Перед Маской / Before the Mask (джен)

Церестес наблюдал из высокой рощи, откуда открывался вид на замок, пока пламя неумолимо надвигалось на Нидус.

Снова приняв человеческий облик, изнурённый полётом и Превращением, он опустился на колени среди кедров и тисов, плотно закутавшись в свои чёрные одежды. С холодным, немигающим любопытством он следил за всадниками, которые вырывались из края пламени; знамя Нидуса — чёрная грозовая ворона на красном поле — было изорвано и горело в меркнущем свете.

Их осталось пятеро: Даэгрефн и ещё четверо. Никаких следов Роберта.

А огры приближались с запада, востока и севера.

Покрытые грязью, мхом и навозом после долгого, беспамятного сна, с хриплым боевым кличем на устах, ещё одна банда чудовищ хлынула из предгорий под ним. Они катились вниз по склону, скользя по камням, выкорчёвывая на спуске мелкие деревья. Остановились они лишь затем, чтобы подобрать оружие: огромные ветви поваленных деревьев, камни для пращей и метания. Дюжина из них тяжело двинулась на равнину, чтобы присоединиться к наступающим братьям.

Церестес усмехнулся, стряхивая пепел с волос. Сейчас твари находились довольно далеко от него, но решительно продвигались на равнины, а тем временем сгущалась тьма. Тьма, в которой человеческие глаза слабеют и подводят, где огонь отбрасывает длинные, обманчивые тени — в которых может укрыться огр, а сама дорога способна раствориться полностью.

Ночь была союзницей чудовищ.

— А ночь прекрасна, и она мне друг, — пробормотал он в каком‑то восторженном упоении, когда над затянутым дымом пейзажем нависли красная луна и серебряная, а между ними поднялась чёрная Нуитари. Церестес стоял в зарослях вечнозелёных деревьев и тихо вознёс молитву чёрной луне и Хиддукелю, Зебоим, Чемошу и Саргоннасу — тёмным богам, и даже самой Госпоже.

Он видел башню Такхизис в далёкой Нераке: чёрный камень и строительные леса, громоздящиеся у подножия окружающих её стен, когда чары рухнули и огры разбежались. Это была неудача, замедление её планов, но лишь кратковременное. Башня почти завершена — она выросла из скалы, из земли, из ничего. Стены были лишь запоздалой мыслью, едва ли необходимой там, где правит сильная магия Нераки.

Церестес видел достаточно, чтобы понимать. Замыслы Тёмной Госпожи были в самом разгаре своего воплощения, но их ещё можно было разрушить острым умом и тонким языком. Его собственная безопасность пока держалась на том, чтобы продолжать служить ей, казаться сильным и решительным капитаном в этом неусыпном мире. Придёт время, и тайна рун откроется ему — но не сейчас, ещё нет. Открытый мятеж казался шатким и тщетным, как надежды этих всадников на темнеющей равнине.

Он снова усмехнулся при этой мысли. Выходило, что Даэгрефн нашёл беду на расстоянии видимости от собственной крепости. Но оставался ещё гарнизон — сотня крепких людей в стенах Нидуса, которые, увидев опасность, грозящую их господину и повелителю, должны были…

Что должны были они сделать? Что именно?

Мир полон неверных слуг, подумал он с иронией. И порой казалось, что именно им безопаснее всего: они жмутся и прячутся за стенами, пока их господа стоят на открытом месте и встречают надвигающуюся опасность.

Встречают пожар и огров.

Но если пламя разгорится дальше, а огры разбушуются, Даэгрефн падёт не один. Где-то позади огня шел булавоносец, а с ним — девочка друидки и другой парень.

Тихо, настойчиво Голос заговорил с ним сейчас — низкий, мелодичный, до боли женственный. — Эти трое не могут погибнуть на равнинах,— сказал он. — Они не должны попасть в лапы огров.

— Я знаю, — ответил он, нашёптывая быстрое заклятие сокрытия. Затем он стоял посреди вечнозелёной рощи, лицо его было затенено прохладной тьмой, а глубочайшие мысли укрыты слоем чародейства. — Что велишь мне сделать, Госпожа? — спросил он вслух, обращаясь к ветру и ночи.

— Пришло время, — возвестил Голос, и ветви зашелестели от тёплого ветра, принёсшего запах сирени. Но за этим сладким, убаюкивающим запахом таился резкий, тревожный запах огня и падали, так что Церестес на мгновение пошатнулся, гадая, поднялся ли дым с равнин или же он лишь вообразил этот зловещий запах в воздухе.

Или же на крыльях ночи над ним пронеслось дыхание самой богини.

— Пришло время, — повторила она, и он понял, что она имела в виду.

Время показать себя.

— Но они меня испугаются, — возразил он. — Булавоносец. Его спутники.

— Булавоносец принимает меня, — объяснила Такхизис. — А я — Королева Драконов.

Озадаченный, Церестес кивнул. И хотя он устал от постоянных превращений и жаждал обрести форму, которая оставалась бы неизменной, он откликнулся на её зов. Он сосредоточил свою волю, прорвавшись сквозь боль и страх, сквозь те барьеры, что разум возводит для пределов и границ тела, и его мысли содрогнулись в раскалённом добела упоении. Его кости вытягивались и утолщались. Чешуя проступала на пылающих от жара руках, и он застонал от новой боли Превращения — и от боли воспоминаний, от тяжести тысячи лет ожидания этого мгновения.

Все, кто бродит по равнинам, узрят дракона, и воля Тёмной Госпожи свершится.

* * *

Даэгрефн заслонил рукой глаза от жара и удушающего дыма. Один из людей — кажется, Мозер — дёрнул его за плащ, выкрикнул что-то громкое, неотложное и неразборчивое, но слова потонули в рёве пламени, ржании коней и яростных боевых кличах огров.

Проскакав полмили верхом на север, к Нидусу — и они упёрлись в ещё одну стену огня. Ещё одна банда огров дожидалась их на равнине к югу от замка, так что Даэгрефн и его люди оказались зажаты между двумя сходящимися отрядами врага.

— Господин Даэгрефн! — настойчиво кричал Мозер, снова дёргая его за плащ.

Лорд Нидуса тыльной стороной ладони отшвырнул от себя нытика, затем направил коня к новому возвышению посреди равнин — небольшой голой морене, усыпанной чёрным обсидианом.

Люди машинально последовали за ним на возвышение. Грааф, Мозер, Тангаард и Гундлинг — вот и все выжившие, всё, что осталось от гордой дюжины, отправившейся в Нераку.

— Что теперь, господин? — крикнул Грааф, перекрывая шум.

Он был рассудительным. Ветераном.

— На севере полно огров, — продолжал Грааф. — Между нами и замком их с два десятка, и даже парочка была бы не по зубам пятерым уставшим людям.

— Я знаком с тактикой, сержант, — оживлённо ответил Даэгрефн, думая об огне, неумолимо пожиравшем равнину позади них. Они уже дважды проходили сквозь пламя, и во второй раз Ашраф вылетел из седла. Когда огонь охватил его, воин попытался подняться. Но он споткнулся, кровь окрасила его лицо, и он умирая протянул руку к своему командиру, с пламенем на кончиках каждого пальца.

Даэгрефн встряхнул головой, отгоняя это воспоминание.

Заговорил Гундлинг — грубый голос слева, с всё ещё заметным акцентом Восточных Дебрей после дюжины лет в Нидусе. Что-то про «ещё» и «последние надежды».

Даэгрефн посмотрел на Гундлинга. На одно короткое, кошмарное мгновение он увидел лицо Ашрафа — покрытое пятнами, обожжённое огнём. Потом моргнул — и Гундлинг все еще смотрел на него, его борода была опалена и почернела.

Гундлинг указывал на Замок Нидус, где ещё два десятка чудовищ кружили и дико кричали, швыряя камни в старые чёрные зубцы стен.

Даэгрефн посмотрел на восточные предгорья. Возможно, ещё оставался путь наверх, в горы: обойти замок и подойти с северной стороны. Он вспомнил одно возвышение… рощу вечнозелёных деревьев…

Когда он посмотрел на темные силуэты деревьев, вырисовывавшиеся на фоне белого диска Солинари, Даэгрефн увидел, как тёмные крылья дракона поднялись над почерневшей этерной, и склон содрогнулся, и высокие сосны затрещали, как хворост.

— Господин Даэгрефн, что нам делать? — крикнул Гундлинг, не сводя глаз с командира. — Господин Даэгрефн? Господин Даэгрефн!

Даэгрефн окаменел в седле на пылающей равнине, причиной был не страх перед ограми или пламенем — причина была страшнее. Он никогда не вспомнит самого дракона — тёмный силуэт крыльев, проплывший на фоне луны, — но страх он запомнит навсегда.

И он будет думать, как человек, не верящий ни в чудовищ, ни в богов, что этот страх — его собственное порождение.

* * *

Верминаард скакал по почерневшей равнине, лунный свет мерцал на его занесённой булаве.

Вдалеке он увидел огров, толпившихся вокруг небольшой группы солдат на вершине Южной Морены. Место было удобное для обороны, и у людей имелись луки, но огры медленно приближались, отмахиваясь от стрел. Людей было мало, а оружие — жалким против таких чудовищ. Солдаты долго не продержатся.

— Верминаард! — крикнул Аглака. — Это отряд твоего отца!

Верминаард пригляделся к истрёпанному знамени, колышущемуся над всадниками: чёрный ворон на красном поле.

Чёрная булава загудела и зазвенела в его обожжённой руке, и его внезапно наполнили уверенность и сила. Вот враг, с которым можно сражаться!

С криком он развернул Орлога к толпе огров и вознёс булаву над головой. Неистовый и дикий, он описал оружием широкий круг. Перед навершием булавы вспыхнул чёрный огонь, и в её след протянулся широкий поток тьмы — такая чернота, на фоне которой даже глубины беззвёздного неба казались пылающими.

Два дюжих огра, направлявшихся к морене, обернулись на звук копыт Орлога. Верминаард поскакал к ним, занеся булаву, и прежде чем первый успел поднять свою дубину, он обрушил сверкающее оружие на плечо чудовища.

— Полночь! — вскричал он, как повелел ему Голос в пещере.

Воздух наполнился брызгами крови и чёрным огнём. Огр завопил, его кожа сморщилась и почернела, и он рухнул на бугристые колени в высокую траву. Его глаза, внезапно и странно ослепшие, закатились белками к серо-свинцовому небу, где звёзды Моргиона холодно сияли над кровавой баней в огне.

Второй огр с криком отпрыгнул, быстро проскочив перед несущейся кобылой Джудит, и спотыкаясь заскользил по усеянной камнями траве на пути к дыму и безопасности. Верминаард бросился в погоню, стремительно пришпорив Орлога через всё поле. Огр пошатнулся и попытался поднять своё оружие, но булава снова обрушилась с грохотом, и чудовище взревело, когда тьма сомкнулась вокруг него.

Верминаард снова крикнул, поднял окровавленную булаву, затем направил чёрного жеребца к возвышению, к ограм и к отцу. Подхваченная слепым порывом, ревущим вихрем булавы и хаосом огня и шума, Джудит пронзительно свистнула, и кобыла последовала за Орлогом, осторожно пробираясь по немногим уцелевшим участкам нетронутой земли.

Теперь огры вырастали перед ними — дюжие, покрытые пеплом фигуры, выныривающие из дыма, с поднятым оружием, рвущиеся к ошеломлённому отряду. Джудит слышала рассказы, которые рыцари вели в Соламнии: как чудовища спускались с гор, нападали на скот, караваны, изредка сонные деревни. Каждый из них, говорили, стоил в бою пятерых человек, а десять — целой роты рыцарей.

Но здесь, на равнине, их было двадцать… тридцать… сорок против каких-то восьми человек.

Она посмотрела на замок, где ещё два десятка наступали, колотя себя в грудь и ревя, стуча по земле камнями, топорами и дубинами.

Их было непозволительно много. Резня была вопросом времени.

Джудит с трудом остановила кобылу в двадцати ярдах от сбившихся в кучу чудовищ, пока два огра, вырвавшись из дыма, стремительно сокращали расстояние, а их каменные зубы стучали от ярости.

Аглака соскочил с седла, а девушка тщетно потянулась к его руке. Он крутанулся в воздухе, словно вихрь, крича и нанося удары ближайшему огру, который рухнул вперёд, задыхаясь от сокрушительного удара по гортани. Аглака вскочил на плечи другого огра — здоровяка с дубиной размером с заборную жердь, — а тот лишь беспомощно махал на него, будто медведь, отбивающийся от юркой осы. Затем Аглака врезал локтем сбоку по ошеломлённому лицу чудовища и отскочил обратно к седлу, пока огр покачивался и опускался на колени, а его голова и плечо оказались в новом, уродливом положении.

— Джудит! Скачи к той тройке! — крикнул Аглака, указывая на трёх огров в сгущающемся дыму.

Джудит не стала тратить время на вопросы. Пронзительно свистнув и хлопнув поводьями по холке кобылы, она пустила послушное маленькое создание в галоп.

Огры не успели среагировать. Самый мелкий поднял дубину и взревел, но Аглака уже спрыгивал с седла до того, как оружие успело опуститься: его жилистые руки обхватили запястье существа, а вес повалил его назад. Огр покачнулся, зашатался, а потом вдруг, неожиданно, взлетел в воздух — молодой соламниец перекинул его через плечо приёмом с рычагом, которому научился у Л’Индаши Иман. Врезавшись в двух приближающихся товарищей, те ошеломлённо рухнули на твёрдую, обожжённую огнём землю; чудовище взревело, захрипело и замерло.

— Возьми лошадь, Джудит! — крикнул Аглака. — Скачи к замку! Они движутся на Даэгрефна. Возможно, мы сможем их сдержать, пока…

— Уже слишком поздно! — возразила она.

Аглака кивнул.

— Тем более нужно встать рядом с солдатами, — спокойно заявил он.

Она смотрела на него сверху вниз, тянулась к нему, пыталась что‑то сказать.

И тут над ними тёмный силуэт затмил белую луну, и сами равнины на мгновение погрузились в тень. Джудит побледнела.

— Не смотри вверх! — крикнула она Аглаке, прикрывая ему глаза рукой. Перед ними Верминаард, огры и всадники из Нидуса уставились в ночное небо, где дракон нырнул вниз и исчез в дыму и облаках. Секунды тянулись долго.

— Ч‑что это было? — спросил Аглака, по‑прежнему не сводя с неё глаз.

— Не уверена, — ответила Джудит, — но знаю, что не стоит смотреть на это прямо.

— Но посмотри теперь, — сказал Аглака. — Что, во имя Паладайна…

Большинство огров в панике разбегались, неуклюже спеша к предгорьям или даже прямо к огню, прикрывая головы, ворча и визжа. Остальные застыли от страха, словно круг камней вокруг неподвижных всадников Нидуса.

Неподвижны были все — кроме Верминаарда. Он на миг покачнулся от Драконьего Трепета, затем выровнялся в седле, вцепившись в гриву Орлога, пока не прошло головокружение. Потом он поднял булаву и с грохотом обрушил её на голову охваченного паникой огра, и чёрный ветер заглушил крики умирающего чудовища.

Верминаард снова взмахнул оружием, дико крича, когда крупный огр пригнулся, уклоняясь от удара. Чудовище бросилось на всадника, владевшего булавой, и пронеслось сквозь вихрь тьмы, тянувшийся за дугой оружия в воздухе. В тот же миг огр рухнул на колени, хватаясь за глаза, потом, шаря перед собой и бессвязно бормоча, пополз к огненной стене и исчез в раскалённых добела языках пламени.

Возбуждённо хлопая булавой по широкому бедру, Верминаард провёл коня сквозь ошеломлённых монстров и подъехал к лорду Нидуса.

— Господин Даэгрефн? — окликнул он, дёргая за опалённый рукав. — Отец?

Даэгрефн всё ещё безучастно смотрел на северное небо.

* * *

Прислонившись к крепкому молодому валлину в предгорьях, Роберт наблюдал за равниной внизу сквозь клубы дыма и лунный свет. В красном свете Лунитари его глаза следили за тем, как Верминаард прокладывал себе путь сквозь огров к Даэгрефну — булавоносец шёл, и расступающиеся огры его не касались. И пока друидка вправляла и шинировала сломанную ногу Роберта, сенешаль видел, как начался новый бой, как луна померкла и глубочайшая из теней проплыла над полем сражения.

Она велела ему тогда закрыть глаза, и он послушался. Но всё равно он чувствовал душную, испарину вызывавшую дурноту, подступающую тошноту и внезапный, короткий порыв бежать.

И правда, он бы побежал, если бы нога позволяла, горько подумал старый сенешаль.

— Что это была за тень, госпожа? — пробормотал он, но друидка покачала головой. Её каштаново-рыжие волосы мерцали в слабом лунном свете, и на мгновение Роберт снова лишился дыхания.

— Ещё не время, — предостерегла она. — Мир ещё не готов это увидеть, и даже услышать вновь истории и слухи.

— Но это… это уложило половину из них! — возразил сенешаль. — Обратило в бегство большинство огров! Что во имя…

— Это Трепет, если я не ошибаюсь, — туманно объяснила Л’Индаша Иман. — Это создание вселяет Трепет в большинство смертных. Они ломаются и в панике бросаются в укрытие, или замирают насмерть.

— Тогда сын Даэгрефна, должно быть, бог, — ответил Роберт в недоумении. — Хотя я никогда не считал его таковым. Но видели вы, как он не побежал? Не замер? Один стоял против него!

— Он не бог, — ответила Л’Индаша с иронической улыбкой, — но булава, что он носит, дарит ему иллюзии на этот счёт.

Роберт с болью опустился на землю, переложив разбитую ногу на носилки, которые друидка сплела из лоз и поваленных веток.

— Иллюзии у него и без того были, госпожа. Удивительно странные — про руны и всякое колдовство.

Друидка тихо, музыкально рассмеялась.

— Отдыхай теперь, верный Роберт. Ты заслужил этот короткий отдых.

* * *

— Здесь нужна помощь, Верминаард, — настаивал Аглака. — Слезь с коня и помоги нам поднять Тангаарда.

Джудит и Аглака вдвоём ворочали ошеломлённым кавалеристом — человеком, известным в своей роте силой и габаритами. Вдвоём они едва смогли поднять огромного солдата на ноги, не то что перекинуть его через конскую спину.

Остальные, однако, были готовы к тому, чтобы их внесли в Нидус. Даэгрефн и уцелевшие солдаты лежали, переброшенные через сёдла своих коней, а дивная маленькая кобылка Аглаки, всё ещё дрожавшая после теней, проплывших над Солинари, била копытом по земле, готовая вести их всех в Нидус.

— Верминаард? — снова окликнул Аглака, но парень сидел верхом на Орлоге, устремив взгляд на угасающий огонь, словно и его парализовало что-то в глубине пламени. — Верминаард!

Верминаард обернулся, и Аглака увидел его дикий, лихорадочный взгляд.

— Помощь? — переспросил он, и его сильные руки дрожали на поводьях жеребца. — О, не сомневайся, я помогу, Аглака. Пока вы отнесёте их в замок, я прикрою ваш отход.

— Прикроешь… Я не понимаю.

— Скорее, Аглака, — поторопила Джудит. — Пока огры не очнулись.

Она нервно оглядела круг ошеломленных чудовищ. После того как луна померкла и их товарищи в панике разбежались, осталось девять огров. Оглушённые Драконьим Трепетом, они лежали окаменевшими и разбросанными, как надгробные изваяния на заброшенном поле.

— Отнесите наших товарищей внутрь, госпожа Джудит, — приказал Верминаард, и в его голосе звучала странная нотка веселья, — и велите объявить пир в честь нашей победы над собравшимися ограми и силами врага.

Аглака и Джудит нервно переглянулись.

— Как скажешь, Верминаард, — пробормотал Аглака. — Пока что.

Верминаард снова поднял булаву, держа её бережно, почти нежно, точно укладывая рукоять в зарубцевавшийся желобок на своей ладони. — Делайте так, а я займусь арьергардным боем — последней презренной попыткой испортить нашу победу.

Аглака покачал головой и заговорил, но Джудит положила руку ему на плечо. Без слов она кивнула в сторону бессознательных солдат, аккуратно привязанных к коням, которых они вели, и Аглака всё понял. Быстро, почти стыдливо, едва оглянувшись, они сели на коней: Джудит — на кобылку, Аглака — на жеребца Даэгрефна, удерживая окаменевшего лорда Нидуса на крупе лошади.

Странный караван двинулся к воротам замка. Семеро путников шли в темноте, а позади — умирающий огонь; они приближались к крепостным стенам, где на своих постах часовые начали просыпаться и шевелиться.

Гундлинг первым выпрямился в седле. Он мутно поглядел на зубцы стен. Часовые махнули рукой, и ворота отворились.

— Боги милостивые! — восторженно вскричал он. — Клянусь Книгой Гилеана, Зивилином и великим Кири-Джолитом — мы пережили всё это!

Он посмотрел в сторону, где темноволосая девушка, мягко держа поводья его коня, вела их к безопасности — к доброму ужину, без сомнения, и тёплой ванне.

Гундлинг закопчённой рукой потёр голову. Волосы были слегка опалены, правое ухо в крови. В остальном, думал он, он цел и невредим. И всё же ему казалось, что он видел… наверняка привиделось…

Что именно? Он не мог вспомнить, и непроницаемый, тревожный взгляд ехавшей рядом девушки ничего ему не говорил.

С стоном Грааф выпрямился с другой стороны девушки, раскачиваясь в седле и чуть не падая, пока Аглака не подъехал и не подхватил его.

— Спокойно, — проговорил соламниец с бледной, неубедительной улыбкой. — Отдыхай и старайся не шевелиться. Ты чуть не свалился с коня, сержант Грааф, и было бы жаль пережить шесть десятков огров, чтобы потом разбить голову упав с лошади.

Огры. Где огры? Гундлинг выпрямился, мучительно повернулся в седле.

Позади, тёмным силуэтом на фоне угасающего огня, господин Верминаард стоял на равнине. Он кричал — буйные, непонятные слова — и возносил чёрную булаву к ночному небу. Дюжина огров лежала бездыханной вокруг него, и над последним он стоял и кричал, булава взмывала, кружилась и падала в смертоносном, беззвучном ритме.

Двенадцать, дивился Гундлинг, и странный, оцепеняющий трепет расползался по нему. Двенадцать, боги милостивые, и если он и был безвестен до сих пор, безвестным он больше не будет.

Не пока у меня есть дыхание и голос, чтобы сложить об этом песню.