошу, — немного ворчливо ответил Степан, он стал озираться в поисках того, за что бы закрепиться, но веревка была короткой, а большие деревья росли довольно далеко от тропинки. — Слушай теперь меня и делай то, что я тебе скажу. Сначала вставай потихоньку, — Степан посветил на Алису своим фонарем и убедился, что она встает на ноги довольно уверенно и легко. — Болит что-нибудь?

— Да я вся исцарапалась, пока…

— Острая боль где-то есть?

— Нет!

— Тогда попрыгай немного на месте. Острая боль есть?

— Нет!

— Ну вот и все в порядке с тобой тогда, — Степан завязал на веревке два узла и сбросил веревку вниз. — Выше узла берись.

Но даже немалой силы Степана не хватало на то, чтобы Алису вытащить: если бы кто-то держал его за ноги, он мог бы еще постараться ее подтянуть, а так она стала утягивать его за собой, да еще и попыталась подтягиваться на руках, забираясь по веревке выше, словно лезла по канату без ног. От таких рывков Степан начал съезжать вниз уже всерьез.

— Отпускай! — велел Степан, но Алиса вдохновилась достигнутым прогрессом и карабкалась дальше, так что Степан отпустил веревку сам, и Алиса с криком упала обратно. Лететь ей было никак не больше полуметра, но от неожиданности она неудачно приземлилась на и без того неровный пол тоннеля, засыпанный землей из-за недавнего обвала. Ногу Алиса не подвернула, но снова упала на ту же кучу земли, с которой недавно встала.

— Я тебе сказал — делать то, что я скажу, — сердито сказал Степан. — Ты меня чуть к себе не утянула. Упал бы я на тебя головой вниз — какой тебе был бы от этого толк?

С этими словами Степан отполз от края ямы, а потом все же встал на ноги, и Алиса услышала его шаги. Будь у нее время задуматься над ситуацией, она бы могла сделать вывод, что Степан — человек жесткий и расчетливый, что в трудной ситуации нужно за него держаться и ценить то, что вопреки своей прагматичности он решил выручать ее в одиночку. Все это Алиса не смогла бы сейчас сформулировать, но почувствовала интуитивно: ей уже не хотелось на Степана ругаться, доказывать ему, что он неправ и что-то сделал не так, ей просто хотелось, чтобы он был рядом.

— Стив! — крикнула Алиса почти жалобно. — Не уходи!

Степан вернулся довольно скоро: что-то скинул в провал, а потом легко перекатился через его край и спрыгнул к Алисе.

— Пойдем искать выход, — спокойно сказал Степан. — Выход здесь обязательно должен быть. Вот, дубинки нам выломал, раз уж ты чего-то боишься.

— Я темноты боюсь, — призналась Алиса, ей хотелось броситься Степану на шею, может, еще пореветь, только она опасалась, что Степан ее после такого вообще на короткий поводок возьмет, он и так ей командует и крутит, как она никому еще не позволяла, а с ним попробуй поспорь. Жизнь, к сожалению, отучила Алису доверять людям, а научила ее не показывать свою слабость, у нее и в детстве не было так, что достаточно пожаловаться и быть милой, чтобы тебя взяли на ручки и все для тебя сделали. Хотя со Степаном этот женский фокус вполне мог бы пройти, и Степан к более мягкой и покладистой девочке и относился бы помягче.

— Туда пойдем, — решил Степан, он посветил на стены, порассматривал на стенах кабели и так и не понял, откуда копали тоннель и где должен быть выход. — Давай я тебе позитивную историю расскажу, чтобы ты не боялась. Был такой писатель — да и есть пока, кстати — Сергей Довлатов. Он хорошие рассказы писал, только где с матерком, где с невосторженным образом мыслей — вот и выперли его лет десять назад в Нью-Йорк. Не его одного, конечно, туда выперли — Вайля выперли еще, Гениса, Аксенов в Нью-Йорк не поехал, Бродский вообще лучше всех устроился. Нью-Йорк — дело такое, много плохих районов с весьма натуральными бандитами, народ их шугается, киношники снимают одна за одной киноленты с Чарльзом Бронсоном, который прямо в метро вершит справедливость при помощи пистолета системы Беретта, потому что полиция явно не справляется. Метро в Нью-Йорке тоже не как в Москве: сделано дешево, станции похожи на платформы для пригородных электричек, только под землей и освещение плохое. А дальше надо представлять в лицах. Вот Довлатов, он ростом еще и повыше меня, здоровый такой мужик. Вот Вайль, тоже писатель, этакий крепыш, немного пониже меня, но потяжелее. И вот едут в нью-йоркском метро писатели Довлатов и Вайль, сидят на противоположных лавках, расстелили между лавками на полу газетку, на газетке хлеб, колбаса, водка. В Нью-Йорке приличный народ в метро не ездит, только вот безденежные русские писатели. И они так культурно в общем-то едут и выпивают, прямо в метро. Народ заходит в вагон, смотрит на них и выходит. Поезд едет дальше, через совсем уже плохой район, в вагон заходят хулиганского вида личности, но тоже смотрят на дюжих русских писателей, выпивающих в вагоне, и выходят. И Вайль тогда говорит Довлатову, так, между прочим: «Сережа, мы с тобой в Нью-Йорке самые страшные люди».

— В принципе, в этих тоннелях, конечно, никого нет, — подытожил свой рассказ Степан, Алиса его заслушалась и шла уже уверенно, не хватаясь за него как за спасательный круг. — Но если что, то мы здесь тоже самые страшные люди. Жалко только, отвертки у этих наших юных техников не взяли.

— Зачем?

— А ты хорошо живешь, если не знаешь ответа на этот вопрос. Хотя пацанам на улице всегда тяжелее.

Так Степан и Алиса дошли до места, где тоннель заканчивался провалом в полу.

— Тоннель под тоннелем, — сообщил Степан, посветив в провал. — Вот сюда, небось, и провалился наш Шурик. Спуститься сможешь?

— Туда? — удивилась Алиса.

— Обойти провал по стеночке мы все равно не сможем. Возвращаться обратно несолоно хлебавши обидно. Где твой здоровый авантюризм, а, Двачевская?

— Слушай, тебя прикалывает, что ли, тут таскаться?

— В хорошей-то компании… — немного провокационным тоном ответил Степан, но руки распускать не стал, пожалел Алису — она и так не в своей тарелке, ей не до того, чтобы заигрывать с ним и от него отбиваться.

Нижний тоннель был скорее похож на штольню, и Степан не мог отделаться от впечатления, что в лучах их фонариков плавает какой-то туман — скорее всего, это была пыль, но что могло бы поднять ее в воздух? Штольня разветвлялась несколько раз, и Степан всегда поворачивал вправо, чтобы в случае чего знать, как выходить назад. Алисе чем дальше, тем больше становилось не по себе: она уже вздрагивала от каждого соскользнувшего под ногой камня, потом начала изредка жаловаться, что он их куда-то завел, и вряд ли это было просто способом снять напряжение, скорее, Алиса так только сильнее себя накручивала. Степан постепенно перестал ее слушать, только поглядывал по сторонам и послушивал, бояться он не умел, нервы у него были железные, и ему становилось просто скучно. А еще Степан начал тосковать по своей Кате.

Конечно, Катя Кротова в такой ситуации не оказалась бы: и сама бы не пошла ночью в лес и в катакомбы, и Степана не пустила бы. Катю вообще трудно было сбить с привычного пути, и никакая вожатая никуда бы ее не отправила — даже в юности Степан бы за Катю вступился очень жестко, да и Катя бы за себя вступилась, если бы его не было рядом, на месте Алисы даже в прокуратуру бы пригрозила написать и в Минобр.

Но, если представить себе такую глупую ситуацию, что Степан теперь путешествовал бы по катакомбам с Катей, то Степану бы было куда комфортнее, меньше было бы хлопот, да и поболтали бы они по дороге нормально. Конечно, сначала Катя бы взвизгнула и испугалась мыши или таракана, пожаловалась бы, что испортит теперь хорошие туфли. Но Степан знал, что чем труднее бы становилось и чем дольше бы они шли, тем была бы Катя спокойнее и собраннее.

Вот, скажем, на трассе Степан всегда был за рулем, и съемные машины за границей всегда водил он, Катя иногда говорила, что и по Москве в часы пик боится водить. А случилось однажды в швейцарских горах, что он неудачно учился кататься на горных лыжах, отшиб правую ногу, неловко на нее упав, и нога стала вся синяя и распухла. Погода была дрянь, дорога в город еще хуже — но за рулем Катя была спокойной, действовала уверенно и аккуратно. Когда снег усилился и дорога пошла под большой уклон, Катя остановила машину и полезла в багажник за цепями, которые не надевала на колеса машины никогда в жизни. Степан, как мог со своей больной ногой, ей помогал, но успокаивать Катю ему не пришлось, у нее была та же, что и у Степана, уверенность в себе и в том, что если что-то нужно, то она это сделает, не может же быть по-другому.

В больнице Степану сделали укол и дали кроверазжижающих и снимающих отек таблеток, он вышел, хромая, в приемный покой — его крепенькая щекастенькая Катя увлеченно пилила ногти, несколько из которых она сломала, надевая на темной горной дороге цепи на колеса. Было уже довольно поздно, но Катя была рада, что все закончилось удачно, и снова была весела и бодра.

— Пойдем поедим где-нибудь, я гостиницу здесь забронировал уже, чтобы в ночь не ехать, — сказал Степан, улыбнувшись Кате, и она тоже улыбнулась ему навстречу, поесть они оба любили и в этот раз даже нормально отнеслись к забегаловке для дальнобойщиков, которая одна была открыта в такой час.

«Я хочу сказать вам, коллеги, что больше всего понравилось мне в поведении моего товарища. Что касается меня, то с этой головокружительной прогулки я вернулся, не нагуляв аппетита. Но он, — Лангнер положил руку на плечо Пиркса, — после всего, что случилось, поджарил омлет и съел до последнего кусочка. Вот этим он меня и удивил! Хоть я и раньше знал, что это человек сообразительный, честный, можно сказать, добропорядочный…» — припомнил Степан кусочек из Лема, который они с Катей оба любили и над которым смеялись…

— Стив, — окликнула его Алиса, Степан задумался и не заметил на полу штольни пионерский значок, который заметила она в луче фонаря. — Он совсем новый.

— Вот и вышли мы на след Шурика, — без особого энтузиазма отозвался Степан, ему от мыслей о том, что Кати рядом нет и никогда уже не будет, стало тоскливо и не до Шурика, в общем-то.

Но, вероятно, Степану было суждено найти Шурика: вскоре они пришли к двери, которая вела в помещение, напоминающее котельную — свет фонарика выхватывал на стене дурацкие надписи, на полу — пустые бутылки.

Проникновенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке:

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке!

От довольно банальной цитаты из Высоцкого Степан удержаться не смог, но ведь и повод похохмить тоже был: раз здесь столько понаписано и понабросано, значит, здесь рядом есть выход, он же вход — Степан начал внимательно изучать стены и потолок предположительной котельной, проводя по ним лучом фонаря, и наткнулся лучом на забившегося в угол Шурика.

«Ну вот, теперь, если что, двоих на себе тащить», — лениво подумал Степан, а вот Алиса отреагировала на Шурика куда более энергично.

— Шурик, сволочь, вставай! — крикнула Алиса, подбегая к Шурику.

— Никуда я с вами не пойду, — убежденно ответил Шурик.

— Я тебе дам, не пойду! Меня из-за тебя ночью в лес послали, я чуть ноги себе не переломала! Идем, будешь нам выход показывать.

— Выход? — рассмеялся Шурик смехом сумасшедшего, и Степан сразу подобрался, сделал шаг вперед и примерился, куда Шурику бить, если что. — Здесь нет выхода! И вас тоже нет! Вы не существуете!

Вероятно, такие речи напугали Алису, и она вкатила Шурику пощечину — тот отшатнулся, а потом вспрыгнул на ноги и замахнулся какой-то железкой — хорошо, что по-бабьи, из-за головы, так что Степан успел и оттолкнуть Алису с линии удара, и пробить прямой той же рукой, в которой держал фонарь. Шурик попытался ударить и Степана, Степан это скорее угадал, чем увидел, потому что фонарь в его руке уже светил черт знает куда — и Степан уклонился, а потом ударил в ответ. Шурик зарычал, отпрыгнул и бросился наутек.

— Сууукааа! — заорал ему вслед Степан и даже свистнул в два пальца, бросив ненужную теперь дубинку. — Догоню — убью! Сууукааа!

— И пусть бежит, — уже спокойно и весело сказал Степан, присаживаясь рядом с Алисой, ему пришло в голову, что он погнал Шурика как веселые алкоголики из фильма «Особенности национальной охоты» погнали пьяного медведя. — Чем дальше от нас, тем лучше.

— Вы меня не заберете! — где-то далеко в тоннелях крикнул Шурик. — Не заберете! Вы меня не заберете!

— Я фонарь разбила, — пожаловалась с пола Алиса.

— Ну как так-то? — вздохнул Степан.

— А это ты меня толкнул!

— Толкнул, потому что иначе он бы тебя убил, — жестко ответил Степан, и Алиса испуганно обхватила его руку, сев на полу и к нему прижавшись.

— Вы меня не заберете! — продолжал где-то вдалеке истерить Шурик, но все дальше и дальше.

— Вроде обошлось, — сказал Степан и тоже сел на пол, сидеть на корточках он не любил. — Хорошо даже, что отвертки не взяли, а то я бы его тут сгоряча запорол. И пришлось бы нам с тобой еще и труп прятать. Таскать труп одним куском всегда проблем не оберешься, а расчленить здесь нечем…

— Ты специально меня пугаешь, да? — спросила Алиса, но Степана не выпустила: видела в свете фонаря его спокойное лицо, которое было очень похоже на лицо человека, способного запороть кого-нибудь отверткой, но и уверена была почему-то, что вот именно ей рядом с ним безопаснее всего.

— Предупреждаю, скорее, — ответил Степан. — Если этот чокнутый вернется или попытается нас где подсторожить, то это для него может кончиться очень плохо. О, глянь: я козлу этому очки разбил.

— А как же он теперь без очков?

— А ему там, в темноте, не пофиг ли?

— Стив, — нерешительно окликнула Алиса через минуту, Степан ей время успокоиться давал, а она думала не те мысли. — А почему он кричал: «Вы меня не заберете»? Думаешь, здесь есть… что-то такое?

— Если тебя это волнует, — ответил Степан и неожиданно для Алисы перекрестил окружающее их пространство на три стороны. — «Если пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла». И ты не бойся.

— И ты действительно в это веришь?

— А ты действительно веришь в злых духов подземелья, которые хотели забрать Шурика, но надорвались и не утащили? И та, и другая вера не сможет найти себе обоснований разума. Но эволюционную борьбу я у тебя выиграю — тебе от твоей веры страшно, а мне от моей спокойно.

— Хотя, скорее всего, Шурик просто психанул, — добавил Степан уже несерьезно, только чтобы развлечь. — И я его понимаю: сидишь себе в тишине, темноте и покое, и тут появляется Двачевская и пытается пробить тебе в щи. Любой немного прифигеет.

Алиса действительно в ответ фыркнула, Степан напомнил ей о ее уверенном и резком образе, который хорошо держался при свете дня, и немного ее в этот образ вернул.

— Ну и что мы теперь будем делать, юморист?

— Если ты про самое ближайшее будущее, то будем искать вентиляционную шахту, через которую сюда лазают те, кто оставил тут всю эту наскальную живопись, — ответил Степан. — Вряд ли до нас сюда битый час шкандыбали по тоннелям, чтобы оставить на стене искомое слово с тремя неизвестными. Давай осматривать стены и потолок, лаз на поверхность должен быть недалеко.

Лаз наверх, в который вели приваренные к стенкам скобы, нашелся довольно быстро.

— Я вперед, — тут же попыталась отпихнуть Степана Алиса, но не очень-то преуспела. — Ну пожалуйста, Стив. Я не хочу оставаться тут, внизу.

Алиса полезла вверх, а Степан подсветил ей фонарем и заодно получил отличный вид на ее ножки до самой талии.

Вот только крышка люка Алисе не поддалась, и ей пришлось спускаться обратно и пропускать Степана.

— Я сейчас буду камнем по ней долбить, — сказал Степан, попробовав попихать крышку и спустившись. — Ты стой внизу и води фонарем туда-сюда. Если этот шизик вернется, дергай меня за ногу, я спущусь и его урою.

— Обязательно надо было про него вспоминать... — пожаловалась Алиса, но Степан на это ничего не ответил, нашел неподалеку камень и полез долбить крышку, довольно скоро ее сдвинув, а потом со скрипом подняв.

— Я даже как-то чувствую себя придурком, — сказал Степан, усевшись рядом с лазом, который вывел их на площадь к тому самому памятнику, что Алиса пыталась взорвать несколько часов назад. — Шатались по подземельям, ты чего-то боялась, я дал дроздов дуралею, который там вообще заблудился. И все это привело нас к подсобке, в которую поколения пионеров лазали курить, прятаться от вожатых и писать на стенках фигню. Даже сравнить-то не с чем... ну как если бы Колумб вместо плавания к Америке два месяца нарезал по океану кренделя и приплыл в итоге не на Кубу, а на чертову Мадейру.

Степан легко встал на ноги и подал Алисе руку, вот теперь, в тихом ночном лагере под луной, обстановка была подходящая — а то что это такое: ходил с красивой девушкой в ночной поход по подземельям, а воспоминания даже у Тома Сойера и Бекки Тэтчер будут поромантичнее.

— Стив, а давай его все-таки убьем, — сердито предложила Алиса, глядя Степану за плечо — Степан обернулся и увидел спящего на лавочке Шурика.

— Стой здесь, — приказал Степан и, осторожно приглядываясь к Шурику, пошел его будить, а Алиса осталась на месте — она Степана уже слушалась.

— Стив, — окликнула Степана Алиса, когда он уже подошел к Шурику. — А это точно Шурик? Или это в подземелье был не он? Не мог же он так быстро досюда добраться.

— Да брось ты свою мистику, — отмахнулся Степан. — Вон, и отметины мои у него есть, — и Степан чуть потряс Шурика за плечо.

Шурик долго не хотел просыпаться, его даже пришлось брать за грудки и сажать, а потом трясти, чтобы он начал что-то соображать.

— Где мои очки? — спросил Шурик, шаря рукой по лицу.

— Потерял, — твердым голосом ответил Степан. — Ты что там устроил, когда мы тебя нашли?

— Где?

— Ты что, мозги пропил? — не выдержала Алиса, она увидела, что Шурик больше ни на кого не кидается и вообще довольно вялый, и подошла к Степану.

— Не лезь! — тут же обрезал ее Степан: вот она опять наборзит, Шурика переклинит, а ему снова драться.

— Мы нашли тебя в подсобке черт знает в каких тоннелях, — спокойно разъяснил Шурику Степан. — Помнишь, как это было?

— Нет. Какая подсобка?

«Вот это как раз хорошо, что не помнит, — сказал себе Степан. — Минус очки, плюс шишка над бровью, да еще и челюсть у него наверняка болит. Объясняться насчет самообороны нет никакого желания».

— Как в тоннели попал, помнишь?

— Я утром пошел в старый лагерь, хотел там деталей для робота наковырять… погоди, а как это уже ночь?

— Амнезия у тебя, братан, — убедительно разъяснил Шурику Степан. — Ты там хорошенько головой треснулся и стал агрессивный. Мы тебя выручать пошли, так ты нас чуть не порешил.

— Ребята, я ничего не помню! — заверил Шурик. — Да я не мог! Что, правда, что ли?

— Правда, — очень серьезно ответил Степан. — Так что извини, я тебя сейчас устрою ночевать где-нибудь подальше от остальных, чтобы ты снова не попытался натворить дел. Ключи от клуба твоего у тебя есть?

Шурик кивнул, и Степан ненадолго оставил его, а Алису отвел чуть в сторону.

— Увы, Алечка, сейчас я пойду запирать этого психа…

— Я пойду с тобой!

— Вот ты серьезно думаешь, что мне это поможет?

— Это мне поможет!

Степан Кротов не любил делать скидки на возраст, а теперь, смирившись с тем, что он остался в далеком прошлом в молодом теле, Кротов дополнительно старался вжиться в свою роль юноши — хотя и щетина у него уже на лице отросла, и умище девать было некуда. И вот снова здорово, он опять чувствует себя единственным взрослым среди больших детей, которых нужно водить за собой и улаживать их проблемы, словно он дядя Степа из книжки Михалкова.

— Идем, — вздохнул Степан. — От подконвойного держись подальше.

Так Степан все же ознакомился с помещением кружка юных техников: помимо основной, большой и захламленной комнаты, в кружке нашлась и комната поменьше, с маленьким окошком, такой же кучей хлама на полках, и почему-то с телевизором и видеомагнитофоном.

— Эта дверь запирается? — спросил Степан про меньшую комнату, и Шурик кивнул. — Давай ключи. Запру тебя здесь, ты отоспишься, утром я тебя выпущу, и дальше медсестра как хочет.

Шурик, похоже, не очень хотел быть запертым, но посмотрел на здоровяка Степана, серьезного и даже злого, и понял, что битым быть не хочется еще больше.

— Все, — вздохнул Степан, заперев еще и входную дверь. — Алечка, если ты хотела, чтобы я тебя проводил, это можно было обставить как-то попроще. Посидела бы на площади, я бы вернулся.

Луна пряталась за деревьями, и лицо Степана Алиса почти не видела, только слышала его голос, и Степан казался ей намного старше семнадцати лет, на которые он выглядел днем. Надежный спокойный мужчина, у которого всё всегда под контролем — и она, пожалуй, тоже, потому что он взял на себя за нее ответственность. Пошел с ней к старому лагерю, хотя отправляли только ее, не бросил ее одну и не ушел за помощью, когда она провалилась в тоннель, пусть и не понимал, чего она боится. А потом сказал, что готов был за нее убить. Сейчас, наверно, злится на нее, что она не только втягивает его то в одно, то в другое, но и под ногами путается — злится, но молчит. Потому что… считает, что обязан ее защищать? А от нее он чего-нибудь ждет — ну кроме того, что она перестанет добавлять ему хлопот?

Есть много женских способов поблагодарить мужчину за заступничество, но Алисе даже не пришло в голову, что она могла бы, например, предложить Степану отстирать его рубашку, которую он хорошенько так замызгал в путешествии по катакомбам. Когда Степан проводил ее почти до ее домика, Алиса остановилась перед ним, привстала на цыпочки и его поцеловала — Степан бережно ее обнял и долго не выпускал, пока у нее не сбилось дыхание и по телу не прошла еще незнакомая ей дрожь.

— Мог бы меня и полапать, я бы разрешила, — громким шепотом сказала Алиса уже от своей двери, отбежав от Степана. — А теперь мучайся!

Степан, возвращаясь к себе, такой постановке вопроса только усмехнулся: он действительно ощущал небольшой дискомфорт чуть ниже пояса, но легкий петтинг через одежду тут ничем бы не помог, только усугубил. Устранять этот дискомфорт нужно было по-другому, и ждать такого от девушки, которая до сегодняшнего дня и не целовалась ни с кем, можно было долго.

Ход времени Степан чувствовал довольно хорошо, и правильно соображал, что сейчас уже за полночь, так что горящему в своем домике свету он был удивлен и раздосадован немного — с Ольгой он объясняться не хотел, еще ревновать его начнет, что он на столько времени пропал ночью в компании красивой девушки. А в том, насколько он героически сейчас выглядит: грязный, усталый, с одеялом-скаткой на плече — Степан как-то не думал.

Вот на Ольгу его вид произвел впечатление, она сразу бросилась ему на шею и его обняла.

— Где ты был? … Зачем ты? — чуть не плача говорила Ольга, она забрала у Степана одеяло и фонарик, начала быстро расстегивать его рубашку, и в этом не было ничего эротичного, Ольга словно спешила убедиться, что Степан цел, не ранен, и уложить его спать.

— Ты меня послала, я пошел, — без вызова ответил Степан.

— Глупый, никуда я тебя не посылала! Ты сам…

— Спасательная операция в ночном лесу силами одной девчонки — это очень умно было придумано.

— Да какая операция! Двачевская темноты боится, она побродила бы там минут пятнадцать, перепугалась бы и прибежала бы назад, извиняться за свою выходку.

— Ладно, Шурика я все равно нашел, не вести же его теперь обратно. Он там немного одичал и на людей кидался, так что я его запер в подсобке в его кружке. На вот ключи, завтра утром выпусти его оттуда.

— Ты серьезно его все это время искал?

— Оль, я понимаю все слова в словарном смысле. Отправили за Шуриком — привел Шурика.

— Дай я тебе хоть умыться принесу, — предложила Ольга, увидев, как тяжело Степан садится на кровать.

Когда Ольга вернулась, сходив к умывальникам, Степан уже спал поверх одеяла — все-таки и он мог замотаться.

1) Вы только полюбуйтесь на это безобразие целиком: https://www.youtube.com/watch?v=lIxM2rGKEV4

Вернуться к тексту

Иван Человеков был простой человек

И просто смотрел на свет.

И «да» его было настоящее «да»,

А «нет» — настоящее «нет».

И он знал, что будет завтра с восьми до пяти,

И что будет после пяти.

И если на пути становилась гора -

Он не пытался ее обойти.

(с) Наутилус

Вернувшись в свое время, первую неделю господин Кротов боялся того, что шестнадцатилетняя Алиса появится в 2019 году вслед за ним. Когда он сам чудесным образом оказался в 1987 году, Кротов посчитал свое возвращение невозможным, ведь чудеса не случаются дважды. Но вот он вернулся, и теперь не мог исключать, что и Алиса совершит подобное путешествие — ведь последним, что она ему сказала, когда они засыпали в поле по дороге из лагеря в Москву, было «если ты завтра исчезнешь, я пойду за тобой».

Конечно, господин Кротов полагал, что Алисе в 2019 году было бы куда легче, чем ему в 1987. Документы он бы ей сделал через неделю, квартиру бы для нее снял тем же вечером. Со своими доходами господин Кротов мог обеспечить Алисе безбедную жизнь совершенно незаметно для себя — но волновали его не расходы и не бытовые трудности. Ведь не для того бы Алиса появилась в его времени, чтобы при покровительстве господина Кротова поступить в хороший институт, получить диплом и хорошо начать карьеру. Ей был бы нужен сам Степа Кротов, а господин Кротов у себя был один. Смог ли бы он устоять перед глазами влюбленной юной красавицы, у которой кроме него в этом времени больше никого и ничего нет: ни друзей, ни знакомых, ни дома, только перенесшая ее через время любовь?

Как ни умел господин Кротов договариваться, тут бы договориться не получилось, разве что надеяться на то, что, постаревший и растолстевший, он юной Алисе будет уже не так люб, или что она устроит ему подростковый бунт, возмутится своему зависимому положению и доведет дело до разрыва. Но господин Кротов Алису дурой никогда не считал, в зоркость ее сердца верил и потому очень ее появления опасался.

Наконец, спустя неделю после возвращения, господина Кротова под утро разбудил тяжелый неприятный сон — во сне голая Алиса лежала в глубокой ванне, погрузившись в воду почти по шею, и рядом с ее бледным лицом и огненными волосами расплывались кровавые разводы. Ведь слова «если ты исчезнешь, я пойду за тобой» можно было понять и так, просто жизнелюбивому и уверенному в себе господину Кротову это не пришло в голову. Сон господина Кротова не портили подробности советского быта, мраморная большая ванна в его сне стояла под открытом небом, словно на древнеримской вилле, а душа Алисы уже отправилась искать душу Степана там, где их не могло разлучить ни время, ни расстояние.

Яркий сон не шел у господина Кротова из головы все утро. Господин Кротов был практически уверен, что этот сон не имеет ничего общего с реальностью: по мнению господина Кротова, самоубийцей мог стать только слюнтяй и нытик, а Алису он помнил как энергичную и веселую девушку. Но ни проверить, ни помочь господин Кротов не мог, и наконец попытки сна расшевелить его совесть причинили господину Кротову достаточно беспокойства, чтобы он заставил себя взглянуть на ситуацию прагматически, как он делал всегда.

— Если в башке фарша нет, то сала не добавишь, — цинично сказал господин Кротов и выкинул сон из головы.

С совестью у господина Кротова дела обстояли не слишком хорошо, и туда действительно было не добавить: о том, что, попав в «Совенок», он оставил жену одну, без помощи и совета, господин Кротов горевал, а того, что повел себя в «Совенке» как неженатый, не стыдился — от его верности в 1987 году Кате Кротовой не было бы никакого толка. Вернувшись же в свое время, господин Кротов и не думал, как там будет Алиса без него: здравый смысл говорил ему, что у нее все пойдет так же, как и шло. Это Кате Кротовой было бы тяжело без мужа, на которого она полагалась всю жизнь, — и только о Кате Степан думал и заботился, даже яркий сон не смог до него достучаться.

Так что теперь, встретив Алису, которая почти дожила до пятидесятилетия, господин Кротов был доволен: его спокойствию и его устроенной жизни больше ничто не угрожало. А довольный господин Кротов благосклонно слушал женщин, им же нужно поговорить.

— Я тогда так долго старалась попасть в лагерь, до самой весны, — рассказывала Алиса, — только когда в апреле наконец все сладилось, задумалась, что будет, если все получится. Тяжело было решиться… Я же хотела тебе другом быть, помогать тебе — а какая от меня была бы помощь, когда ты намного умнее, намного больше меня знаешь, да еще и старше был чуть не в три раза? Все, что я могла в семнадцать сделать, чего могла добиться, для тебя было бы баловством. Полезла бы к тебе с советами, с помощью своей — ты бы только вздохнул и сказал: «Помолчи, Алечка». Я же помню, как ты говорил: «Если я вдруг исчезну, тогда поступай в институт поприличнее, потом курса со второго переведешься в хороший, это все тебе пригодится». Ну и понятно было, что, если ты не исчезнешь или снова появишься, все это отменяется, тебе нужна только любовница в постель и хозяйка в дом. Как говорят ребята попроще, «давать, сосать, улыбаться и варить кофе».

— Ты была очень ко мне несправедлива, Алечка, — наконец вмешался господин Кротов, он уже догадался, что это жалобы проигравшего, кончилось-то все тем, что Алиса в сердце своем на все согласилась и все равно поехала искать его в «Совенке» следующим летом. — Во-первых, я никогда не говорил тебе: «Помолчи, Алечка». Я говорил: «Держись за меня, я нас вытащу».

Теплые янтарные глаза встретились с ледяными голубыми, и Алиса поняла, что вот так бы Степан погасил все ее попытки ему противоречить. Он бы всегда знал, что сказать, и без скандала и долгих споров сделал бы ее такой, какой ему нужно. Он, конечно, не стал бы прилагать лишних усилий и настаивать на чем-то только из упрямства. Если не лежит душа к уборке — потерпи несколько лет, потом наймем домработницу. Если любишь играть на гитаре — как заведутся деньги, Кротов найдет тебе хорошего учителя, а с первых же больших денег Кротов может и побыть твоим продюсером. Вот только тогда не будет историй о том, как твоя гитара спасла семью в голодном 1993 году — тогда вечерами Алиса с мужем играли по кабакам и так пережили с маленькой дочкой тяжелую зиму. А у той, кому повезло выйти замуж за Степана Кротова, никогда не было тяжелых зим.

— Во-вторых, много ли есть на свете вещей важнее, чем твой собственный дом? — продолжал господин Кротов. — Мы все, Алечка, тратим так много времени на то, чтобы что-то доказать тем, кому до нас нет никакого дела. И так мало от нас достается уважения тем, рядом с кем людям просто хорошо. Нет, конечно, если хорошо нам самим — мы это чуем. Но во всех остальных случаях — у нас капитализм, покажи бабки. Если тебе платят за работу — да, тебя ценят. А если ты вырастил трех прекрасных детей — извини, но где твоя зарплата? Так получается — и, извини меня, получается херня. Но окей, ребята, моя жена может предъявить бабки, которые у нее есть, потому что она моя жена. Так что эту несправедливость я исправил — те, кто слишком любит считать бабки, теперь вынуждены признать, что вся их карьера не стоит того, что сделала моя жена. Хотя на первый взгляд она просто была, как ты говоришь, хорошей хозяйкой и хорошей любовницей.

— Кажется, я тебя зацепила, Кротов, — с усмешкой сказала Алиса, и, пожалуй, зря.

— Ну, не всем же иметь хорошее экономическое образование, — снисходительно сказал господин Кротов. — Не всем объясняли про выявленные предпочтения. Ты ведь могла тогда в лагерь второй раз не ездить и делать все, что ты делала: учиться, идти к успеху, устраивать свою карьеру. Но ты в лагерь поехала, потому что надеялась, что тебя там ждет совсем другое. Так что твои предпочтения мы выявили, и зря ты, право, называешь свой наилучший вариант «давать, сосать, улыбаться и варить кофе».

Но, слава Богу, все остались живы,

А то, что мир порой бывает лживым,

Нам стало ясно, и только грустно,

Что все молчали письменно и устно.

(с) Олег Митяев

Кошмары господину Кротову никогда не снились, но несколько раз в жизни ему снились апокалиптические сны, которые он долго потом помнил. Вот и на этот раз во сне он увидел черное небо над Москвой, в котором траектории ракет почему-то были вычерчены оранжевыми полосами. К радости Степана, во сне Катя была с ним рядом, и они спокойно смотрели за последней битвой последней войны. Раз уж в ход пошли баллистические ракеты, не было большой разницы, сколько еще продержится ПВО и какой процент ракет оно сможет остановить. Каким-то образом с веранды своего дома во сне они оба видели, что несколько районов Москвы уже горят, а значит, скоро радиация добьет тех, кто не сгорел в пламени и кого не разорвала ударная волна. Степан надеялся и даже знал каким-то образом, что его родители погибли мгновенно и для них апокалипсис уже закончился.

— Нам не так уж много осталось, Степа, — спокойно сказала ему Катя. — Максимум пару недель. Что уж теперь делать.

— Мы можем побыть вместе, — ответил Степан. — Можем разговаривать, сидеть в саду, просто любить друг друга. У нас на все это постоянно не хватало времени.

Степан проснулся в пионерском лагере и не испытал никакого облегчения, только беспокойство и тоску. Если бы сейчас ему сказали, что его сон вещий, и он может вернуться к Кате, чтобы погибнуть вместе с нею через несколько лет, Степан даже не посчитал бы соблазном вернувшуюся молодость и возможность прожить еще почти сорок лет, прежде чем его вместе со всеми настигнет такой же финал. Он спокойно вернулся бы навстречу скорой смерти, уж наедине с бедой он не мог Катю оставить, даже больше не мог, чем оставить ее наедине с долгой жизнью, пусть комфортной и обеспеченной, но одинокой.

Ольга давно ушла выпускать Шурика, отводить его к медсестре и дальше руководить тем, что не особо нуждается в руководстве, Степан был один, и его всегда спокойное лицо было скорбным, даже слезы показались в уголках глаз. Ничего изменить он не мог, вещий этот сон или нет — ничем Степан Кате уже не поможет.

— Будем жить, — сказал Степан Кротов, рубашку он надел, даже не заметив, что она грязная, а вот лицо привел в порядок, расслабил лицевые мышцы на несколько секунд, и сделался таким же, как и всегда. Слишком глубокие он пустил корни в свою предыдущую жизнь, слишком тяжело было отрывать от нее сердце, и, даже с его способностью затягивать душевные раны в кратчайший срок, оставшиеся на душе рубцы болели и кровоточили от неосторожного прикосновения.

— Батюшки, Степа, это вчера ты так изгваздался? — всплеснула руками Славя, она искала вожатую, а по дороге к домику вожатой столкнулась со Степаном, который шел в столовую посмотреть, что осталось от завтрака. — Давай я тебе рубашку постираю.

— А давай, — согласился Степан и тут же скинул рубашку. — Спасибо.

— Степ, ты чего такой смурной? — присмотрелась к нему Славя, она росла с братьями, и Степин голый торс ее не сильно смутил.

— Да не проснулся еще просто. Лагерь называется «Совенок», а кругом одни жаворонки, кроме меня.

— И еще я есть хочу, — уже веселее продолжил Степан и Славе подмигнул. — Пойдем в столовую побираться на бедность.

— Так тебя туда и пустят в таком виде, — улыбнулась Славя в ответ. — Идем, рубашку тебе новую выдам, у меня ключ от кладовой тоже есть. Малыши постоянно что-то рвут и пачкают…

— Ну спасибо, — улыбнулся невольному сравнению Степан. — Я постараюсь быть поаккуратнее.

— Да что ты, ты вообще герой, про тебя только и говорили за завтраком. Спас товарища, ночью в старый лагерь ходил.

— Готов принять награду котлетами, — выдвинул идею Степан, питаться кефиром и булками его даже на завтрак не тянуло.

— Ну, может, что-то интересное тебя и ждет, — рассмеялась Славя, как будто что-то уже знала.

— Ты меня лучше не пугай, у меня и так жизнь захватывающая.

За такой несерьезной беседой Степан и Славя дошли и до кладовой, где на большого Степана все же сыскалась еще одна рубашка, и до столовой, где поварихи навалили Степану на тарелку оладышков.

— Рубай, паря, — сказала ему одна из них, добродушная дородная тетка. — Ты все ж не без толку здоровый такой. Пацана из подземелий вытащил, да и девчонку не бросил и с собой привел.

Славя вскоре убежала, и Степан поел в одиночестве, но уже весело, посмотрел на свои торчащие из свежей рубашки запачканные там и здесь руки, и отправился мыться — к рукомойникам, чтобы было побыстрее.

Обычно у рукомойников, стоявших в дальнем углу лагеря — вероятно, чтобы не пробуждать у пионеров привычку к личной гигиене, — было пустынно в любое время дня, кроме утра. Но в этот раз Степан издалека услышал Алису и Ульянку — они, похоже, плескали друг на друга холодной водой и визжали, так что Степан свернул с тропинки и решил зайти сбоку, присоединиться к веселью и кого-нибудь из них напугать.

Только подойдя совсем близко, Степан увидел сквозь кусты, что девочки не просто дурачатся, а еще и занимаются делом: Алиса, сбросив рубашку и поблескивая влажной кожей, отмывала от чего-то Ульянку, на которой не только рубашки, но и лифчика не было.

Степан, конечно, должен был вежливо обнаружить свое присутствие громким хрустом веток или покашливанием, но Ульянка заметила его раньше — и весело ему подмигнула, совсем не смущаясь тому, что он застал ее в таком неглиже.

— Алис, а дай твой лифчик померять, — хитро сказала Ульянка.

— Немного не твой размер, как думаешь?

— Ну жалко тебе, что ли?

Алиса явно не хотела уступать в такой пустячной просьбе, справедливо чувствуя какой-то подвох, но все-таки завела руки за спину — и тут Ульянка невероятным способом лифчик с Алисы просто сдернула, даже повидавший женских лифчиков Степан такой ловкости удивился. Ульянка побежала с лифчиком Алисы в одну сторону, в другую, постоянно от раздосадованной Алисы ускользая, а Степан раздвинул кусты и вышел на полянку, раз уж тут такое представление в его честь. Ульянка, увидев его на полянке, почти сразу же рванула к нему, проскользнув у пытавшейся ее поймать Алисы под руками, напрыгнула на Степана, попыталась повесить ему лифчик Алисы на ухо, потом ломанулась через кусты, заложила крюк и так и побежала в лес в одной юбочке, словно дикарка из племени мумба-юмба. А на долю Степана осталось разбираться с Алисой — Алиса, увидев его, вскрикнула, прикрылась руками, покраснела и теперь не могла решить, как же ей и продолжить прикрываться, и отнять у Степана свой лифчик. Степан, конечно, не убегал и лифчик ее не прятал, но и отдавать его не спешил.

Наконец Алиса кое-как прикрыла грудь одной рукой и шагнула к Степану, чтобы снять лифчик у него с плеча — и тут же попала к Степану в объятия, Степан рассудил по выражению лица Алисы, что пора клинчевать.

— Ладно, одевайся, — предложил Степан и положил лифчик Алисе на грудь: ее положение было теперь одновременно и более неприличным, потому что она без лифчика обнималась с молодым симпатичным парнем, и более приличным, потому что она прижалась к нему, и прикрываться ей больше было не нужно. — Хотя так ты мне еще больше нравишься.

— Свинья! — сердито сказала Алиса, ей почему-то было особенно обидно, что это Ульянка уже второй раз раздевает ее для Степана. Ладно бы он сам рисковал здоровьем, показывал ей свой жгучий непристойный интерес любой ценой. А так было в этом что-то барственное, словно Степан взял ее наложницей в свой сераль и приказал для него ее подготовить. Да и Ульянка — Алиса ее, может, единственной подругой считала, а стоило на горизонте возникнуть сильному и интересному парню, как женской дружбе конец, Ульянка пусть на Степана и не вешается, мала еще, но хочет ему быть другом за ее счет.

Степан только усмехнулся в ответ, даже извиняться не подумал, только прижал Алису покрепче, и она почувствовала, заливаясь краской, как крепко у него на нее стоит.

— Самый откровенный комплимент твоей красоте, — бесстыдно прокомментировал Степан. — И самый честный — это вы, негодницы, симулируете оргазм, а симулировать эрекцию нельзя.

— Пусти! — потребовала Алиса, она кое-как зацепила за спиной один крючок, и теперь осталось только оправить лифчик, и, черт возьми, она все же Степана побьет!

— Ну ты как маленькая, Алечка, — вздохнул Степан и застегнул на ней лифчик правильно.

И от этого его спокойствия у Алисы как-то опустились руки. «Зорко одно лишь сердце, — говорил Маленькому Принцу сказочный Лис. — Самого главного глазами не увидишь». Проснувшаяся в сердце Алисы любовь сделала ее сердце зорким — пусть при свете дня Степану было всего семнадцать лет, еще отчетливее, чем прошлой ночью, Алиса сейчас поняла, сколько за Степаном опыта, скольких женщин он держал в руках и насколько бесполезно пытаться его изменить или даже как-то задеть. Он смотрит на все вокруг другими глазами, и она для него просто милая красивая девочка, которую он хочет, — и потому готов пока присматривать за ней, чтобы она по глупости не свернула свою точеную шейку.

Конечно, донжуанский список Степана Алиса преувеличила на порядок — зато она и не подумала о самом страшном для нее варианте: что не записные Казановы умеют застегивать на женщинах лифчик, не Дон-Жуаны совсем не стесняются разговора о месячных и прокладках, не лихие мачо относятся к женским причудам с добрым вздохом. Делают так только те, кто прожил с одной и той же женщиной не один десяток лет, и эту женщину уже из их сердца не вырвешь — как ни привязывай Степана к себе, еще много лет спать он с Алисой будет, а любить будет Катю, с которой его разлучило время. И пусть этого Алиса узнать и понять не могла, что-то она уже почувствовала, и Степану это грозило выйти боком намного сильнее, чем Ульянкин розыгрыш.

Впрочем, Алиса тут же и начала: вырвалась от Степана, подобрала свою рубашку, попыталась его рубашкой хлестнуть, когда он к ней шагнул, и убежала по лесной тропинке плакать и его проклинать за глаза. Степан, конечно, за ней не пошел, просто пожал плечами и поднял с травы Ульянкину одежду — подумал и положил одежду рядом с умывальниками на бревнышко, аккуратно сложив, на случай если Ульянка вернется. А сам вымыл руки, как и собирался, и пошел по той тропинке, по которой Ульянка убежала в лес, искать ее.

Разумеется, Ульянка оправдала свое звание дикарки из племени мумба-юмба: затаилась в кустах, выпрыгнула у Степана за спиной и громко заулюлюкала.

— Боюсь-боюсь, — весело сказал Степан и повернулся. Как он и ожидал, одежды на Ульянке не прибавилось, но она смотрела на него смело, пусть и с небольшим румянцем на щеках, прикрываться руками не пыталась — не то чтобы там было особо, что прикрывать, но все-таки смущалась ведь она отчего-то, хоть и старалась не подавать вида. Степан тут же сбросил свою рубашку и Ульянку в нее завернул, его рубашка Ульянке была как халат: слишком просторный, зато в длину для халата нормально.

— Пойдем одежку твою подберем, — пригласил Степан. — Ты бы хоть с ней вместе драпанула.

— Как, не побила тебя Алиска? — весело спросила Ульянка.

— Надулась она знатно — и на тебя в том числе.

— Но оно того стоило?

Здесь Степану пришлось покривить душой: в его-то настоящем возрасте, да с доступом в интернет, такие зрелища перестают быть настолько манящими, чтобы ради них разводить подобную суету.

— Да ладно, простит она тебя, — успокоила его Ульянка. — Ведь она уже сейчас знает, что простит — даже непонятно, зачем дуется. Если знаешь, что все равно простишь, лучше уж сразу, правильно?

— Золото ты мое, — чуть шутливо, чтобы не было лишней интимности, сказал Степан и прижал голову уже одетой Ульянки к своему боку.

На обед Алиса не пришла: вероятно, Ульянка ее до обеда как-то разыскала, но разговор у них не сладился, и Ульянка хоть и спасала Алису от голода, но делала это недовольно.

— Что я, к ней с судками бегать должна? — сердито сказала Ульянка, ставя на стол еще одну тарелку с едой, накрытую тарелкой пустой.

Два места за столиком Степана и Ульянки пустовали недолго: к ним подсели Славя и Лена, и Степан сам не заметил, как его подписали на поездку на лодке за земляникой.

На весельной лодке, где весла нужно вставлять в уключины, Степан почти никогда не ходил: обычно он орудовал одним длинным алюминиевым веслом, хотя и это было очень давно, во времена его водных походов. Весьма неплохо Степан управлялся и с двусторонним веслом для каяка или байдарки, во многих туристических местах отдыхающих приглашали так покататься, иногда даже и по океану, и Степан с Катей довольно слаженно гребли и не боялись волн. А из прогулок на лодке с деревянными веслами Степану припомнилась только очень давняя прогулка вдоль Куршской косы: они с Катей арендовали лодку на два часа, были они тогда совсем молодые и не слишком предусмотрительные, и в одну сторону лодка плыла бодро, Степан сидел на веслах, Катя фотографировала на старенькую «мыльницу» проплывавшие мимо живописные домики и холмы, а вот в другую сторону идти оказалось против ветра, и сдать лодку в срок они не успевали. Дело тогда кончилось тем, что Степан с Катей поделили весла, вынули их из уключин и стали грести как в походе, двумя руками и каждый со своей стороны. Лодка тогда побежала значительно быстрее и прибыла почти вовремя, а про набитую на руке мозоль Катя сказала «наплевать», она избегала попадать в истории и устраивать себе приключения, но если уж приключения у них случались, то Степан сразу чувствовал, что он не один, с ним не хрупкая и бестолковая девушка, а надежный друг. Все остальное время, когда приключений удавалось избегать, Катя, конечно, была хрупкой девушкой и могла даже покапризничать, чтобы Степану было забавно и не скучно.

С тяжестью деревянных весел по сравнению с алюминиевыми Степан ознакомился еще до того, как вставил их в уключины — за веслами вызвалась сходить Славя, но Степан ей предусмотрительно не дал. И грести Степану было постоянно не с руки, то ли весла были не под его рост, то ли он никак не мог синхронизировать движение рук. Но сила солому ломит, и до острова Степан девушек довез, не особо по дороге устав. Зато на острове ему сразу повезло.

— Ой, а корзинки-то всего две! — сказала Лена, и Степан заподозрил, что она на что-то рассчитывает.

— Это я недоглядела, — согласилась Славя.

— Да все правильно, девушки, — заявил Степан и прилег на травку. — Вы идите, а я просто обеспечиваю вашу перевозку на остров и обратно. Как соберете ягоду — попихайте, если я начну тут храпеть.

Славя на лентяя Степана взглянула осуждающе, но Степана так просто было с места не сдвинуть. Только когда девушки скрылись из вида, Степан встал и пошел пастись, землянику он предпочитал собирать в себя, а не в корзинку.

Славя управилась с наполнением своей корзинки первой и застала Степана пасущимся.

— Степан! — с небольшим осуждением воскликнула Славя.

— Отличная земляника, — как ни в чем не бывало, ответил Степан и разогнулся. — Как говорил персонаж Никулина, «спасибо тебе, Валя, что ты меня сюда привел».

— Это в каком фильме?

— «Старики-разбойники». Помнишь, где они в музей ходили и Никулин изображал глухонемого иностранца? — и Степан скорчил такую же курьезную рожу, как и глухонемой иностранец в исполнении Никулина.

— Степ, ну что ты все валяешься? — удивилась Славя, потому что Степан опять прилег на травку, он смолоду любил старика Горбовского и сочувствовал его борьбе с мировой энтропией. — Ты же такой здоровый парень. Соображаешь быстро, сил у тебя невпроворот. Столько всего мог бы сделать.

— Сделаю еще, — уверенно ответил Степан. — Работать нужно эффективно: максимум результата на минимум усилий.

— И какие у тебя за сегодня результаты?

— А какие нужны? Ты обрати внимание на слово «нужны» — вот зачем тебе эта земляника в лукошке? Я хотя бы уже наелся. Давно земляники не ел.

— Торт для ребят будут печь, в честь того, что ты спас Шурика, — призналась Славя. — Только ты никому не говори.

— Значит, из этой земляники тебе ничего не достанется. Так я и думал. Именно это я и полагал!

— Ну куда мне одной столько-то? — улыбнулась Славя и тряхнула увесистое лукошко, меньше чем за час она много ягоды насобирала. — А у ребят праздник будет. И у тебя, и у меня. Если делиться, то всего становится больше.

— Эх, Славя, — вздохнул Степан в ответ, ему-то было сорок, и его жизнь уже побила — просто он хорошей сдачи выдал в ответ, кулаки у него были здоровые, и жизнь под него прогнулась. — Так можно только в семье, с теми, кто твоя кровь. Кто сам с тобой любую радость и любую беду пополам. А с чужаками делиться — только нахлебников плодить. Вот всё, почти всё, что ты видишь плохого вокруг себя — дорога разбитая, автобус в срок не пришел, в котлетах больше хлеба, чем мяса — все это от того, что кому-то дали, а спросить с него потом забыли.

— Ты неправильно говоришь! — возмутилась Славя. — Жестоко. Люди многого просто не умеют: Лена городская, она землянику собирает медленнее меня — что, ей теперь меньше торта дать? Ты, если бы был поменьше, нас бы сюда еле довез — ты веслами работать не умеешь, просто здоровый очень и все равно легко догреб. А если бы не догреб, на полдороге бы выдохся — что, казнить тебя, что сил не хватило и ты всех задерживаешь?

— Казнить в первую очередь надо того, кто не умеющего грести на весла посадил, — спокойно и немного холодно ответил господин Кротов, он действительно человек был жестокий, много уже убыточных компаний сделал прибыльными и начинал всегда с персонала. Увольнял без жалости, даже в моногородах; оставшихся работников напрягал, где премиями, где страхом увольнения заставлял работать в разы больше, чем до этого. Но особенно крут бывал господин Кротов с бывшим начальством, которое не всегда понимало, что оно бывшее. Были наглецы, которые перекидывали на компанию кучу долгов, а сами пытались уйти в золоте. Были феодалы, которые привыкли считать предприятие своей вотчиной. Господин Кротов мог посадить — кому позвонить, чтобы за несколько дней появилось и дело, и нужная мера пресечения, господин Кротов знал. Господин Кротов и физически мог разобраться, были у него и такие знакомства, его и самого на излете 2000ых приложили арматурой по плечу — не попали по голове и получили в ответ пулю из нелегального ствола, а затем и заказчику господин Кротов отомстил всемеро.

Но и строить господин Кротов умел, не только разрушать — в каждой компании, которую он возродил, были люди, на которых все держится. Толковые, скромные, ответственные люди — после того как господин Кротов оптимизировал персонал, эти люди, и до того работавшие за себя и за того парня, вообще начинали на работе жить, а «тому парню», которого господин Кротов уволил, еще и давали постоянно взаймы. Этих людей господин Кротов искал лично, расспрашивал толкового начальника отдела, кому бы из его подчиненных поручить сложное дело, расспрашивал остальных начальников отделов, с кем из другого отдела они чаще работают и почему. Иногда после последних расспросов господин Кротов вскрывал бюрократические язвы: бывают такие люди, которые сами себя сделали «нужными», и к ним все за разрешениями и инструкциями бегают, один раз господин Кротов даже нашел замдиректора, у которого всех служебных обязанностей было — выдавать всем ключи, а все думали, что без него производство встанет — но и толковых людей, болеющих душой за дело, господин Кротов так находил. Их господин Кротов разгружал от ненужной работы, охранял от приставаний лодырей и нападок тех, кто следующий стоял на увольнение, и больше всего господин Кротов гордился как своим детищем теми компаниями, где у руля стояли бывшие замначальника отдела, теперь уже, благодаря покровительству и советам господина Кротова, состоятельные и состоявшиеся люди.

— Я тебе, Славя, пару умных вещей скажу, только ты не обижайся, — серьезно сказал господин Кротов, рановато было со Славей такие разговоры проводить, но ведь еще лет пять максимум, и Союзу крышка — тогда со Славей жизнь еще и не такой разговор проведет. — В самолетах пишут: если на высоте треснет иллюминатор, надень маску на себя, потом на ребенка. Потому что если ты задохнешься, то ребенку уже некому будет помочь. Если ты будешь заниматься не своим делом: тем, что плохо умеешь, что кто-то другой должен делать, что вообще никому не нужно — ты тоже никому не сможешь помочь. А когда помогаешь, не раздавай одну и ту же порцию и волку, и зайцу. На такой диете волки в конце концов озвереют и порвут всех мягких заюшек, которых расплодилось очень уж много — что мы все, увы, очень скоро будем наблюдать, но природу-то не изменишь.

— Ой, я вам помешала? — вдруг спросила Лена, она вышла из рощицы и увидела расстроенное лицо Слави и суровое лицо Степана, непривычное было зрелище, и Лена наверняка подумала про них что-то не то. — Я просто ягоду уже собрала…

— Ну я на весла тогда, — бодро сказал Степан, он легко развернул лодку кормой к берегу, ухватив ее за борт, и подержал ее для девушек, а сам, сбросив сандалии, залез сбоку.

Землянику Степану поручили отнести не в столовую, а к Ольге — Ольга явно сделала себя лишним звеном в производственной цепочке, и господину Кротову захотелось ее отоптимизировать — в приличном смысле этого слова. Знал бы он, какой логистический кошмар ожидает его дальше!

— Ладно, это я отнесу в столовую, — сказала Ольга, глянув на корзинки.

— Оль, я только что прошел с ними мимо столовой, — покачал головой Степан. — Ну вот как так-то?

— Готовься, дальше будет интереснее, — предупредила Ольга. — Мы для тебя торт печем, ты же теперь герой лагеря, человека спас. Для тебя девушки землянику собирают...

— Ты продолжай, — подбодрил Степан и развалился на кровати. — Я от таких картин даже готов забыть, что меня грести заставили.

— Стёп, ну какой же ты! Я хотела попросить тебя за мукой ... ну и за ... дрожжами в медпункт сходить.

— Исключено, — ответил Степан. — Раз мне торт, то я сегодня именинник, и мне напрягаться противопоказано.

— Ну сходи, ну пожалуйста, — попросила Ольга, даже губки надула. — Сам увидишь, что кроме тебя за такими вещами послать некого.

После такого Степан уверился, что вместе с дрожжами ему в медпункте выдадут резиновый хер, чтобы он смог дать им Шурику в лоб всему лагерю на радость. Такая перспектива, ну и милые надутые губки Ольги, на которые он еще сегодня рассчитывал, все же заставили Степана прийти в движение.

— Благослови вас Бог, сестра Виола, — поздоровался Степан — в медпункт он, конечно, пошел в первую очередь, раз там резиновый хер могут выдать.

— А, брат Стефан, — поприветствовала его Виола, за то, на сколько часов она вчера скинула на Степана медпункт, чтобы загулять с физкультурником, ей было все-таки немного совестно. — За дрожжами пришел? — и Виола достала из ящика стола бутылку пива.

— Благодарствую, — сказал Степан, критически глядя на оказавшуюся в его руках теплую бутылку Жигулевского. — Это, я понимаю, мне за вчерашнее. А теперь хотелось бы получить дрожжи.

— Так это и есть дрожжи, — пояснила Виола. — Они на пиве торт будут делать.

— Какое кощунство! — притворно возмутился Степан. — Хотя это ж Жигулевское, так что грех невелик.

— А ты другое какое пиво пьешь?

— Сердце мое отдано элю от сестер кармелиток, — ответил Степан, он в принципе многие крепкие эли употреблял с одинаковым энтузиазмом, просто бутылочку 0.75 с надписью Tripel Karmeliet он выкушал в одно лицо за пару дней до своего путешествия в прошлое, вот и пришлось к слову и к «сестре Виоле» с «братом Стефаном» в комплект.

Бутылку пива Степан сунул в карман поглубже и пошел к библиотеке, тут же столкнувшись с Ульянкой.

— А это что у тебя? — спросила Ульянка, кивая на не совсем прилично оттопыренные шорты Степана.

— Не ого-го, дщерь моя, а ключ от врат церковных, — ответил Степан фразой из анекдота.

— А потом поп до храма доехал и обнаружил, что ключи дома забыл, — продолжила озорная Ульянка, подтверждая мнение Степана о том, какие анекдоты становятся известны детям и в тринадцать лет, и даже раньше.

— Слушай, Уля, давай-ка со мной, — Степан вынул из кармана бутылку пива и вручил ее Ульянке. — Ваша вожатая поручила отнести в столовую это и еще кое-что. Так что мы сейчас походим по лагерю, соберем это «кое-что» в самых неожиданных местах, а бутылку ты неси без палева, будешь потом рассказывать всем, как по лагерю с бутылкой пива рассекала.

Степан понимал, конечно, что, отправляя его за пивом и надеясь на его рассудительность, Ольга не имела в виду, что он вручит бутылку тринадцатилетней девочке и будет так разгуливать с ней по лагерю, — но Степану просто было весело, особенно после того, как он встретил Ульянку.

Войдя в библиотеку, Степан и Ульянка немного постояли перед девочкой-библиотекаршей, дожидаясь, когда та обратит внимание на Ульянку с бутылкой.

— Ты вообще уже! — наконец начала библиотекарша, а Ульянка фыркнула и покосилась вверх на Степана.

— Это мне вожатая дала, — немного погрешила против истины Ульянка.

Степана вдруг чуть не скрутил хохот, добавил «Нет, это мне вожатая дала» он про себя, а рассмеяться мог бы и вслух.

— А ты муку нам давай, — наконец предложил Степан.

— Да пожалуйста, — проворчала библиотекарша и действительно вскоре притащила откуда-то небольшой пакет муки.

— «Ва-банк» смотрела? — спросил Степан Ульянку, когда они с мукой и бутылкой пива дошли до площади. «Вы всегда держите деньги в корзине с грязным бельем? — Да, естественно! А мармелад и зубной порошок — в носках, а вы нет?» Вот это мне и напоминает наш с тобой квест по нахождению муки в библиотеке. А теперь, Уль, мы идем к юным техникам за сахаром.

— Хочешь, я тебе насвищу? — предложила Ульянка и действительно очень неплохо изобразила всем известную мелодию из «Ва-банка».

Под такое музыкальное сопровождение они и дошли до здания кружков, подмигивая по дороге пионерам, у некоторых из них Ульянка даже поводила бутылкой пива перед носом.

Степану юные техники обрадовались, а на Ульянку взглянули с опаской, хотя надо бы было наоборот — Электроник даже усмехнулся, отправившись за мешком сахара.

— Уля, закрой-ка ушки, — сказал Степан, увидев, как ухмыляющийся Электроник тащит волоком пятидесятикилограммовый мешок сахарного песка. — Пацаны, вы, часом, не охуели?

— Мы бы отсыпали, да нам некуда... — растерянно пробормотал Шурик, про подземелья и как он там выхватил от Степана, Шурик не помнил, а вот как злой Степан запер его на всю ночь в подсобке, помнил хорошо.

— Еб вашу мать, — сочно сказал Степан, обхватил мешок как борцовское чучело и закинул его на плечо. Все-таки дедовщину в лагере он устраивать не стал, хотя и думал сначала заставить ботанов носить сахарный песок в столовую горстями. Но его ж после этого есть надо будет, песок, пусть и в виде торта.

— Ты ушки-то закрыла, Улька? — спросил Степан, когда они вышли на крыльцо.

— А я пиво в руках держала! — хитро ответила Ульянка. — И еще муку.

— Ладно, давай муку сюда.

— Тебе же тяжело будет, Стив.

— Буду плечо менять — отдам.

Но плечо Степану поменять не довелось: когда он притомился и поставил мешок на землю на середине дороги, его окликнула Лена.

— Тебе помочь? — спросила Лена.

Степан глянул на мешок, потом на Лену, которая на вид была и полегче мешка.

— Ты уже помогла, — с дружеской подколкой сказал Степан. — Повеселила.

Лена не приняла его шутки, зато Ульянка, которая уже уселась на мешок, фыркнула у Степана в районе кармана.

— Я могу за тележкой сходить, — чуть обиженно сказала Лена.

— Давай-давай-давай! — оживилась Ульянка.

— Да ладно, донесу я.

— Нет, давай! — Ульянка вскочила и даже ногой топнула. — Я хочу покататься на тележке! Я в аэропорту на пустой багажной тележке одна каталась, когда сюда летела, — прикольно!

— Тележка столько не выдержит, — строго сказала Лена.

— Да сколько она не выдержит, — отмахнулся Степан. — Улька даже с мукой и пивом чуть не в два раза легче этого мешка. А мешок я сам дотащу. Побалуй ребенка, Лен.

— Сам-то дофига взрослый, — немного надулась Ульянка, когда Лена ушла за тележкой.

— Да куда мне, — весело сказал Степан. — Это ты у нас девушка с бухлом.

Тележка оказалась довольно основательной, и на нее пошел и мешок, на который Ульянка уселась верхом — так Степан с Леной и двинулись через площадь, словно семейная пара с коляской. Степан толкал перед собой тележку, а Ульянка гудела какой-то маршевый напев, приставив к губам закрытую бутылку пива как духовой инструмент.

— А если б ее открыть, я бы на ней сыграть сумела, — заявила Ульянка, когда через полминуты ей надоела эта мелодия.

— Я тебе и слова подскажу, — пообещал Степан.

Мы за все хорошее против всей фигни!

По лугам некошеным чтобы шли ступни,

Чтобы миром правила правда, а не ложь.

Мы за все хорошее, нас не обманёшь!⁽¹⁾

— Почему мне кажется, что пару слов ты заменил? — хитро спросила Ульянка с тележки.

— Потому что ты не по годам развитый младенец, — ответил Степан, завозя тележку с Ульянкой к черному входу в столовую. — Вылезай уж из колясочки.

— Фигу! — ответила Ульянка. — Иди сам зови поварих.

— Я пойду… ну в смысле, мне пора… — подала голос Лена, одного Степана было достаточно, чтобы ее смутить, а уж Степан с Ульянкой были для любого чересчур, от них даже Алиса убежала.

— Да ладно, ты все равно уже замешана в наши темные дела, — весело сказал Степан.

— Я… ничего подобного!

— Мы спечем из всего этого большой-большой розовый торт! — замогильным голосом заговорил Степан. — И раскормим всех стройных пионерок до размеров гиппопотамов! И их юные прекрасные фигуры навсегда погибнут под слоем жира, крема и бисквита! Уахаха!

— Ууууу! — взвыла Ульянка, на задворках столовой уже был полумрак, и Лену они оба, похоже, напугали.

— Встретились два обормота, — сказала добродушная толстая повариха, которая с утра кормила Степана оладышками, а теперь вышла забирать у них двоих ингредиенты для торта, заслышав голоса на заднем дворе. — Хорошую девушку напугали.

— Это все она! — весело сказал Степан и даже указал на Ульянку пальцем. — Она распугивает от меня девушек — уже вторую обратила в бегство, и это только за сегодня.

— Сестренка твоя, что ли?

— Ну так, — согласился Степан, поддержать очередную легенду о себе он всегда был не прочь.

— Оно и видно. Два сапога пара, — кивнула повариха и глянула на Ульянку. — Эх, милая! Было б, о чем тебе беспокоиться. Девок у него еще сколько будет, вон он какой: геройский парень, гвардейская стать. А ближе тебя и мамки вашей все равно ему никто никогда не будет. Тележку оставьте, наша это.

1) Неподцензурный Шнур: https://www.youtube.com/watch?v=tuLvUhfX-E4

Вернуться к тексту