Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

В Истаре к магам относились с презрением и подозрением. Даже тех, кто носил Белые Одежды и служил Добру, на улицах Стольного города обходили стороной. Да, один из них состоял при императорском дворе, но маги оставались единственным влиятельным сообществом в Истаре, не преклонявшим колен перед Королём-Жрецом. Они владели силами, непостижимыми для благочестивого человека, и считали злых магов в Чёрных Одеждах своими союзниками, вместо того чтобы питать к ним заслуженную ненависть. Из пяти Башен Высшего Волшебства две стояли в пределах империи, причём одна — в самом Стольном городе.

Однако, недолюбливая волшебников, истарцы их не боялись. Ордена существовали в империи лишь благодаря снисхождению Короля-Жреца. Хватило бы одного его слова, чтобы на них обрушилась вся мощь церкви и имперской армии. А перед могуществом Короля-Жреца не устоял бы ни один маг.

Кроме одного.

Для большинства Фистандантилус был всего лишь легендой, страшилкой, которой пугали непослушных детей. Мало кто видел его своими глазами, зато историй ходило множество. Шептались, будто он немыслимо стар: познал чары, позволившие пережить даже нестареющих эльфов. Будто способен в мгновение ока перенестись на другой конец Кринна. Стоит ему шевельнуть мизинцем — и любой человек, даже могущественный архимаг, умрёт в страшных муках, а кровь в его жилах вспыхнет огнём. Будто он вытягивает души из молодых волшебников и пожирает их, подпитывая собственную силу.

Но, в отличие от большинства страшных сказок, рассказы о Фистандантилусе были правдой. Его боялся даже Конклав, управлявший Орденами Высшего Волшебства. Святая церковь не делала для него исключения, провозглашая всех магов Чёрных Одежд отверженными богом, и всё же поговаривали, что одно из многочисленных жилищ чародея находится в Стольном городе. Имени его не произносили — вдруг услышит? — и называли просто Тёмным.

Глядя на высокую фигуру в чёрном, Курнос дрожал, и причиной тому был не только неестественный холод. Горло сдавило так, что едва удавалось дышать. Он бросился бы бежать, если бы сумел заставить ноги повиноваться. Но вместо этого стоял, прижавшись спиной к стене, и трясся.

Фистандантилус хрипло усмехнулся.

— Что же вы, Ваше Преосвященство? Ни приветствий, ни любезностей? Какое разочарование.

Лица под капюшоном не было видно, но в голосе явно сквозила насмешка.

— Впрочем, вы человек занятой. На ваших плечах целая империя, поэтому буду краток. Я хочу предложить вам помощь.

Он повёл рукой. Страх не отступил, но оцепенение немного отпустило Курноса. Губы зашевелились; слова пришли лишь спустя несколько мгновений.

— П-помочь?

Тёмный маг кивнул; кончик его бороды шевельнулся.

— Знаю, поверить трудно. Но у нас с вами есть общий интерес — ваше восшествие на престол.

— Что? — вырвалось у Курноса. — Симеон уже назвал меня наследником. Мне суждено править.

— Возможно. Но есть другой, способный занять ваше место. Для тех из нас, кто избрал путь тьмы, он станет страшной угрозой.

Первый Сын недоумённо нахмурился.

Кто?

И тут у Курноса перехватило дыхание.

— Тот, кого нашла Илиста, — пробормотал он. — Тот, кого она искала… Но Илиста ни словом не обмолвилась, что собирается сделать его Королём-Жрецом.

— Она и не собиралась, — ответил Тёмный. — И сейчас не собирается. Однако это ничего не меняет. Если хотите править, мальчишку, которого называют Светоносцем, придётся остановить. Я предлагаю вам силу, с которой вы сможете это сделать.

Он произнёс несколько слов, шелестевших, словно паучьи лапки, и сплёл в воздухе узор костлявыми пальцами. Вспыхнул яркий, болезненно-зелёный свет. Когда он погас, над ладонью мага повисло кольцо красного золота с крупным сверкающим изумрудом.

Курнос ахнул и взглянул на свои руки. Перстень, который он снял с пальца Симеона, став регентом, исчез. Кожа под ним зудела.

Фистандантилус шевельнул пальцами, и перстень медленно завертелся в воздухе.

— Что… что вы делаете? — потребовал Курнос.

Чародей склонил голову.

— Справедливый вопрос. Я заточил в камне одно… существо. Духа, если угодно.

Курнос отпрянул. В переливах изумруда было что-то тревожное, неправильное.

— Демона, вы хотите сказать, — выдохнул он.

— Если вам так больше нравится. — Плечи под бархатом приподнялись и опустились. — Как его ни назовите, это существо подчиняется владельцу кольца. Его имя — Сатира. Прикажите, и оно исполнит вашу волю. Любую.

То, что могло скрываться в перстне, вызывало ужас и отвращение. Но ещё омерзительнее казалось Курносу собственное желание протянуть руку и завладеть им. Блеск изумруда завораживал. Где-то в глубине сознания раздался шёпот. Курнос знал: стоит прислушаться — и он различит своё имя.

Он содрогнулся и усилием воли заставил себя не протягивать руку.

— А если я откажусь?

— Тогда я найду того, кто согласится.

Курносу казалось, что голос мага уже не может стать холоднее. Он ошибался. От слов повеяло стужей. Невысказанное продолжение было ясно:

А вам никогда не занять престол.

Его передёрнуло. Сговор с тёмными магами церковь считала грехом. Сговор с демонами — тем более.

Но ведь покаяться можно и потом. А он должен занять своё законное место, стать Королём-Жрецом и обрести власть, дарованную богом.

А иначе что? До конца жизни оставаться Первым Сыном и смотреть на корону, которая ему не достанется? Или, того хуже, быть высланным из Стольного города в какую-нибудь глухую провинцию?

Фистандантилус прав. В стенах Великого Храма служат сотни жрецов, за его пределами — тысячи. Кто-нибудь непременно возьмёт кольцо, если он не сделает этого первым.

Почти не думая, Курнос протянул руку и выхватил перстень из воздуха. Когда кольцо снова оказалось на пальце, кожу обожгло холодом.

— Прекрасно, Ваше Преосвященство, — произнёс Фистандантилус и кивнул. — Остальное зависит от вас. Вы знаете, что делать.

И исчез.

Ни вспышки, ни волшебного сияния — лишь едва заметная рябь в воздухе и глухой звук, похожий на удар гонга. Он внезапно оборвался, словно его втянуло обратно. Только что маг стоял перед ним — и вот его уже нет.

Иней на окнах сразу начал таять, но тревога, которую принёс с собой Тёмный, осталась.

Курнос ещё некоторое время смотрел на пустое место, а затем опустил глаза на кольцо. Изумруд сверкал почти игриво, но в глубине камня таилось что-то недоброе.

Однажды морской капитан рассказывал ему о чудовищах, что скользят под водой. В глубине мелькают тёмные силуэты, но разглядеть их невозможно.

Так и здесь: за мерцанием камня будто шевелилась тьма.

И смотрела на него в ответ.

Сними его! — кричал разум. Иди в гавань и брось с Очей Богов в море! Найди кузнеца и сожги кольцо в горне! Разбей его между двумя камнями! Развей осколки по ветру!

Но Курнос ничего не сделал. Он так и стоял, молча глядя в тёмную глубину камня, пока в дверь не постучали.

Вошёл послушник и поклонился.

— Милорд, — сказал юноша, когда Курнос поднял глаза, — вам следует немедленно идти во дворец. Посланник Лоралон принёс вести от Первой Дочери из Харолиса. Его Святейшество велит вам явиться.

Его Святейшество, — подумал Курнос, содрогнувшись.

Сила кольца пронизывала тело лёгким покалыванием. Достаточно произнести одно слово, одно бессмысленное имя — и этот титул станет его.

Нет. Ещё не время.

Нахмурившись, он вышел из тёмной гостиной в жаркий вечерний воздух.

* * *

— Значит… они отправились… домой? — спросил Симеон. — Покинули… мона… монаст…

Он осёкся, поморщился и тяжело задышал.

Лоралон склонил голову. Четверо высших жрецов снова собрались на дворцовом балконе. За храмовыми стенами мерцало море золотых городских огней.

— Да, государь. Они выехали сегодня утром. Однако возвращаться в Истар морем не станут. Госпожа Илиста решила ехать по суше.

— По суше? — с тревогой переспросила Бальтера.

Маленькая, худая, с соломенными волосами, она походила на птицу.

— Но ведь им придётся пересечь Таол!

— Да, — ответил Лоралон. — При нынешних обстоятельствах я пытался её отговорить, но она настояла на своём. Так путь выйдет короче, чем если добираться до Тарсиса, а оттуда плыть морем. К тому же они поедут через южную часть пограничных земель, далеко от Говинны.

Бальтера нахмурилась ещё сильнее, но Курнос заговорил прежде, чем она успела возразить:

— Почему ей так важно вернуться поскорее?

Он посмотрел на Короля-Жреца. Тот вздохнул.

— Потому что… хочет успеть… пока я ещё… жив. Надеется… этот юный монах… сможет… исцелить меня.

Симеон поник в кресле, с трудом переводя дух. Остальные переглянулись. Отдышавшись, он тихонько усмехнулся.

— Что ж… Не думаю… что волю бога… так легко… переменить. Но всё же… помолимся… чтобы Илиста… вернулась… невредимой.

— Ипрумму, Ваше Святейшество, — торжественно произнесла Бальтера.

Я помолюсь.

— И я, — согласился Лоралон.

Курнос помедлил, опустив взгляд на мраморный пол, и вздохнул.

— Я тоже, государь, — пробормотал он.

Но, произнося эти слова, коснулся пальцами изумрудного перстня на левой руке.

* * *

В Саду Мучеников было тихо; лишь стрекотали сверчки. Курнос стоял среди памятников из лунного камня и смотрел на дворец. На высоком балконе, где он оставил Короля-Жреца, мерцал свет. Когда советники уходили, Симеон мирно дремал. Скоро брат Пёрвис и слуги перенесут его в постель.

А если это и вправду случится? — думал Курнос, сжимая кулаки. Если этот брат Бельдин действительно его исцелит?

Перед мысленным взором Курноса будущее уже разворачивалось, словно действие торжественной исминской трагедии. Престол, почти доставшийся ему, вновь ускользнёт. Симеон продолжит править, а его слабоволие вполне может погубить Истар. Войска в Таол он не пошлёт. Мятеж разрастётся, охватит другие провинции, и вскоре империя окажется на пороге междоусобной войны.

Нет, — подумал Курнос. Этого нельзя допустить. Этого не будет.

Он взглянул на перстень и поёжился, хотя вечер был тёплым. Луны скрылись за облаками, багровыми от зарева Стольного города, но изумруд всё равно маняще поблёскивал.

Курнос поднёс его к глазам. Внутри ничего не было видно — лишь смутное движение тени. Но он чувствовал пленённое в камне существо, жаждущее вырваться на свободу.

Чувствовал на себе его взгляд.

Сделай это, — будто бы шепнул голос. Произнеси имя…

Курнос глубоко вздохнул.

— Сатира, — прошептал он. — Явись и выслушай меня…

В кольце вспыхнул зелёный свет. Курнос зажмурился и отвернулся. Сияние расходилось волнами; белые обелиски вокруг отливали гнилостной зеленью. Кольцо потеплело, потом раскалилось. Кожа под ним покрылась волдырями.

Курнос схватился за руку, застонав от боли. Неужели Тёмный его обманул? Всё это — лишь хитроумная уловка, чтобы его погубить? Сейчас зелёное пламя охватит его целиком и обратит в пепел?

Когда жар стал невыносимым и крик уже готов был вырваться из горла, изумруд вспыхнул ярче солнца и погас. Раздался низкий треск — будто разорвали плотную ткань.

Из камня повалили тени, густые, словно дым. Они хлынули наружу, поглощая скудный свет сада, и окружили Курноса непроглядной тьмой. Они закружились вокруг него — холоднее ледяных бурь южного моря. От общего вихря отделялись клочья и беззвучно плясали, словно колдовские огни.

Курнос стоял посреди этого мрака, дрожа и кусая губу, чтобы не закричать. Во рту смешались железный привкус крови и медный привкус страха.

Наконец из кольца выскользнули последние тени. Вихрь начал стихать. Мало-помалу тьма стягивалась к середине, сгущалась, обретала очертания… руки… кисти… пальцы.

Курнос знал: чёрное не может стать чернее. И всё же тени чернели. Они уплотнялись, высасывая свет из окружающего мира. Сад сковал ледяной холод; листья на ближайших кустах съёжились и стали бурыми.

Возникшая фигура лишь отдалённо напоминала женщину. Ног не было — внизу тело расплывалось чернильными клочьями. Непомерно длинные пальцы заканчивались острыми шипами. Существо покачивалось, изгибаясь скорее по-змеиному, чем по-человечески. Из спины, на месте лопаток, торчали маленькие остроконечные крылья.

Но страшнее всего была голова: длинная, узкая, лишённая волос и черт лица. Лишь две щели на месте глаз горели ядовито-зелёным светом. Этот взгляд обежал сад и остановился на Курносе. Щели расширились, вспыхнув ярче.

— Господин, — произнесла Сатира.

В её голосе слышались рычание шакалов, змеиное шипение и яростное жужжание ос.

— Слушаю и повинуюсь. Какова твоя воля?

Курнос не мог вымолвить ни слова. Больше всего хотелось прекратить это, бежать, приказать жуткой твари вернуться в кольцо. Но он знал: слишком поздно. Откуда взялась эта уверенность, объяснить не мог, однако чувствовал — Сатира не уйдёт, пока не отведает крови.

Она ждала. Смотрела не мигая, бесстрастно — как существа, живущие в глубинах тьмы.

— Паладо Калиб, — взмолился Курнос. Прости меня. Так нужно. Нужно.

Он поманил её и изо всех сил постарался не отшатнуться, когда теневая тварь скользнула ближе. Не в силах выдержать ледяной взгляд, он глубоко вдохнул. Его трясло.

— Слушай меня, — произнёс он. — Ты должна кое-что сделать…

* * *

Симеон сидел один в постели с книгой на коленях. Болезнь отняла многие радости: прогулки по садам, партии в кхас, пиршества. Но любовь к слову осталась. Сегодня, как и каждый вечер последней недели, он допоздна читал «Размышления» философа Пендеклоса, последователя Маджере.

Однако мысли его были далеко от книги. Взгляд скользил по строкам, а смысл прочитанного почти не доходил до сознания.

Пендеклосу, любившему богословские загадки, наверняка понравилось бы затруднение, в котором оказался Король-Жрец.

С одной стороны, сам Паладайн предрёк ему смерть. Даже спустя много месяцев Симеон ясно помнил тот сон и ласковый голос бога, велевшего сложить корону.

С другой стороны — юный монах, которого нашла Илиста. Бельдин. Если он действительно способен исцелять, разве этот дар исходит не от того же бога? Что, если юноша прибудет в Истар и предложит избавить его от недуга? Как поступить тогда?

Пендеклос часто приводил изречение: Усас супо мунамфат.

Помысел бога един.

Это относилось и к Маджере, и к Паладайну. Отца Рассвета порой трудно понять — иначе зачем людям жрецы? Но сам себе он не противоречит.

Значит, возможны лишь три исхода. Либо дар юноши не так велик, как надеется Илиста. Либо они не доберутся до Истара. Либо Симеон умрёт прежде, чем Бельдин успеет ему помочь.

— Пусть будет так, — пробормотал он, вложив закладку между страницами и отложив книгу.

Рука потянулась к медальону.

— Забери меня, Паладайн, если такова твоя воля. Пусть лучше умру я, чем другие.

Симеон нахмурился и поёжился. В комнате похолодало. Он взглянул на окно, но оно было закрыто. Да и лето ещё не кончилось.

Однако здоровая рука покрылась мурашками, а изо рта начали вырываться облачка пара. Увидев, как кубок с водой у постели покрывается инеем, Симеон ощутил другой, более глубокий холод.

Это был не случайный сквозняк. Причина крылась в чём-то другом.

Но в чём?

Ответ не заставил себя ждать. Симеон съёжился в постели, с трудом подтягивая к себе одеяло. В углу шевельнулись тени. Они двигались, словно живые: извивались, вспухали, темнели и сгущались.

Сердце забилось неровно. Затаив дыхание, он смотрел, как из тьмы проступает гибкая женская фигура, похожая на клубящийся дым. Наконец на лице проступили две светящиеся щели. Взгляд обежал спальню, остановился на нём и вспыхнул зелёным огнём.

Тихо зашипев, существо отделилось от мрака и поплыло к постели.

Симеон не мог оторвать глаз. Существо парило над полом и ни на миг не сводило с него ледяного взгляда. Хотелось отпрянуть, вскочить и бежать, но немощное тело не слушалось. Хотелось закричать, но горло сдавило так, что даже дышать удавалось с трудом.

Глядя на приближающееся чудовище, он вдруг подумал — с ужасом и странным весельем: ведь всего несколько мгновений назад он сам просил о смерти.

Очевидно, кто-то услышал.

Тварь замерла перед ним, словно змея, готовая к броску. Пылающие глаза впились в него. К груди потянулись чёрные когти, изогнутые, как сабли.

И в этот миг, когда смерть была уже рядом, страх покинул Симеона IV. Он кивнул; губы, похожие на бутон розы, разжались и сложились в улыбку.

— Паладо Калиб, мас ипилас парипуд. Мас пиртам тарн анлико, — беззвучно помолился он.

Благословенный Паладайн, прости мои прегрешения. Тебе вверяю душу.

А вслух произнёс:

— Что ж. Давай.

Демон с рычанием бросился вперёд. Когти погрузились в грудь, пройдя сквозь кожу, но не оставив ран. Симеона пронзила ледяная боль — страшнее любой, которую ему доводилось испытывать прежде.

А потом и она ушла.