↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)



Автор:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Попаданцы, Юмор, Сонгфик, Исторический
Размер:
Макси | 408 962 знака
Статус:
В процессе
Предупреждения:
От первого лица (POV), Смерть персонажа
 
Не проверялось на грамотность
Никогда, слышите меня, никогда в жизни не потешайтесь над гиперфиксациями друзей – возможно, однажды именно хорошее знание чужого фэндома может спасти вам жизнь. Потому что я, очевидно, попала в РиДж.

Какова моя конечная цель? Спасти Джульетту. Что ж, Лоренцо будет на нашей стороне, Эскала нужно лишь своевременно привлечь, но ключевым союзником в молодом поколении может и должен стать только человек с самым отвратительным характером в Вероне. Тибальт, я иду по твою душу.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓

Глава 13. Улыбаться и быть подлецом

Рожки да ножки оставил нам козлик,

Волк оказался не где-то, а возле.

Если ты даже не серенький козлик,

Остерегайся свирепых волков!

— Давно вы догадались?

Мне пришлось до боли стиснуть пальцы на рукояти вдруг разом потяжелевшего ножа, чтобы не выронить его. Ногти впились в ладонь; эта мгновенная острая вспышка несколько отрезвила сознание — всего на миг, которого хватило, чтобы не поддаться импульсу и не навалиться на него всем телом. Конверт за пазухой с шорохом сместился. Проткнуть человека столовым ножом невозможно или же очень трудно, краем рассудка я это понимала, но будет весьма и весьма неприятно. Я сжала зубы, глядя на то, как холодно и отчуждённо поблёскивает серебристое лезвие между двумя лаконичными золотыми пуговицами.

Даже не отрицает.

Я заставила себя медленно поднять голову. Необыкновенно тёмные глаза Париса по-прежнему не выражали ничего, кроме смертельной усталости, какая бывает у человека, внутренние запасы всяческих эмоций которого исчерпаны до исцарапанного дна. Если в самом начале церемонии граф напоминал висельника в петле, у которого вот-вот вышибут табурет из-под ног, то сейчас на его лице отражалась отрешённость смертника, чей приговор уже привели в исполнение. На секунду мне даже показалось, что в этом утомлении есть тень облегчения — будто он был даже рад моему ножу под рёбрами. К слову, вообще-то... ножу Монтекки. Ничего своего у меня в этом мире не было изначально, кроме бесконечного честолюбия и наивного эгоизма, а теперь мне принадлежало ещё меньше: только вина и жгучая ненависть.

Другой рукой я всё ещё придерживала его за локоть; стоило заметить это, я тут же с отвращением отдёрнула руку и стиснула кулак. Лёгкие распирало изнутри невидимыми раскалёнными иголками. Я же верила тебе... Я же верила в тебя!

— Почти сразу, — прошипела я сквозь зубы, освободившейся рукой поправляя платье так, чтобы не смять спрятанное письмо. — Потребовалось только сложить два и два. Любые злодеяния предстанут на свет, хотя бы их засыпало всей землёй. Но я не понимаю только, когда? Зачем нужен был такой сложный план?.. На что вы надеялись?

Нельзя бить человека в церкви. По-хорошему, нельзя и угрожать, но... я уже перешла столько черт дозволенного, что, пожалуй, могла была зайти ещё дальше, и что, кроме жажды правды, удерживало меня от последнего сокращения расстояния — если очень постараться и с размаха навалиться всем весом... — я не могла ответить даже себе. Возможно, сознание того, что этот прохиндей нужен мне живым хотя бы до суда. А там уж я, так и быть, задержусь в этом городе и посмотрю, как герцогского племянничка вздёрнут на виселице.

По лицу Париса скользнула тень идущего мимо человека, и тут же мелькнул в тёмных глазах ало-рыжий всполох: кто-то пронёс мимо свечу. Я едва не отшатнулась.

— Я много лет жил под одной крышей с Меркуцио, — веско напомнил Парис с неожиданной ноткой в дрогнувшем голосе. — Я прекрасно знаю всех, кто окружает... окружал... — Он запнулся, помутневшим взглядом скользнул где-то над моим плечом. — ...его, его друзей и врагов. Я... — он снова посмотрел мне в глаза, — подумал об этом не сразу. Но, думаю, вы не хотите знать, о чём я успел передумать в ту ночь.

— О, напротив, очень хочу, — процедила я.

Парис перевёл взгляд куда-то под купол собора. Какое хладнокровие! Какая сдержанность! Какая благородная трагедия! Чёрт возьми, как будто ему ничто не угрожает! На меня смотри, собака! Я ощутимо сильнее надавила на нож и подалась вперёд, так что сама теперь телом чувствовала рукоять, упирающуюся мне в живот. Жаль, что он не обоюдоострый.

Парис поморщился и с присвистом вдохнул сквозь зубы.

— Больно, правда? — хмыкнула я. — А подумай, каково было им!

— Я не могу!.. — огрызнулся Парис и тут же скривился, как от зубной боли; продолжил, понизив теперь явственно дрожащий голос: — Я не могу перестать думать об этом. — Каждое следующее слово давалось ему с видимым трудом, как он ни старался держаться. — Мой брат погиб по моей вине! Вы это хотели услышать? — Он горько усмехнулся. — Хотели услышать от меня слова раскаяния? Угрозами вырвать из меня исповедь? Вы зря стараетесь, синьора: если вы думаете, что без вашего ножа я ненавижу сам себя и содеянное мной хоть немногим меньше, вы жестоко заблуждаетесь. — Глаза Париса снова мрачно полыхнули, и теперь я не могла сказать, был ли то отблеск пронесённой кем-то свечи. Тем более что шаги почти затихли: последние участники процессии уже исчезали за дверями храма. — Мы льём яд в кубок жизни, а правосудие подносит его к нашим же губам. Мне теперь пить этот яд до скончания века.

— Так почему бы не окончить этот век немного быстрее? Уснуть и видеть сны... — Парис не делал никаких попыток увернуться или отстраниться, и я медленно, почти не уменьшая силы нажатия, повела ножом вверх; ткань дорогого камзола затрещала, кое-где на плотном полотне остались глубокие зацепки. Собственный голос, язвительный и ядовитый, несколько пугал даже меня саму, но остановиться я вряд ли смогла бы. Какая-то странная, будоражащая, пьянящая злоба заливалась в каждую клеточку тела, заставляя смаковать чужой страх, чужое отчаяние; я заставляла себя дышать глубоко и ровно, держаться, чтобы не замахнуться и не нанести удара. Не потому — я поняла это вдруг, — что я хотела бы его убить, а потому, что на секунду показалось: если пробить такую тонкую, такую хрупкую оболочку чужого тела, чужой жизни, то в эту дыру можно будет влить собственное отчаяние, от которого было уже просто невыносимо скверно. — Или вы боитесь того, что может явиться в этом смертном сне? Боитесь тех, кто явится за вами? Боитесь адского огня, чертей с вилами и сковородами, крючьев, на которых подвешивают грешников за лживые языки?!

— Нет там крючьев, — вдруг едва слышно отозвался Парис. — Только тени.

Я шумно втянула носом воздух. Рука с ножом дёрнулась, лезвие упёрлось уже в воротник парисова камзола; огни оставленных в одиночестве свечей плясали на нём кроваво-рыжими солнечными зайцами. Я повернула нож так, чтобы отблесков не было. Или же я их не видела.

— А всё же пострашнее, чем в жизни.

Парис скосил глаза на нож.

— Жизнь — тоже только тень, — равнодушно ответил он. — Комедиант, паясничавший полчаса на сцене и тут же позабытый. Это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, но вечно недостаёт смысла. Приходится выдумывать его самим. Каждому из нас: и людям самым честным и достойным, и ворам, и убийцам, и таким, как я... или вы, — он посмотрел на меня в упор. Я захлебнулась воздухом. Парис чуть наклонил голову набок, и в его глазах шевельнулся какой-то задумчивый призрак. — Мы не так уж различны, правда?

Что-то тёплое коснулось запястья той руки, в которой я сжимала нож, обвилось вокруг и вдруг сомкнулось неожиданно сильной хваткой. Я ахнула и попыталась вырваться, но граф стиснул пальцы так крепко, что сустав пронзило вспышкой боли, а вслед за этим защипало позавчерашний порез. Мелочь по сравнению с тем, как сильно Парис сдавил моё запястье. Он явно пережал мне вену: кисть начала неметь, нож выскользнул из пальцев; прежде чем я вспомнила, что у меня есть вторая свободная рука, Парис вывернулся, моментальным ловким движением выхватил у меня нож, отступил на шаг и вскинул голову. Чёрные обсидиановые глаза у него блестели как-то особенно болезненно и ярко на бледном, как мел, лице. Только тут у меня мелькнула мысль, что мы слишком хорошо схоронились: в опустевшем храме не осталось почти никого, кроме нескольких монахов, а им не видно было разыгрывающейся за колоннами сцены. Я шарахнулась назад, на мгновение почти поверив, что Парис сейчас сам двинется на меня с ножом, но граф только скривил губы в разочарованной усмешке и дрогнувшей всего раз рукой заткнул нож за пояс.

— Скольким людям, кроме меня, вы солгали, синьора Беатриче? — Тихо спросил он. — Или мне стоит называть вас иначе? Ведь вы не служанка Капулетти… Впрочем, это больше не имеет значения. Я не знаю, какую цель преследовали вы, когда втянули меня в свой план, когда убедили, что вы хотите помочь мне... — Я потёрла запястье, слизнула кровь с раздербаненной царапины, не отводя глаз от Париса. По его лицу расползалась рваная, натянутая, почти истерическая улыбка, которая ни капли не вязалась с исполненным горечи голосом и этим взглядом, тёмным и бесконечным, с жарко горящими углями в самом сердце бездны. — Помните наш разговор перед балом? — Улыбка треснула, сломалась и скривилась в гримасу. — Я доверил вам свою честь. Я правда вам доверял, — эти слова он буквально выплюнул мне в лицо. — А вы... Вы смеялись. Я был пешкой в вашей игре. Хотя я даже не знаю, что за игру вы вели! Надеюсь, — на мгновение он улыбнулся почти искренне, — хотя бы вы в ней одержали победу... — И тут же лицо его вновь исказилось мукой и яростью, которую Парис, очевидно, уже совершенно не в силах был сдерживать. Идеальная мраморная маска трещала по швам; впрочем, нет, это произошло уже давно — теперь же она разлеталась на осколки, и передо мной оказался просто человек, обыкновенный, по-своему слабый, истерзанный собственными демонами. Парис оскалился, стиснул кулаки; плечи его мелко подрагивали. — Для чего вы всё это затеяли?! — Голос у него надломился. И то же самое вдруг произошло со мной: я не видела, но ясно ощутила, как от головы до пят тело раскололо надвое одной огромной трещиной. Две половинки сердца пропустили удар. Меня бросило в жар; гулкое эхо отзывалось где-то в горле, в висках стучало. — Мои цели вы знали, — продолжал Парис быстро, горячо, отчаянно, — вы знали, что влюблённые безумны, наивны... Да, в этом я сам виноват! Но вы убедили меня, что можете помочь... Знаете ли вы, что значит для мужчины любить женщину, а не просто желать брака с ней? — Граф покачал головой, не требуя ответа, и у него вырвался первый короткий, нервный смешок. — Разумеется, нет. Откуда бы?.. Простите, нелепый вышел вопрос... Вы хотели знать, как всё это пришло мне в голову: что ж, я вам отвечу. То было помутнение, солнечный удар, бездонная, безжалостная ревность, голодный зверь, который пожрал меня целиком... Всего на одну ночь, — Парис прижал руку к глазам и вдруг рассмеялся. — Одну ночь! Только подумайте, как мало времени нужно человеку, чтобы совершить непоправимую ошибку! Я не ненавидел его... Ромео, я имею ввиду, — он опустил руку и пожал плечами, словно речь шла о совершенно обыкновенной незначительной безделице. — Разве что в тот час, когда диктовал Консетте, что ей нужно сделать. Тогда это показалось мне таким... правильным. Тибальт избавился бы от него, а слухи... слухи убить невозможно, пусть даже пришлось бы отсечь язык каждому в этом городе, — Парис запрокинул голову к потолку, и в его улыбке мелькнуло что-то парадоксально безысходное и ироническое. — Я принял бы Джульетту, даже если бы всё это оказалось истиной. А так...

Я уронила руки. Жаркая волна внутри сворачивалась в тугой клубок; в районе солнечного сплетения невыносимо жгло.

— А так,- отчеканила я, ощущая, как внутренняя трещина проходит по горлу, перечёркивая голос, — вы обрекли любимую девушку на унижение и позор, вы осознанно, взвешенно отправили двух человек на смерть — двух! — Я вскинула руку, не давая Парису возразить. — Ромео и Тибальта! Или вы думали умаслить дядюшку, чтобы после смерти Ромео герцог не наказал нарушителя его приказа? Не казнил убийцу?! Держу пари, о его судьбе вы вообще не подумали! — Парис снова открыл было рот, но и я не собиралась ни замолкать, ни говорить тише, хотя, должно быть, стоило. — Вы лишили Джульетту всего: любви, чести, обрекли две семьи на траур... три!

— Мы оба потеряли часть семьи, — возразил Парис.

— Да неужели! — Я раскинула руки в стороны. — А вы обожали Меркуцио! Конечно, вы же были так близки с любимым братцем, так им дорожили, что теперь прямо-таки жить не можете с его гибелью на совести!

С каждым моим словом Парис, казалось, бледнел ещё больше, хотя больше было некуда; по телу прокатывались заметные судороги, будто прямо в череп ему вбивали раскалённые гвозди.

— Представьте себе, — одними губами произнёс он, — не могу.

Я расправила плечи. Парис помолчал, закрыл глаза, вздохнул и снова посмотрел на меня — прямо, пристально и почти вызывающе.

— Я любил Меркуцио, — твёрдо повторил он. — Я люблю Джульетту. И именно поэтому я не могу, я просто не имею права оставить её сейчас наедине со всем горем, которое вынуждены нести её хрупкие плечи... Пусть из-за меня же. Именно поэтому она никогда не узнает, что всё это сделал я. Обрёк на смерть собственного брата, её родственника и почти своего, и на изгнание — её любовника. Не думайте, что я не колебался, когда узнал об исходе поединка, что у меня не было мысли отступиться. Я не зверь, синьора Беатриче. Мне жаль. Но я заплатил слишком страшную цену, и теперь отказ будет стоить вдвое дороже.

— Если бы вы знали, чем всё это обернётся, — медленно проговорила я, — вы бы сделали...

— Нет, — без колебаний ответил Парис, даже не дав мне договорить. — Никогда.

Он круто развернулся на каблуках и пошёл прочь — только раздавалось под сводами гулкое эхо шагов; затем скрипнула и тяжело затворилась дверь храма, и всё стихло. Я прислонилась спиной к колонне, обхватив себя руками за плечи. Сколько же разбитых людей останется в конце этой истории; и сколько из них ещё разобьётся из-за меня?.. Я пробыла здесь два дня и ничего не сумела изменить, а сделать только хуже. Вот теперь и Парис — честный, человечный Парис, — злодей и убийца, пусть и не сделавший ничего собственными руками. Бенволио готов был стать таким же, чтобы пришить его на месте. До конца сюжета остались ещё сутки. Что дальше? Монтекки и Капулетти развяжут новую бойню? Лоренцо даст Джульетте настоящий яд? От последней мысли я похолодела.

Нет, этого не может быть.

Впрочем, теперь где-то на задворках души крохотный и голодный червячок сомнения стремительно подтачивал мою уверенность, ехидным голоском подсказывая совсем другое.

Я шатающейся походкой направилась вдоль стены к выходу. Приходилось вести ладонью по прохладному шероховатому камню, чтобы не упасть и если не видеть, то хотя бы представлять, куда я двигаюсь; меня мутило от духоты и переживаний, от застоявшегося в храме тошнотворно сладкого запаха лилий, от себя; тупая сонливая слабость подкашивала ноги. Я с трудом добрела до двери, вывалилась наружу и всеми лёгкими, как вынырнувший утопающий, вдохнула свежий веронский воздух. На солнце пришлось сощуриться: с непривычки глаза резануло светом. Я поставила ладонь козырьком, скользнула взглядом по окрестностям и, не особо разбирая дороги, двинулась куда-то вправо.

Густая трава щекотала ноги. Я поняла, что забралась далеко в какие-то садовые дебри только тогда, когда особенно высокое и высокое колючее растение длинными листьями схватило меня за юбку — кажется, молочай... Такой рос у бабушки под Воронежем. Я отцепила ткань от требовательных листьев, огляделась, вздохнула и опустилась в траву. Над головой простиралось бесконечное ослепительно-голубое небо с белыми барашками облаков. Свежо и ласково щекотали нос запахи луговых трав — пряные, медовые, игриво-нежные, едва уловимые, они совсем не походили на кичливый броский аромат лилий. Я откинулась на спину и вытянула правую руку в сторону, рассеянно пропуская между пальцами тонкие стебельки и шершавые тёмно-зелёные листья. Сквозь холщовую ткань платья спину кололи высохшие травинки и мелкие веточки, рядом качал фиолетовыми головками мышиный горошек, кругляшками лилово-голубых глаза глядел в небо цикорий на высоких поджарых стеблях; и ещё какие-то цветы, которым я не знала названия, и травы — равно полезные и сорные, все уживались в этом саду удивительно мирно. Чем не образец для подражания людям.

Я покрутила в пальцах крошечную розоватую головку какого-то цветка — хрупкий стебелёк надломился, и бутон скатился мне в руку. Сердце сжалось болезненным комом. Ну вот, опять я что-то разрушила в этом мире. Лучше бы мне всё-таки ничего не трогать, ничего не делать, замереть, застыть и оставить в покое этот сюжет и всех этих людей. «Я хочу приложиться к земле и укрыться землёй...» Губы невольно дёрнулись в кривой усмешке. Есть всего одна проблема: как бы я ни хотела, как бы упорно я не думала о стратегии невмешательства, я не смогу ей следовать. Уж такой я человек — не могу сидеть на месте, не могу никак. Всё время, каждую секунду своей жизни, должна рваться, метаться, стремиться, бежать куда-то, бороться за что-то — или с чем-то? — но никогда и ни за что не стоять на месте. Как там говорил Меркуцио?.. «От избытка покоя я беспокоен...» Да, именно такое беспокойство, такое надрывное, скомканное, вечно напряжённое состояние неустающего марафонца мне слишком хорошо знакомо. Когда-то я читала, что если акула замрёт на месте, то утонет: у неё нет плавательного пузыря, поэтому она вынуждена постоянно плыть. Какой-то период жизни я ощущала себя акулой. Я не гонщик, не олимпиец, не боец и уж точно не опасный зубастый хищник, который неустанно гонится за жертвой, но это вечное движение необходимо мне как воздух, ибо, как и акула, если я остановлюсь, то умру. А в движении рано или поздно неизбежно происходит столкновение. И неизбежно начинается борьба.

Я запрокинула голову к небу. Ветерок ерошил волосы, колыхал платье, приятной прохладой овеивал тело. Трещина от темени до пят застыла, не расширяясь и не сужаясь, чудом держа две половины на какой-то последней ниточке.

Одна почти отколотая часть меня пульсировала огнём, кипела и вместе с тем каменела; оскалив зубы на собственную боль, она требовала кровавого возмездия. Требовала захлестнуть вторую несмиримыми крепкими кожаными ремнями, стянуть, как смирительной рубашкой, решительно и жёстко, сковать силой и сомкнуть, заставить объединиться, покориться, подчиниться — если срастись обратно станет уже невозможно.

Другая часть боялась сделать даже вдох. И эту вторую половину, слабую, трусливую, нерешительную, слезливую, слишком долго думающую и колеблющуюся — её хотелось вырвать с корнем. Не пришивать обратно, а изорвать её клыками, разодрать на мелкие кусочки, выбросить к лешему, и гори оно всё синим пламенем. Пальцы сгребли комья чернозёма и выдранной с тонкими белыми корешками травы. Вот так же легко. Так и нужно поступить с собой, чтобы не колебаться и не рассусоливать, что же делать.

А в самом деле, что делать? Угнать экипаж, украсть Джульетту и увезти в Мантую? Ворваться к Эскалу и обвинить Париса в заговоре и подстроенном убийстве? Разыскать Бенволио и… что? Убить Париса вместе с ним? А кому от этого станет легче? Кому станет лучше? Что это изменит? Может быть, это кого-то вернёт?.. Бенволио был прав: нам не поверят, а Ромео не помилуют, если Парис сам не признается Эскалу; а тот не признается ни за что. Я надавила на глаза основаниями ладоней. Если только… Парис, как и я, уже итак на последней финишной черте — ещё немного, и разлетится, как хрустальная ваза, только подтолкни. Но меня-то толкать нечем. А у него осталась Джульетта.

Джульетта, которая завтра утром собирается отравиться.

Губы сами собой дрогнули и растянулись в едком оскале. Какая горькая ирония: граф положил столько усилий, чтобы быть с ней, а уже завтрашним утром вместо свадьбы придётся рыдать над её гробом. Уж третьей смерти на своей совести он не выдержит, и тогда… Улыбку смыло с лица волной животного ужаса. Я резко выпрямилась; письмо за пазухой громко зашуршало, и я рефлекторно прижала руку к груди. И тогда, возможно, граф не признается, а пойдёт по стопам своей возлюбленной. Я видела его глаза и не сомневаюсь: этот Парис на такое способен. Он может покончить с собой. И тогда ни о каком помиловании Ромео не может быть и речи, как не может быть и речи о побеге Джульетты и даже о том, чтобы она осталась жива… Неужели, как ни крути, финал этой пьесы не изменить?..

Я обхватила колени и уткнулась в них носом.

Нет, есть один способ. Самый противный и мерзкий, липкой паутиной бессилия обвивающий душу, погружающий в удушливый сон без сновидений… Ждать. Дождаться финала, когда Ромео доберётся до склепа Джульетты, и лично сказать ему: дурачина ты, простофиля, не пей яду, жива твоя зазноба, жди, пока проснётся. Иногда единственное, что можно изменить в мелодии — это её финальный аккорд. Я положила подбородок на колени и уставилась в черту горизонта, где смыкалось синее небо с зелёным травяным покровом.

Значит, ждать.

Только сейчас в голову мне взбрела странная мысль: уже почти сутки я ничего не пела. Или этот мир сломался — как и всё и все в нём, — или я на это больше не способна. Я глубоко вдохнула.

— Кто-то ушёл на дно, — прошептала я. Горло свело спазмом, пришлось сглотнуть; собственный голос был едва различим за шорохом ветра. — А кому-то всё равно… Погрустили, а завтра забыли, будто не были и не любили. Кто-то ушёл наверх…

Музыка, потянувшаяся едва уловимыми нотами из привычного ниоткуда, с каждой секундой крепла и вливалась внутрь журчащим потоком.

— То есть ушёл навек, — невольная кривая ухмылка выползла изнутри искорёженным уродом. Я запрокинула голову к небу. Пальцы снова впились в рыхлый, податливый чернозём; гулкий внутренний набат бил всё громче, всё ближе, готовясь прорваться, чтобы или высвободиться, или окончательно разнести и без того расколотые половины всё в пух и прах. — И следит, улыбаясь, за нами сквозь года наших воспоминаний… — Я вся подобралась, вдохнула, закрыла глаза. Музыка, пока ещё тихая, плавная, почти что нежная, ещё таила в себе ту огромную волну, которая должна была захлестнуть всего парой строчек позже. — Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день… Всё вращается в этой вселенной, всё останется в этой вселенной.

Ведь это пьеса, всего только пьеса. Зацикленная навечно многовековая история, обречённая повторяться из раза в раз от форзаца к форзацу, от первого слова к последнему, идущая в ограниченных рамках по установленной раз и навсегда дороге.

Возвращается к нам, запуская круги на воде…

Если ничего не изменится на этом круге, значит, что-то изменится на следующем; кому-то, может быть, удастся переменить больше судеб, чем мне. Кто-то будет удачливее, добрее, честнее, сильнее меня.

Ничего не проходит бесследно.

Ничего не проходит бесследно!

Волна музыки ударила меня одновременно в спину и в грудь, вышибая весь воздух; я стиснула голову руками, снова рухнула на спину — этого не хватило, всё тело изогнуло судорогой, недостаточной, пока ещё недостаточной, чтобы разлететься на части, как требовала какая-то едкая, злобная, кровожадная часть сознания. Я перекатилась на живот, ткнулась коленями в землю, вскочила, остервенело пнула под корень высокий сорняк, взрывая носком вихрь чернозёма.

— Чей-то случайный ход, — я горько улыбнулась в небо. Случайность ли? Или необходимость вселенского равновесия — необходимость того, чтобы кто-то в этой вселенной вернул события на круги своя, неизбежность предопределённости, вариативной, но неизменной? — Фатальный поворот… Мы друг друга на этой спирали обретали и снова теряли.

Я обхватила себя руками. Меня потряхивало, почти знобило, хотя летнего ветра было отнюдь недостаточно для простуды.

— И остается нам, холодным городам, просто ждать, когда станет теплее, и бежать, ни о чём не жалея…

Глубокий вдох утонул в барабанном бое. Музыка полыхала вокруг, взрывалась многоцветными огнями, свистела одичалым пещерным ветром по всем внутренним трещинам и расколам, извлекая какое-то новое, неожиданно мощное, бурное звучание, которого я не ждала сама — больше, чем, казалось, могло бы вместить тело, больше и сильнее, жёстче, отчаяннее, на разрыв и на прорыв.

— Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день! — Лёгкие обожгло криком. Голос сорвался на какой-то бешеный ультразвук, набрал невообразимую высоту, противно дребезжащую, жалкую и вместе с тем первобытно яростную; я взмахнула руками и, судя по горячей вспышке боли в бедре, довольно-таки сильно долбанула себя кулаком. — Всё вращается в этой вселенной, всё останется в этой вселенной! Возвращается к нам, запуская круги на воде…

Музыка оборвалась. На мгновение повисла на ниточке тишины, качнулась, разбилась упавшей каплей и разбежалась белым буранчиком крошечной волны этого последнего аккорда. Я всхлипнула.

— Ничего не проходит бесследно…

Ничего не проходит бесследно.

Руки опустились и безвольно повисли вдоль тела. Прохлада ветерка ерошила волосы, остужала разгорячённое лицо; где-то под ногами в цветах жужжали труженицы-пчёлы, которые ничегошеньки не знали и даже не догадывались о запутанных бедах большого и сложного человеческого мира. Я убрала с лица щекотливые растрёпанные пряди, но это не помогло, и ветер снова набросил их мне на нос. Ему, как видно, забавно было дуть мне в спину, а вот мне шутки, к сожалению, никак сейчас не давались. Я повернулась вокруг своей оси, чтобы встать к ветру лицом.

И застыла, как булавкой пришпиленная к месту тревожным и несколько озадаченным взглядом отца Лоренцо.

Францисканец снова был в своей привычной одежде: парадная риза сменилась на мешковатый, грубого холста, тёмно-коричневый балахон, подпоясанный верёвкой, в руках была плетёная корзинка, из которой торчало несколько разномастных соцветий и вытянутые зелёные листья. Я узнала пышные золотистые головы зверобоя, белые облачка бессмертника. С минуту мы молча пялились друг на друга. В конце концов, надо было что-то сказать.

— Вы всё слышали? — выдала я. Браво, самый уместный вопрос. Да ещё и заплетающимся языком…

Лоренцо неопределённо качнул головой.

— Господь дал нам чуткие сердца не для того, чтобы мы разрывали их невыплеснутой болью, — произнёс он. — Однако и неустанное горе по минувшим бедам — вернейший путь к началу новых.

— Простите, — искренне сказала я и провела рукой по лицу. — Сегодня было... столько всего, и это...

— Я помню тебя, дитя моё, — в голосе Лоренцо послышалась тень тёплой грусти, от которой у меня защемило сердце. — Мы ведь виделись совсем недавно. Мне жаль, что тебя вновь привели сюда именно такие печальные обстоятельства. — Он помолчал. Я стояла, опустив голову, и очень старалась не шмыгать носом. Привычка ни за что не плакать перед взрослыми слишком глубоко въелась под кожу, хотя давно уже перешла в разряд бесполезных, а в таких случаях, как сейчас, даже вредоносных. Хотя были ли в моей реальной жизни такие случаи… — Ведь ты была на службе?

Я кивнула, продолжая бродить где-то в своих мыслях. Реальная жизнь… Как давно, кажется, она у меня была. Как далеко она осталась…

— Вы хорошо сказали, — будто издалека услышала я собственный голос. — Но неужели вы вправду думаете, что виновных нет? Что нет тех, кто может… — я помедлила, — …тех, кто должен ответить за всё, что натворил?

Лоренцо устремил на меня долгий внимательный взгляд. Тёмно-бурая ряса колыхалась на ветру, около корзинки с цветами кружила, прицениваясь, пчела. Наконец гудение её замолкло — маленькое трудолюбивое насекомое забралось в чашечку цветка и тщательно завозилось там, выполняя свою маленькую честную работу.

— Всякий из нас пред всеми во всем виноват, — веско проговорил Лоренцо.

— Ещё пару часов назад вы говорили совсем другое, — произнесла я.

Лоренцо с усилием нагнулся, крякнул и поставил корзинку на землю.

— Какой бы груз не тяготил тебя, дитя моё, ты можешь поделиться, — глаза у него сделались мягкими и печальными. — Нет лучшего лекарства для души, чем от сердца сказанные правдивые слова.

— Правду говорить легко и приятно, — со вздохом согласилась я. Лоренцо кивнул, и я невольно усмехнулась. — По крайней мере, так считается. Но порой правда безумна. Иногда опасна. Иногда смертоносна… А иногда настолько неправдоподобна, что ей и поверить никто не будет способен.

На лице монаха отразилось видимо замешательство.

— Прошу тебя, дитя моё, говори яснее.

— Что вам вообще известно о дуэли?

— Не больше, чем другим, — Лоренцо пожевал губами. — Всё, что я знаю, представляется мне досадным, несчастным стечением обстоятельств… Большое горе для их родных и близких, но большое счастье для тех, кто остался жив.

«Ромео,» — промелькнуло у меня в голове. Он имеет ввиду Ромео.

— Если тебе известно что-либо особенное, что стоит знать мне или нашему герцогу… — я вздрогнула, и Лоренцо, приблизившись ко мне, приобнял меня за плечи, видимо, неверно истолковав мою реакцию. — Не пугайся, дитя моё. Расскажи.

— Не уверена, что вообще знаю хоть что либо, — горько усмехнувшись, ответила я. Память кольнуло тонкой болезненной иглой. Же се кью же не се рьен... — Я очень хотела бы обвинить конкретных людей... конкретного человека, — я стиснула кулак. — Но, к сожалению, я имела возможность убедиться, что судить о людях я не умею совершенно. Тот, которого я вовсе не считала надёжным союзником, оказался единственным, кому можно было верить... — К горлу подкатил непрошенный ком, я с трудом сморгнула слёзы. — А тот, в ком я не сомневалась ни капли, стал последним мерзавцем. Поймите меня правильно, отец Лоренцо, но я уже не знаю, кто здесь на самом деле желает другому добра, а кто ищет личной выгоды или трясётся за свою шкуру. Единственное, чего я хотела — исправить всё это, — у меня предательски задрожала нижняя губа, мир перед глазами подёрнулся прозрачной солёной пеленой. Да сколько ж можно?! Научиться бы держать себя в руках, не быть такой нерешительной тряпкой, нюней, размазнёй, не рассусоливать и рыдать, чуть что, а действовать, вот прямо сейчас пойти к Эскалу, за шиворот притащить туда Париса... Пока разум жил своей жизнью, увязая в разгорячённых фантазиях о возмездии, тело успело совсем иным образом отозваться на невольную исповедь: у меня мелко затряслись плечи, голос задрожал, в носу защипало. Ногти больно впились в ладони. Я уткнулась носом в плечо Лоренцо, который привлёк меня к себе и поглаживал по спине, как ребёнка. Восковая печать на сместившемся под платьем конверте давила на ключицы. — Я не хотела, чтобы всё так обернулось! — Всхлипнула я. — Я думала, что смогу… и всё почти получилось… а теперь они оба погибли, и ничего не получилось изменить, и он считает меня предательницей, и я уже ничего не смогу сделать, я даже извиниться не смогу, и вообще больше ничего сказать…

Лоренцо обнимал меня молча, не задавая никаких вопросов, и казалось, что я могла бы стоять так вечность: зажмурившись и спрятавшись под широкими рукавами-крыльями, укрывшись от всего мира, от всего зла и горя, которого здесь так много, в кои-то веки честно и прямо высказывая всё кому-то, кто всегда знает, что делать и как помочь, кто всегда найдёт правильные слова и добрый совет, кому можно верить, кто никогда не подводил, не предавал, не… Стоп. Меня вдруг прошило холодной иглой осознания.

Я отстранилась так резко, что Лоренцо, не успевший разжать объятий, шатнулся вслед за мной и с трудом удержал равновесие. На его лице застыло искреннее недоумение. Я хлюпнула носом.

Это же не просто Лоренцо. Не просто наш милый добрый мюзикловый Лоренцо… Это отец Лоренцо да Реджо. Я уже слишком хорошо усвоила, что в этом мире всё не то, чем кажется, и здесь возможна любая из когда-либо существовавших трактовок. Да, Лоренцо в пьесе Шекспира, особенно в переводе Щепкиной-Куперник — бесспорно доброе, тёплое, светлое солнце, заслуживающее доверия как никто другой. Но духовник Лоренцо да Реджо из новелл Луиджи да Порто и Маттео Банделло — кое-что куда более сложное. Умный, обаятельный, изобретательный человек; пусть и монах, но алхимик, а не травник, знаток чудодейственных снадобий, пользующийся уважением у всего города, мастер тайных дел и интриг; хитрый, осмотрительный паук, который готов был сплести целую сеть заговоров и обманов вокруг бегства Ромео и Джульетты, чтобы его имя ни за что не всплыло и не стало известно о его причастности к тайному венчанию...

Я сделала шаг назад.

— Что случилось, дитя моё? — в голосе монаха звучало неподдельное беспокойство.

— Отец Лоренцо, — медленно и как могла чётко проговорила я, — кто настоял на совместном отпевании двух дуэлянтов в городе, где только вчера дуэли были запрещены под страхом смертной казни?

Если Лоренцо и мог предвидеть какую-то непредвиденную реакцию, то уж точно не такую. В течение нескольких секунд он не проронил ни слова, глядя на меня круглыми глазами, одновременно недоверчивыми и сострадательными — так глядят на раненое животное, которое по непониманию, защищаясь, пытается укусить руку врачующего.

— Это против всяческих правил, — продолжала я. — И, кроме того… Я допускаю, что Меркуцио мог быть погребён по всему порядку, но Тибальт?.. Отпевать убийцу вместе с тем, кого он отправил на тот свет? — Лоренцо до сих пор хранил гробовое молчание, внимательно слушая, а я сверлила его пристальным пронзительным взглядом. — Человек, который счёл это возможным и даже правильным, должен быть либо герцогом Вероны, либо тем, кто не боится гнева герцога.

Лоренцо снова тяжело наклонился, поднял корзинку и некоторое время без единого звука перебирал длинные зелёные стебли.

— Герцог Эскал был против этого, — наконец просто ответил он. — Но мадонна Джованна так молила…

Я поморщилась. Ну конечно, Джованна, на кого ещё здесь можно рассчитывать… Перед мысленным взором промелькнуло всё: чёрное платье, кружево вуали, напрочь скрывшее глаза, и эта отдельная, особая роза на глазах у всех… Тогда, в тот самый момент, мне чуть не стало тошно: дай Бог забыть венгерскую режиссуру, в которую я не верила ни на грамм. Может быть, всё куда сложнее. Всё здесь не то, чем кажется, но в любом случае… Вот и ещё один человек, в котором я ошиблась. А в мюзикле она такая стерва.

— Он не послушал, — вдруг сказал Лоренцо. — И тогда она пришла ко мне. Утром без распоряжения Эскала стража уже не могла остановить людей, а он не мог отдать распоряжений.

Монах посмотрел на меня открыто и светло. Некоторое время я потрясённо молчала.

— То есть… — наконец медленно произнесла я, — вы сделали это вопреки указу герцога?

Лоренцо скромно кивнул.

— Спасибо, — вдруг сказала я. Неожиданно даже для самой себя. И шмыгнула носом.

— Дитя моё, — мягко проговорил Лоренцо, — в любую минуту, когда сердце ищет собеседника, мои двери открыты для таких ищущих. Однако уже спускается вечер, и, признаюсь, мои старые кости всё чаще ноют перед холодными ночами. Если ты хочешь, пойдём со мной: нет ещё души, которую не излечили бы травяной чай и добрая беседа. — Он печально улыбнулся одними глазами. — Особенно когда есть что сказать.

Я кивнула, ощущая, как впервые за прошедшие сутки в груди что-то оттаивает.

Почти два часа спустя, когда я сидела в келье Лоренцо, дохлёбывая восьмую кружку чая с постными лепёшками с семенами подсолнечника, за окном успело существенно потемнеть. Я по-прежнему не знала, где носит Бенволио; оставалось лишь надеяться, что он не слишком задержался у Консетты… или не пошёл сводить счёты с Парисом. Надеюсь, он достаточно благоразумен, чтобы помнить о нашем уговоре: правда должна быть представлена Эскалу, иначе Ромео не сможет вернуться в Верону.

Я заканчивала рассказ. Лоренцо слушал молча, не перебивая, только кивал и изредка, в длинные паузы, пока я топила в чашке чая заново пережитые события последних двух дней, задавал уточняющие вопросы. Он почти рассортировал травы, которые теперь висели под потолком кельи аккуратными пучками, и как раз возился с последним пучком зверобоя, когда я закончила:

— …поедет завтра с утра в Мантую, — и замолчала.

— Бедные дети, — вздохнул Лоренцо.

Я отхлебнула чай. Он был уже совершенно холодным и почти безвкусным, однако, начав с кипятка, я, кажется, итак сожгла всё, что можно, и вкуса не чувствовала; а может быть, он растворился за нахлынувшими второй волной и теперь пульсировавшими внутри переживаниями. Снаружи постучали.

Мы с Лоренцо обернулись к двери как раз в тот момент, когда она, скрипнув, отворилась. Я во все глаза уставилась на гостью.

Бледная и хрупкая, как хрустальный цветок, с взволнованным, но решительным взглядом затравленного волчонка, покусывая губы и прижав сложенные руки к груди, на пороге стояла Джульетта Капулетти.

Глава опубликована: 19.11.2026
И это еще не конец...
Отключить рекламу

Предыдущая глава
20 комментариев из 26
PPh3, не совсем) Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?». Шутка строится примерно на том же, что и "сто один далматинец" – слишком много людей, не два, а аж двадцать два или даже больше) С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много. Изначально планировалось, что в фанфике и правда появится ровно 22 персонажа, названных по имени, но фактически получилось, насколько я помню, 20, считая лошадей.

Вообще у меня по всем главам пораскиданы цитаты и отсылки на другие пьесы Шекспира. Точно есть «Гамлет», «Отелло», «Макбет», «Король Лир», «Сон в летнюю ночь» и «Укрощение строптивой», а Веронцы, по-моему, отразились только в названии.
beatrice della fiore
Обе части названия – это отсылки на другие пьесы Шекспира: «Два веронца» и «Как вам это понравится?»

Про пьесу "Два веронца" слышала, но не читала. Парадоксально, но о существовании многих пьес Шекспира я узнала благодаря лору игры "Симс" %)
Там есть в "Симс 2" город Верона, в котором собачатся между собой семьи Монтекки и Капулетти. И, соответственно, все живущие и даже умершие персонажи, которые есть в семейных древах, названы там в честь героев тех или иных героев шекспировских пьес.

С одной стороны, грустно то, что слишком много людей завязано в этом сюжете, слишком многих затронула трагедия Ромео и Джульетты; с другой – «двадцать два» с оттенком юмора, типа, чё-то вас тут слишком много.

Юмор тут угадывается, да. Типа, как трагедию превратить в комедию. И до того, как Беатриче увидела, что Ромео и Джульетта все же поцеловались на балу, повествование воспринималось больше именно как комедия-пародия с попыткой взломать сюжет.
Спасибо за продолжение ))

Вот это да! Я вот думала, почему Беатриче винит себя, ведь без ее вмешательства было бы все то же самое. Но Беатриче приходит к выводу, что это потому, что она лгала с самого начала. С другой стороны, а скажи она правду тому же Меркуцио, Парису, Тибальду и т.д., разве ей бы просто так поверили, а не убили бы на месте или, еще хуже, отправили на пытки или на костер?

И в конце, поговорив с Бенволио, Беатриче вдруг понимает, кому было выгодно настроить Тибальда против Ромео. Читателям это пока не раскрывается, и я предполагаю, что это был Парис: он тоже был влюблен в Джульетту; он уже считал ее своей, раз они были обручены. Но то ли воспитанию Париса, в отличие от Меркуцио, уделялось больше внимания, то ли он банально старше, но действует хитро, расчетливо и хладнокровно, по-слизерински, подкупая известнейшую в городе куртизанку, заранее зная, как по-гриффиндорски отреагирует Тибальд. Т.е. Парис устраняет соперника чужими руками - а ведь в пьесе, если без всяких додумок, таким лапочкой казался.

P.S. Еще до того, как прочитала главу, была такая мысль: а не происходит ли все слишком быстро? Ромео с утра пораньше разыскивает отца Лоренцо и просит, чтобы тот их тайно обвенчал. Я вот не помню, назначал ли отец Лоренцо точное время, но дальше Ромео через того же Бенволио или через слуг передает для Джульетты послание ее кормилице. Джульетта, не факт, что сразу же побежала в церковь: кормилица могла ее придержать. Беатриче приходит в церковь в то время, когда служба недавно закончилась, и люди еще не разошлись. Она говорит с отцом Лоренцо о Тибальде, но не спрашивает вроде как о Ромео и Джульетте, но когда прибегает на площадь, то понимает, что опоздала, что тайное венчание уже случилось, и пытается отговорить Тибальда от драки, ссылаясь именно на отца Лоренцо. Но как? Если она не видела в церкви Ромео, ни Джульетту лично? Если не спрашивала о них отца Лоренцо? Если, когда она пришла в церковь, служба только закончилась, но других священников, кроме отца Лоренцо, там не было? Во время службы отец Лоренцо уж точно не пошел бы тайно венчать Ромео и Джульетту: это было бы недопустимо для него как для священника.
Показать полностью
Кстати, почему к Беатриче обращаются "синьора", если она не благородного происхождения?

И еще подумалось почему-то... Главная героиня где-то раньше рассуждала на тему, что Тибальд - это просто персонаж-функция, и потому ему трудно подобрать какую-то внятную предысторию. Но при этом у Тибальда есть имя, а у кормилицы даже имени нет, она функция даже в большей мере, чем Тибальд.
А вот Бенволио... он вроде тоже кузен Ромео, как и Тибальд Джульетте. Но Бенволио - кузен со стороны отца или матери? Беатриче еще рассуждает, что у Бенволио тоже функция - рассказать в конце о случившемся, поэтому он не лезет в драки и остается в живых. Хотя там вроде и отец Лоренцо давал в конце "признательные показания", и среди действующих лиц в принципе есть кто-то вроде ведущего или рассказчика, который как раз зачитывает всем известные строки вначале: "В Вероне, где встречают нас события, две равноуважаемых семьи ведут междуусобные бои..." и в конце: "Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте".
PPh3, спасибо Вам за такой подробный отзыв! Это невероятно греет душу)

Да, конечно, если бы любой попаданец просто так начал рассказывать героям РиДжа, что они живут в пьесе, а вот этот незнакомвй человек прибыл из реального мира и знает их будущее, то никто бы не поверил. На костёр бы вряд ли отправили, но точно бы отмахнулись, а в худшем случае – в сумасшедший дом или в тюрьму. Именно поэтому Беатриче изначально не собирается никому рассказывать правду как она есть, поэтому начинает плести какие-то легенды, которые больше подходят для этого мира. Чтобы попаданцу поверили, нужны доказательства, например, артефакты из реального мира или знания о том, что может знать только конкретный герой и больше никто на свете, а у неё ничего из этого нет. Выкручивается как может.

Насчёт виновника пока ничего говорить не буду, кроме того, что секрет раскроем уже в 12 главе)

Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили. Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Хронология примерно такая:
9:00 – Кормилица встречается с Ромео
10:00 – Тибальт уходит к Консетте
12:00 – возвращается к Джульетте
13:00 – Беатриче только просыпается
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)
~ 16:00 – Беатриче возвращается к Капулетти и встречает Тибальта
~ 16:30 – 17:00 – дуэль
~ 18:00 – Бенволио забирает Беатриче

Если бы мы были не в каноне Шекспира, события развивались бы куда постепеннее)
Показать полностью
PPh3, синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

Ух, персонажи-функции, моё любимое рассуждение!))

Вообще в фике есть мысль, которая красной нитью проходит через все главы – «этот мир гораздо больше и живее, чем мы о нём думаем». Мы знаем о мире РиДжа только то, что рассказали Луиджи да Порто (автор самой первой новеллы), Маттео Банделло, Артур Брук и Шекспир. Но если это целая огромная параллельная вселенная, то это, блин, целая вселенная, не ограниченная только строчками новелл и пьесы. Своя полноценная жизнь есть у каждого персонажа и до, и после, и между, и вне этих строчек – и Беатриче постепенно в этом убеждается.
Герой становится функцией в конкретной истории, как правило, чужой, а не в своей собственной жизни.

По моей задумке, имя у Кормилицы есть, просто оно не называется здесь, потому что не нужно.

Бенволио – кузен Ромео со стороны отца, поэтому он тоже Монтекки. У меня прописана вся их родословная и взаимоотношения между предками на три поколения, просто я не впихивала это в фанфик, чтобы не перегружать сюжет. Это не центральная сюжетная линия, и хотя её очень интересно раскрыть со всех сторон, это просто надо делать в другом фике) Чем я надеюсь однажды и заняться, если/когда сяду за предысторию РиДжа, как Апдайк сделал с «Гертрудой и Клавдием».
А вообще вы подкинули мысль закинуть в иллюстрации генеалогическое древо, спасибо за идею!)
Показать полностью
Не происходит ли всё слишком быстро? Да, так и есть, мы идём по пьесе Шекспира, а у Шекспира все события ужаты до пяти дней, и венчание с дуэлью происходят в один день. По времени есть указание только на то, что Кормилица пришла к Ромео утром, в 9 часов, а к Джульетте вернулась в 12. По моим рассчётам, дуэль должна была состояться около 19:00 – 20:00, причём Джульетта, узнав новости о дуэли, говорит: «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» – то есть обвенчались они около 16:00 – 17:00? Может быть, чуточку раньше, потому что оба невероятно спешили.

Что у Шекспира все события происходят очень быстро, это я тоже помню. Но вот, например, фраза Джульетты «и даже я, твоя жена трёхчасовая...» - она ведь к Ромео ее обращает, когда он пришел к ней на первую брачную ночь. А ведь Ромео там еще сколько-то времени страдал в келье у отца Лоренцо от того, что его изгоняют из Вероны, т.е. разлучают с Джульеттой. И как раз приходит от Джульетты кормилица и приносит кольцо, и Ромео тогда очухивается.

Плюс венчание было тайное и очень быстрое, в исповедальной келье, и прямо во время службы (ни утренней, ни вечерней) состояться не могло – Лоренцо бы не отошёл. То есть оно было днём, где-то ДО вечерней службы. Утренняя идёт очень рано, в те времена могла начинаться с 6 утра, а вечерняя как раз только часов в шесть вечера и начинается. Однако я не знала, что делать до самого вечера, поэтому ужала время ещё буквально на пару часов.

Я ориентируюсь по нынешним временам; не, насколько это можно применять к средневековью. В общем, начало как утренней, так и вечерней службы может сдвигаться в зависимости от конкретного прихода, его размера, конкретного региона, принятого в нем уклада жизни, а также климата. В больших приходах, где служит много священников, может быть две литургии с утра (но один и тот же священник не может проводить их подряд), а если священник служит один, то и и служба может затянуться очень сильно.

Хронология примерно такая...
13:30 – 14:00 – Лоренцо венчает забежавших Ромео и Джульетту
14:30 – Беатриче в храме встречает Лоренцо (да, ирония в том, что она всё время оказывается рядом с главными героями)

И каких прихожан Беатриче тогда видела в церкви, если служба к тому времени уже давно закончилась? А если отец Лоренцо был буквально нарасхват, то ему очень трудно было бы выделить время для Ромео. По пьесе же складывается впечатление, что отец Лоренцо имеет свободное время - и в немалом количестве, т.к. изучает лекарственные травы, много о них читает, а также сам изготавливает зелья.
Показать полностью
PPh3, нет, про трёхчасовую жену Джульетта говорит, когда впервые слышит про то, что Ромео убил Тибальта. Да, она обрпщается к нему, но его самого в этот момент рядом нет, и до брачной ночи ещё несколько часов. Сначала Джульетта набрасывается на него, мол, змей под прекрасной личиной, как ты мог; и тут же: нет, как я могу бранить супруга своего... Акт 3, сцена 2.

Думаю, Лоренцо далеко не единственный священник. А люди в то время, как и в сейчас, вполне могли заходить в церковь и вне времени службы: просто в одиночестве помолиться, совета спросить, исповедаться и т.д., даже просто отдохнуть от жары.
beatrice della fiore
синьора/синьорина – стандартные обращения к женщинам в Италии независимо от происхождения. Вот госпожой или леди её никто не назовёт) Правда, синьора – это обращение к замужним, но сначала я успешно об этом забыла, а потом, честно, просто решила оставить этот косяк в тексте. Мне "синьора" как-то привычнее, чем "синьорина".

В переводе кормилица обращалась к Джульетте как раз "синьора", а в оригинале матери Ромео и Джульетты были названы "Lady Monteque" и "Lady Capulet", что, соответственно, указывает на их знатное происхождение. Про Францию встречалось такое, что в средневековье "мадам" было обращение именно к знатной женщине, независимо от того, замужем она или нет. Вот подумала, что и в Италии могло быть также: к знатной "синьора", а к простолюдинке что-нибудь вроде "эй, ты, девка!"
PPh3, тогда будем считать, что они все просто вежливые)
beatrice della fiore
Вот еще такой момент. Действие пьесы вроде в XIV в. происходит. С какой стати тогда на Беатриче туго затягивали платье?
PPh3, мой бытовой исторический косяк.
Спасибо за продолжение ))

Какую проповедь произнес отец Лоренцо! Как обличил все пороки и причины смертей!

Вот только странно, что будто дуэлянтам отказывали в христианском погребении - ведь в средневековье все дрались и резали друг друга только в путь. И, собственно, в христианском погребении отказывали, прежде всего, самоубийцам (т.к. добровольно отказывались от главного дара Божьего - жизни и тем самым окончательно лишали себя возможности покаяться), а также блудницам и актерам (т.к. считалось, что в актерской среде нравы падшие).

И таки да, Парис. Но что теперь предпримет Беатриче? Парис ведь запросто и ее может убить - какая-то простолюдинка, обманувшая его, втершаяся в доверие, обещавшая, но не выполнившая свое обещание.

И еще что удивило: неужели в доме Монтекки Беатриче прямо в комнате Ромео спала?

мой бытовой исторический косяк

Еще не знаю, проходит ли это прямо по разряду косяков... черный цвет в средневековье и даже в возрождение еще не был прям цветом траура. Черный краситель стоил дорого, а потому, например, в черное бархатное платье вполне могло быть свадебным. А в качестве траурных цветов в зависимости от времени и региона могли носить темно-серый, темно-коричневый, темно-синий, темно-лиловый, темно-зеленый.
Жабо также еще не носили: для кружева эпоха настанет только в XVI в.
Показать полностью
PPh3, и вновь спасибо за такой чудесный вдумчивый отзыв и внимание к фику) Очень приятно это читать!

Так, всё, первым делом: все последующие исторические косяки объявляю историческим допущением!😂 Ибо в грядущих главах то ли ещё будет допущено в угоду драматургии. Мы даже на лошадях будем по двое кататься, а так делать категорически нельзя... Но это впереди.

На самом деле, правда, спасибо за комментарии и вопросы. Написать проповедь Лоренцо было сложнее всего, что было в этой главе, так что я очень рада, что удалось найти подходящие слова) С характером Лоренцо вообще непросто работать, потому что в каждой версии (и даже в каждом переводе) он настолько разный, что вывести из всех его ипостасей среднее арифметическое и понять, как он мог бы себя повести, а как нет – это почти высшая математика. Мне очень нравится его доброта и сострадательность в пьесе, но я думаю, что он совсем не мягкотелый, в нём есть тот ещё стержень, так что устроить публичное обличение он вполне мог бы, если бы счёл это справедливым. Он счёл.

Насчёт дуэлянтов – ну тут нюансы. Если ты дрался за честь и наказал врага за оскорбление/надругательство/иное зло, то ты молодец. Это честный бой, где всегда есть добрая сторона (поддерживаемая) и злая (порицаемая). А если ты ни с того ни с сего налетел на кого-то с мечом/напоролся на меч, то ты, уж простите, убийца или самоубийца. У столкновения Меркуцио и Тибальта не было внятного повода, который был бы известен всему городу, герцогу и даже Лоренцо, для них всё выглядит именно так: один покусился на чужую жизнь, другой безрассудно этим Божьим даром разбрасывался. Я ещё и для того ввела диалоги горожан, чтобы показать, как Верона воспринимает этих двоих. Очень мало кто им сочувствует...

Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог, но и сразу после отъезда изгнанного Ромео приходить к его родителям и объявлять на весь дом что-то вроде: «Я привёл к нам кого-то из друзей Тибальта, можно её оставить?» было бы не лучшей идеей.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?))
Серьёзно, Парис – мой первый любимый персонаж ещё с пьесы, поэтому, конечно, на произвол судьбы я бы его не оставила, он был обречён на отдельную сюжетную линию. Другой вопрос, что это за линия. Не буду пока забегать вперёд, скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.
Показать полностью
beatrice della fiore
Да, Беатриче спала в комнате Ромео, потому что куда упала, там и осталась :') Да и к её пребыванию в доме Монтекки Бенволио старался привлечь как можно меньше внимания, ибо оставить её просто так он не мог

Так вроде к Беатриче еще какая-то служанка приходила - как раз ножницами разрезала ей засохшую от крови повязку на руке. И, конечно же, служанка бы всем растрепала про какую-то девицу, которую притащил Бенволио и которая сама одета, как служанка.

И да, Парис! Парис! Мой любимый сюжетный поворот! Как вам такое?

Ну, на Париса я думала еще с прошлой главы, когда у Беатриче закончилась истерика, и она стала думать, кому же было выгодно оклеветать Ромео, и тут первым делом кандидатура обиженного Париса напрашивается.

скажу только, что он тут товарищ спорный, но у него есть своя правда и свои понятия о чести, так что поступая так, как поступает (сейчас и дальше) он даже по-своему прав.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

А сцена на отпевании, где Монтекки стояли вместе с герцогом у тела Меркуцио, прямо с "Симс 2" вызвала ассоциации, где Бенволио среди персонажей не было, зато Меркуцио был родным братом Ромео. И там еще скрипты срабатывают таким образом, что если Ромео пригласит в гости Джульетту, то с ней притащится Тибальд (типа, за сестрой приглядеть) и обязательно сцепится с Меркуцио, но и Ромео достанется (вроде там триггером для Меркуцио является, что Тибальд толкнет Ромео или что-то в этом роде). Если, наоборот, Джульетта позовет в гости Ромео, то с ним придет Меркуцио - поддержать брата. И снова: Тибальд наедет на Ромео, а Меркуцио подерется с Тибальдом.
Показать полностью
PPh3, это смотря какая служанка) Ведь и среди слуг было немало людей, которым можно доверить тайну, потому что они вдумчивы и умеют держать язык за зубами.

Хм... а не было бы по чести вызвать Ромео на поединок? Ведь как-никак Ромео отбил у Париса невесту? А так - Парис действовал по-слизерински исподтишка, надеясь чужими руками устранить соперника. И в результате угодил в ситуацию из разряда "не рой яму другому". Кстати, кем приходились друг другу Парис и Меркуцио? Братьями? Кузенами? И кем им обоим приходился герцог?

Да, возможно, но, во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым, а во-вторых, у этого Париса малость другие методы. К тому же, что важнее всего, без этих подковёрных игр не состоялась бы дуэль, а мне необходимо было всё-таки прийти именно к этой кульминационной точке. Сюжет/судьба борется за свою целостность до последнего, если есть возможность вернуть события в каноничное русло, мир будет перестраиваться так, чтобы они вернулись. Тут весь путь – это большая борьба человека/человеков с судьбой, с Авторами (с большой буквы).

А что касается родственности Париса и Меркуцио... в самом фике я не стала отвечать на этот вопрос напрямую, как с прописанной до третьего колена семьёй Тибальта, но, думаю, они друг другу двоюродные/троюродные братья, герцог обоим приходится дядюшкой. Возможно, Парис его более близкий родственник, чем Меркуцио. Последнее не столь важно для сюжета конкретного фика, мне просто почему-то так кажется.
Показать полностью
beatrice della fiore
во-первых, это означало бы публично признать себя оскорблённым

Так прямо на балу Джульетта, невеста Париса, целовалась с Ромео. Это видели много людей. Т.е. вызов Ромео на дуэль или, как минимум, предъявление какой-нибудь "ноты протеста" семье Монтекки было бы ИМХО логичным шагом.

а во-вторых, у этого Париса малость другие методы.

Да, у вас Парис получился этаким слизеринцем - но слизеринцем неопытным, в стиле Дракоши из ФК-УА. Т.е. он решил устранить соперника чужими руками, оклеветав Ромео перед Тибальдом, но почему-то не учел в этом раскладе Меркуцио, который: 1) был очень дружен с Ромео и наверняка бы за него вступился; и 2) приходился Парису родственником и жил с ним в одном доме. Т.е. поведение Меркуцио Парис мог бы предсказать легко, но почему-то не учел его в своей интриге против Ромео.
В пьесе же Парис мне показался больше этаким лапочкой, который в конце даже не стал сопротивляться, когда Ромео обнажил против него свой меч.
Спасибо за продолжение ))

"Уснуть и видеть сны" - известная цитата из Шекспира. Но кто эту фразу сказал в оригинальной пьесе? Уж не Меркуцио ли? Или все-таки Парис?
И как Беатриче-то эмоционально раскачивает! Такое впечатление, что она была буквально в шаге от безумия. Отец Лоренцо явился очень вовремя. И вот, кому можно верить? Потому что все вокруг не то, чем кажется, и Беатриче приходится все время гадать, с какой именно интерпретацией персонажа она сталкивается.
Как, интересно, Беатриче объяснила свое предзнание отцу Лоренцо? И вот ведь драма: она еще не успела окончить свой рассказ, как пришла Джульетта: наверняка к ее отцу уже пришел Парис и настоял на скорейшей свадьбе. Что станет делать отец Лоренцо? И что станет делать Беатриче?
И вот еще: как она намеревалась устроить суд над Парисом? В смысле, Парис ведь племянник герцога: как его могли бы вообще судить публично? Или в этом случае предусматривалось лишение сословия и отречение в стиле Крауча-старшего: "У меня больше нет такого племянника"?
PPh3, по поводу лапочки очень хочется сказать: мне кажется, тем и интересны такие второстепенные персонажи как Парис, что прописаны лишь общими чертами и, по сутт, их можно трактовать как угодно) Мне он тоже сначала казался лапочкой, но чем больше я видела разных адаптаций, тем больше открывалось любопытных возможностей для трактовки образа и характера. В итальянской версии мюзикла он совершеннейшая ромашка (в хорошем смысле), светлый искренне влюблённый мальчик-лапочка; в каноничной французской в нём чуть больше самолюбования, но всё ещё весьма милый персонаж; в венгерской версии – самый, пожалуй, адекватный, приземлённый, прагматичный; в японской версии театра Такарадзуки – невероятно милый и смешной дурачок (не придумываю!), в японской мужской версии – чистый франт и явный эгоист. Из всех мюзикловых вариантов Париса мне, пожалуй, больше всех нравится итальянский. Но есть ещё отдельный шедевр – Парис из итальянского микро-сериала «Ромео и Джульетта» 2014 года, играет Андреа Боска. Боже мой, если бы я посмотрела сериал до написания фанфика, то писала бы сериального Париса! Какой он там! Восхитительный... мерзавец)) Да, совершенно не то, что представляется при первом беглом прочтении пьесы, но образ потрясающе целостный и логичный, пусть и не самый положительный. Меня всегда больше всего привлекает именно целостность характера, и вот у сериального Париса она выдержана превосходно.
Показать полностью
PPh3, это цитата из «Гамлета») Вообще по всему фанфику раскидано много цитат из других пьес: «Макбет», «Король Лир», «Отелло», «Сон в летнюю ночь», «Укрощение строптивой». Парис в этой главе, кстати, цитирует Макбета, а отец Лоренцо – «Отелло» и старца Зосиму из «Карамазовых»)) Цитата из Карамазовых, признаюсь честно, вставлена чисто для моего первого читателя – лучшей подруги, которая Карамазовых обожает.

Беатриче качает неслабо, да... ну как бы оказаться свидетелем смерти человека, с которым ты успел сблизиться – неслабый удар по душевному состоянию. Её переживания частично основаны на моём опыте, полученном, слава Богу, во время очень большой ролевой игры, в которой мы жили 24/7. Не буду вдаваться в подробности, но там была ситуация: внезапно прямо передо мной застрелили героя, к которому я прикипела больше всех, причём у меня (именно у меня!) была идея, как его спасти, но я попросту затормозила. Сильнейшее потрясение, бесценный опыт для писателя... Но передёргивает меня до сих пор.

И даааа, первоисточники такие первоисточники...) Лоренцо у да Порто, и особенно у Банделло, такой, зараза, хитрец! Вовсе не милый добрый дедушка, которому хочется верить, как в пьесе – у него там такие аргументы, что его в какой-то степени начинаешь побаиваться.. Ибо мозги есть, и отличные, но такой он... интриган... Вот в новелле Банделло, кстати, у Лоренцо очень слизеринское поведение. У Шекспира он намного мягче, добрее, бескорыстнее. И отважнее.

По поводу суда: идеи нет, плана нет, есть только желание. У Беатриче тут уже и эмоциональный, и рациональный перегруз... Она уже не хочет думать, она хочет просто чтобы всё вернулось хотя бы как было, и не знает, как это сделать и возможно ли, и что делать в сложившейся ситуации, и возможно ли что-то сделать. Жалко девчонку( Ну, в грядущих главах она ещё не раз над этим подумает, не буду всего спойлерить.
Показать полностью
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх