Против течения времени (гет)

Первое сентября всегда становилось для Лили пыткой. Ей всегда удавалось сочетать в себе несочетаемое: по будням быть жаворонком, по выходным — совой; любила лениться, но когда загоралась делом — ночами могла трудиться без устали, и не оторвать её было от невыполненной задачи. Но вот что не удавалось ей в себе совместить, так это чувство гиперответственности и, казалось, врождённую рассеянность. Ей было чрезвычайно важно делать все чётко, безупречно, но иногда собственная натура в достижении этого мешала. Как сегодня.

Собираться Лили начинала чуть ли не за неделю. Перекладывала вещи трижды. Проверяла списки. И всё равно утром перед отъездом в Хогвартс внутри нарастала липкая уверенность, что она забыла нечто важное. Нечто, что вспомнится, только когда будет поздно. И оставалось лишь гадать, чем это нечто будет на этот раз.

Радовало то, что в любой момент при необходимости можно было отправить к родителям Игнис, и они бы прислали ей забытое. И всё равно собственная забывчивость неимоверно бесила Лили.

За окном поднимался рассвет, а Лили уже в сотый раз обходила знакомые до каждой мелочи комнаты. И какое-то странное предчувствие сдавливало ей грудь, словно в Хогвартсе — дорогом её сердцу замке, полном волшебства, магии, в самом воплощении чуда — всё будет не так хорошо, не так радужно, как она привыкла. Прямо как у неё дома этим летом. Что всё будет так же сложно, как с Петуньей.

Одна мысль об этом казалась неправильной, глупой, неоправданной. Даже если в Коукворте в этом году её ждали проблемы с сестрой, то с чего бы таким же трудностям — или, не дай Мерлин, более страшным — ждать её и в Хогвартсе? Буквально в другом мире?

Да, год обещал быть тяжёлым. СОВ, обязанности старосты… Но когда её, Лили, пугала ответственность? Не было такого раньше. Она с одиннадцати лет во многом была сама себе надзирательница; для того чтобы быть одной из лучших учениц своего курса, ей не требовались наказы родителей или жалобы им от учителей, как некоторым её безбашенным сокурсникам. Так почему же сегодня ей так особенно волнительно? Почему в этот по-настоящему долгожданный день мысли не скачут радостно вокруг предстоящей встречи с любимыми подругами, а мрачно вышагивают около предстоящей разлуки с Петуньей? С сестрой, которая, вероятно, люби она такие мероприятия, закатила бы вечеринку по случаю её, Лили, отъезда.

Ответы на эти вопросы ей, похоже, не суждено было получить. Или, по крайней мере, не сегодня.

— Лили, ты готова?

Мама подошла к ней практически бесшумно, и Лили непроизвольно вздрогнула, услышав её тихий вопрос.

— Да, конечно, — кивнула она. — Пойдём.

Они вышли из её комнаты, и Лили невольно обернулась, бросая последний взгляд. Знакомые обои, привычная кровать, плетёное кресло в углу. Пустая полка, всё лето забитая учебниками, сейчас убранными в коробки и спрятанными в кладовке на случай, если какие-нибудь гости ненароком заглянут к ней, пока она сама будет в Хогвартсе. Комната её детства. Детства, которое оставалось позади.

Петунья собиралась на свою учёбу — у них сегодня тоже устраивался праздник по случаю начала учебного года, пропускать который она не планировала, и, соответственно, провожать Лили — тоже. На прощание сестра даже не обернулась — лишь коротко бросила: «Пока», и Лили ничего больше не оставалось, кроме как сжать до лёгкой боли кулаки и последовать её примеру.

Она злилась. Лили не любила этого чувства, но только оно сегодня могло помочь ей не развалиться на части. И злилась она во многом на себя. И почему только ей до сих пор так больно от происходящего? Почему не может она, дура эдакая, никак свыкнуться с происходящим? Смириться? Отпустить?

Лили знала, что чересчур привязывается к людям, и в этом году буквально ненавидела себя за это. Ненавидела, но никак не могла измениться.

Злость придавала скорости, да такой, что родители пару раз окликали и просили не бежать, и совсем скоро они всей семьёй дошли до вокзала, с которого должны были через пятнадцать минут отправиться в Лондон.

Северус уже был тут. Он широкими шагами мерил платформу и двигался примерно так же быстро, как и она сама. И у Лили к моменту, как она догнала друга, невольно возник вопрос:

— Всё в порядке, Сев?

Он не улыбнулся ей в знак приветствия, как делал практически всё это лето. Лицо его было каменным, не выражая никакой фамильярности. Похоже, первый акт его постановки «Мы с тобой, Лили, незнакомцы», которую он так старательно разыгрывал всю вторую половину их четвёртого курса, начинался уже сейчас. И Лили хотелось его за это прибить.

— В полном.

— А что с тобой тогда?

— Не хочу никуда ехать, — выплюнул он.

— Правда?

— Ужасно не хочу никуда ехать, — повторил Северус. — Сколько мне ещё эпитетов подобрать, чтобы ты поверила?

— Ни… нисколько…

Лили даже опешила от того количества яда, что сквозило в каждом его слове. Если сперва она ещё могла подумать, что спроецировала свою злость на Сева, что, сама пребывая не в лучшем расположении духа, нафантазировала себе, будто и он себя ощущает ровно так же, то сейчас могла быть уверена: в своих предположениях она не ошиблась. Только вот информация эта ничего ей не давала — не согласится друг ничего с ней обсуждать. А может, и вправду он расстроен из-за окончания каникул, а реагирует настолько остро просто потому, что не выспался? Пусть такое объяснение казалось несколько притянутым за уши даже ей.

Неожиданная грубость Сева отрезвила её лучше ведра ледяной воды. Злость исчезла, оставив после себя растерянность.

— Э-э-э… — протянула она, стараясь отыскать в опустевшем сознании тему для разговора. Взгляд скользнул по другу. Лили машинально отметила, что одет он ровно так же, как и вчера. И вообще ничем не отличаетсяс cловно они сегодня не едут в… — А где твои вещи?

Сев резко вскинул бровь и будто удивлённо посмотрел на свои руки. Лили уже даже представила, что он сейчас скажет ей, будто забыл вещи, но друг свойственной ей самой рассеянностью не страдал. Видимо, просто её вопрос оказался неожиданным.

— Я уменьшил и облегчил сундук. — Северус вытащил из кармана брюк крошечную коробочку и протянул ей. Лили, как заворожённая, повертела в пальцах уменьшенную, будто игрушечную версию сундука. И у себя в голове посетовала, что ей придётся с чемоданами таскаться весь день.

Будто прочитав её мысли, Северус, забрав у неё свой сундук, заодно взял и её чемодан — разумеется, тот, что несла она сама, в то время как у её папы оставался другой.

Всячески избегая любых вопросов о состоянии друг друга, они вполне мирно поболтали до прибытия поезда. Лишь одно расстраивало Лили — не осталось в общении той непринуждённости, что была в нём ещё вчера. И она искренне надеялась, что всё дело в сегодняшнем не самом лучшем настроении друга, и что акция эта — разовая.

Лили иногда по-настоящему раздражали капризы Сева. Чуть ли не каждый июнь проходил для неё в выслушивании его жалоб о необходимости ехать домой, а каждый сентябрь был чередой постоянного недовольства по поводу возвращения в Хогвартс. И с чего она только взяла, будто друг наконец повзрослел и перестанет этим заниматься?

Но ведь бывает же с ним просто! До сих пор Лили не без улыбки вспоминала многочисленные дискуссии этим летом. И то, что в этом году она ехала в Хогвартс с учебниками, которые он ей буквально доставил на дом.

Лили уже успела их пролистать, особенно усердно — пособие по ЗоТИ, так безжалостно раскритикованное Северусом. И… во многом оказалась с ним согласна. В своё время, наглядевшись на нечастые, но всё же иногда случающиеся в Хогвартсе коридорные дуэли, Лили не на шутку испугалась. Многие её сокурсницы были ещё в самом детстве обучены защитным чарам, в то время как она сама, по естественным причинам лишённая домашнего образования, чувствовала себя в зоне риска. И ощущение это ей совершенно не нравилось. Той базы, что давали на уроках, Лили было недостаточно, и она практиковалась самостоятельно. Тогда пособие Волла ей не попадалось, но сейчас, уже изучив несколько других на эту тему, Лили не хуже друга видела, насколько эта книга далека до идеала.

Только вот обсуждать свои выводы с Севом ей всё-таки не стоило. Друг, пару дней назад узнав, что их точки зрения на этот счёт совпадают, теперь не упускал ни одной возможности покритиковать и других авторов, а Лили это быстро надоело.

Посредствием общения с лучшим другом полностью отвлёкшись от тяготящих её раздумий о сестре, Лили и не заметила, как пролетело время в пути. И только двигаясь к заветной платформе на вокзале Кингс-Кросс, она наконец почувствовала то, что давно должна была.

Отступил зловещий ропот обещающих ей страшные вещи голосов или оказался заглушён гомоном образовавшейся вокруг толпы, Лили не знала, но одно было важно: сейчас она не слышала его. Только пищал от радости её внутренний ребёнок, сами собой быстрее двигались ноги, только теперь по совершенно противоположной утренней причине.

Северус отдал ей чемодан, попрощался и первым отправился по ту сторону барьера, не став её дожидаться. Лили об этом не сильно переживала: они ещё могут пересечься сегодня после ужина, а если нет — встретятся на общих занятиях. Всё успеется. У них ещё куча времени.

Лили долго не могла отпустить родителей — ей просто не удавалось от них отцепиться. В их объятиях она чувствовала себя маленькой, защищённой… целой. В самый последний момент перед расставанием физически ощущалась её привязанность к ним — так остро, что разорвать эту связь становилось попросту невозможно. И тем не менее каждый год с ей как-то удавалось это сделать. Вышло и сегодня. Получив от мамы последний поцелуй в щёку, Лили всё же оторвалась от неё. И пробежала прямо сквозь стену, оказавшись в другом мире. На своём месте.

Ремус давно убедился, что ему в этой жизни ничего не светит. Эта уверенность была такой же его неотъемлемой частью, как и приобретённое в детстве проклятие, а с каждым проведённым в муках полнолунием он в своих суждениях лишь укреплялся. На что вообще мог он надеяться, если каждый месяц превращался в опасного монстра? Если любой, кому бы он ни открыл свою страшную тайну, неизбежно, а чаще — скоро, отворачивался от него?

Ремус с детства научился не тешить себя пустыми мечтами. Все без исключения сны для него оборачивались кошмаром. Разница состояла лишь в том, существовал тот на этот раз наяву или был простым порождением детской фантазии. И не описать словами было, насколько Ремус предпочитал последнее первому.

Мало какой ребёнок в свои неполные одиннадцать лет может искренне и без всяких преувеличений заявлять, что жизнь кажется ему беспросветной. Ремус был именно таким ребёнком. Но худшим было не само превращение — дни до него. Дни, когда он оставался один со своим страхом.

По вполне понятным причинам он был оторван от сверстников. Немногочисленные связи, которыми он успел обзавестись за своё детство, вели к одному финалу — разрыву. Иногда, в совсем уж ранние, глупые годы — по причине его собственной неосмотрительной откровенности. Чаще — просто потому, что скрывать его болезнь было практически невозможно.

Родители, при всём желании, не могли заменить для него целого мира, такого большого и прекрасного, открытого для его более удачливых сверстников. Возвращаясь с работы, они всё своё время уделяли подрастающему сыну. Но тому, конечно, было мало.

Ремус понимал, что мысли его во многом цикличны, но все отдаваемые самому себе приказы не думать о недоступном уходили в пустоту. И дело здесь было далеко не в сладости запретного плода.

Чтобы хоть как-то отвлекаться, Ремус читал. Много, постоянно, самые разные книги. Как магические, так и магловские — те, что давала ему мама. И пусть при погружении в другие миры выдуманных кем-то персонажей ему становилось во многом легче, всех прелестей жизни чтение подарить Ремусу не могло. И особенно остро он стал это ощущать в одиннадцать лет.

Раньше он мог отогнать жужжащие в голове назойливой мухой мысли о Хогвартсе. В одиннадцать — уже нет. Магии Ремуса с детства учил отец вечерами после работы, но надо ли говорить, что с полноценным обучением тот не справился бы никак?

Но главная проблема заключалась в том, что в обучении этом не было никакого смысла. Естественно, ему, от природы любознательному мальчику, очень хотелось учиться, но имело ли это хоть какое-то значение в долгосрочной перспективе? Кому нужен оборотень, будь он хоть трижды хорошим магом? Ему это скорее даже навредило бы: люди стали бы относиться только с большей опаской.

Несмотря на всё своё трезвое понимание, что ждать письма бесполезно, Ремус половину лета семьдесят первого года просидел у окна, тоскливо глядя за горизонт. И, как бы он ни отрицал, вовсе не потому, что лет с восьми это являлось одним из его хобби. Совы в те месяцы нередко посещали их дом, но ни одна из них не несла долгожданного послания.

И когда Ремус успел уже отчаяться, случилось чудо. Нет, конечно, он не исцелился, об этом точно можно было не мечтать.

И всё же тот теперь уже довольно далёкий день многое изменил в его жизни в лучшую сторону. Приход Дамблдора в их дом стал чем-то сродни явления миссии. Для Ремуса поступившее от директора предложение учиться в Хогвартсе оказалось, наверное, даже большей неожиданностью, чем для всех маглорождённых Британии, вместе взятых. Не удивительно, что поверил он не сразу.

Нельзя было сказать, что всё становилось так уж радужно. Полнолуния никто не менял. Они проходили всё так же мучительно, а иногда — даже хуже. Но насколько лучше стали дни между ними! И в то же время — вдвое хуже.

Невероятно интересные уроки у гениальных профессоров омрачались мыслями о том, что эти преподаватели на самом деле думают о своём способном ученике, которого часто хвалили. О том, какое презрение живёт в их душах, когда они одаривают его вежливыми улыбками.

Ему нравились хорошие оценки. Но он знал: они ничего не изменят. Он всё равно останется тем, кого будут сторониться. Кого будут ненавидеть.

Его одолевали новые страхи. Если всё детство он боялся навредить родителям, то теперь каждый день его сковывал совершенно другой ужас: а что, если вдруг он станет первопричиной таких знакомых ему самому страданий другого ребёнка? Только вот монстра, растущего вместе с ним где-то там, внутри, монстра, вырывающегося в полнолуния, никаким страхом было не сковать. Даже скорее напротив: тот его лишь подпитывал.

Самыми неожиданными для Ремуса в Хогвартсе стали не обилие книг в библиотеке, не насыщенность занятий, не поражающий своим величием замок и даже не призраки — обычно немые свидетели сменяющих друг друга веков, оказывается, иногда расположенные к разговорам и рассказам для особо любопытных. Самыми необыкновенными были живые люди. Такие же, как он, дети, но так от него отличающиеся! Не обременённые страшной тайной. Счастливые. Беззаботные.

Как того, наверное, и следовало ожидать, первые свои недели в Хогвартсе Ремус держался обособленно. Но вскоре такая стратегия стала давать осечки. Открытые, весёлые, заразительно общительные Джеймс Поттер и Сириус Блэк, вознамерившись втянуть кого-то в свою компанию, просто не могли не справиться с этой ситуацией. Они вели себя с Ремусом как с нормальным сверстником. Шутили, подкалывали, просили в чём-то помочь с уроками, зачем-то утягивали его с собой на ночные вылазки, сколько бы он ни отговаривался. Это не могло не подкупать. И Ремус, конечно, купился.

В это он тоже долго не мог поверить ещё долго. У него появились друзья! Этот факт никак не укладывался в голове, но Ремус имел немало шансов убедиться в его неопровержимости.

На втором курсе, когда друзья перестали позволять ему водить их за носы, для него стала настоящим открытием их реакция на раскрытие его страшного секрета. Некоторая холодность пролегла на какое-то время в их общении, но, как оказалось позднее, обусловлена она была вовсе не страхом или столь же заслуженным отвращением, а… обидой.

Друзья были расстроены его недоверием. Но, слава всем богам, магловским и магическим, они нашли в себе силы его понять. Понять и простить.

Жизнь стала походить для Ремуса на какую-то сказку. Горькую, грустную, и всё же сказку. Поддержка друзей, да даже само отсутствие необходимости постоянно врать им, возможность в любой момент обсудить с ними наболевшее, пусть жалобы эти ни к чему не вели, — всё это было бесценно.

А когда через некоторое время уже ему суждено было раскрыть новый замысел друзей, Ремус был, мягко говоря, поражён. Эти три безрассудных идиота — его идиота — превзошли самих себя. И ради чего только? Вернее, ради кого? Стоил ли он того риска, которому они себя подвергали!

Любые его самоуничижительные высказывания, любые нравоучительные наставления, да даже все мольбы перестать, поберечься — игнорировались. И оттого и теплее на душе становилось, и совестнее.

Поняв, что твердолобых болванов — таких ему дорогих болванов! — не переубедить, и понимая, что участником их проекта ему, по очевидным причинам, не удастся, Ремус взял на себя роль негласного куратора. Перерыл несколько библиотек в поисках любой информации про анимагию, собирая её буквально по крупицам. Даже подошёл к декану Макгонагалл и расспросил её — строгая профессор неожиданно много ему рассказала, очевидно думая о том, что уж оборотню информация эта точно не навредит. Именно её слова во многом помогли его друзьям: благодаря ей, невольной соучастнице творимого преступления, дело двинулось. Ремусу хотелось бы искренне сказать, что он проявлял такое усердие, просто чтобы друзья в процессе своих безумных экспериментов себе же не навредили, но с собой-то он мог быть откровенен: действовал он во многом в своих интересах.

Несколько лет бились они со сложной наукой, так и не достигнув намеченной цели, но упорства Сириусу с Джеймсом было не занимать. И Питер также не спешил сдаваться.

Что-то подсказывало Ремусу, что в этом году они наконец поставят точку в этой затянувшейся истории. И его это одновременно пугало и заставляло гореть в нетерпении.

Он не мог поверить, что превращения в принципе могут не оборачиваться для него нестерпимыми муками, и в то же время Ремуса мучил страх сорваться на друзей, даже прими они анимагическую форму. Вот вроде всё было продумано и просчитано миллион раз, а Ремус грыз себя сомнениями не хуже, чем в полнолуния — зубами. Кто мог гарантировать, что магическую сущность волка можно обмануть внешней оболочкой? Что, если оборотни чувствуют магическую ауру? Разве были до них безумцы, так рисковавшие? Разве задумывался кто до его прекрасных друзей — которых он, право слово, совершенно не заслуживает, — о том, как бы помочь детям Луны? Да и правда, заслуживал ли он, прокажённый, опасный монстр, помощи?

Не желая останавливать уже запущенный процесс своими страхами, Ремус шёл по перону Кингс-Кросс в поиске своих друзей без тормозов, надеясь что в их шумной компании он перестанет слышать гомонящие наперебой в черепной коробке голоса.

— Лунатик! — ворвался в его мысли знакомый голос. Голос, который он так хотел услышать, но при звуке которого всё равно непроизвольно вздрогнул. Ему нравилась сама идея — иметь прозвище, это ещё больше объединяло его с друзьями, но само выбранное ими слово… напрягало. Привитая ему с детства мнительность в такие моменты, как необузданная лошадь, вставала на дыбы, ржала как обезумевшая: Ремусу невольно казалось, что всем вокруг непременно станет очевидно, что скрывается за этим шутливым обращением. И тем не менее он никогда не говорил об этом друзьям, прекрасно зная их характеры и понимая: в этой мелочи они не отступят.

— Привет, Джеймс, — улыбнулся Ремус, и вышло это, как всегда, устало, хотя сейчас он был счастлив.

— О, а ты вымахал, Рем, — сжал его в братских объятиях Сириус, к слову, всё ещё бывший на пару сантиметров выше. А может, в том была некоторая заслуга кожаных сапог с шипами на высокой подошве — явно неспроста магловских.

Знали бы друзья, что не он один вырос за лето… Вернее, что не один он. А впрочем, то, что они всё ещё пребывают в неведении, — к лучшему. Его «пушистая проблема», какой бы большой и пугающей она не становилась с каждым годом, — только его дело.

Они вчетвером заняли второе купе состава. Это уже было некой традицией. Джеймс, конечно, хотел сесть в самом первом, но оно оказалось занято старшекурсниками. И в таком упущении первенства, естественно, оказался виноват Ремус.

— Лунатик, ты мог бы ещё позднее приехать? — сетовал раздражённо Джеймс, закидывая багаж на полку и бросая на стол пакет со сладостями. — Нет, ну серьёзно! Почему ты не проснулся, не знаю, без десяти одиннадцать, чтобы мы уж точно ничего не успели.

Удивлённый такими претензиями, Ремус перевёл взгляд на Питера с Сириусом.

— Полагаю, Джеймс расстроен, что, пока мы общались с тобой, Эванс уже попрощалась со своими родителями. А сам Джеймс с ними ни словом не перекинулся. А ведь Сохатый так грезил об усыновлении в эту прелестную семью, за последние недели мне все уши прожужжал…

Едва начавший сокрушённо качать головой Бродяга получил тяжёлый подзатыльник от своего лучшего друга.

— Не грезил я об усыновлении!

— Ой, ну конечно, как я мог не подумать об этом? — Сириус, несмотря на боевое ранение не потерявший ни капли своего запала, продолжал прикалываться над приятелем. — Вы же тогда с Эванс стали бы родственниками! А у тебя на неё совсем другие планы…

Смущённо покраснев, Джеймс накинулся на Бродягу. Ремус даже не стал пробовать останавливать шуточную драку, опустился на место рядом с Питером у окна и завёл с третьим своим — тихим, не таким энергично, ярко радостным, но оттого не менее дорогим другом — тихую беседу, стараясь не отвлекаться на расшалившихся Сохатого и Бродягу.

Ремусу отчаянно необходимо было понять, что конкретно произошло этим летом в маленьком городке под названием Коукворт. Да, он уже получил об этом три письменных отчёта, но вся проблема заключалась в том, что они не складывались в единую картину, а представляли собой три совершенно разные истории. А понять было нужно.

До сих пор любое упоминание их огненноволосой сокурсницы вызывало в Ремусе чувство жгучего стыда. Не сказать, чтобы они с Лили Эванс были так уж близки, но общение с ней для него определённо что-то да значило. Она была умной, доброй, лёгкой на подъём, умела поддержать, даже не зная о всех его трудностях, заряжала своей неиссякаемой энергией, вызывала невольную улыбку и6 насколько он мог судить, была верным товарищем. А ещё не стеснялась обсуждать магловскую литературу. Без сомнений, в Хогвартсе было достаточно ценителей творчества «простецов», но многие, не желая отождествлять себя с немагами, всячески скрывали это увлечение, что Ремусу, если быть честным, казалось глупым.

Что касается Лили, она, будучи маглорождённой — причём маглорождённой смелой, не боящейся быть собой, не отвергающей своё магловское прошлое и не стремящейся изображать из себя кого-то другого, как любили делать некоторые, — такими замашками не страдала. И Ремус искренне наслаждался пусть редкими, но неизменно интересными разговорами с ней о книгах. Вообще Лили обладала настоящим талантом — говорить красиво и интересно. Слушать её было одно удовольствие. Словом, портить с ней отношения определённо не хотелось.

И, как ему казалось, Ремус сделал всё, чтобы этого не произошло, искренне старался отговорить Джеймса от его безумного, составленного человеком и не слышавшем о фундаментальных понятиях, таких как правила этикета и личное пространство. А когда в этом не преуспел — как минимум отказался от поездки лично.

И всё же сомнения — вечный его спутник по жизни — душили. Из рассказов друзей, опять же, было неясно, как отреагировала Лили на этот инцидент. Джеймс прислал восторженное письмо о грандиозном успехе, Сириус написал чуть ли не рассказ, щедро приправленный сарказмом и желчью и дополненный карикатурной иллюстрацией сокрушительного провала. Питер же… Питер был немногословен. Их приятель еле заставлял себя писать школьные эссе, послания его были неизменно коротки, и в целом устную речь он определённо предпочитал письменной. Этим Ремус пользовался прямо сейчас, слушая его историю и заново убеждаясь, что совершенно ничего не понимает. Снова ему казалось, что можно прощаться с почти приятельским общением с сокурсницей. Пит пытался сглаживать острые углы, но слишком очевидно было по его мимике и интонациям, которыми он совершенно не владел, что он намеренно приукрашивает, не желая игнорировать чувства Джеймса, пусть тот и не слышал их разговора, увлеченный теперь уже перешедшей в вербальную стадию дуэль с Бродягой.

И всё же хоронить дружбу с Эванс было ещё рано. В конце концов, Лили же написала ему этим летом, так разве это не хороший знак? Правда, по её письму сложно было сказать что-нибудь определённое. Поздравление с назначением старостой, рассказ о своём таком же успехе… Всё это было в равной степени искренне радостно и отстранённо вежливо.

Что касается пятого участника той пьесы, на его счёт совесть Ремуса практически не грызла. Или, по крайней мере, это он мог игнорировать.

Личных счётов с Северусом Снейпом он не имел, но и особой симпатии к нему не таил. Вообще этот конкретный слизеринец совершенно к общению не располагал. Да и при всём желании сблизиться, появись такое, невзлюбившие того с первого дня Питер, Сириус и Джеймс встали бы непреодолимой преградой к этой возможной дружбе.

Хотя Снейп и был довольно талантливым во многих областях и, вероятно, с ним всегда было бы что обсудить, этот очевидный плюс не способен был перекрыть не менее очевидный его минус — совершенно уродливый характер. Язвительность, высокомерие и отстранённость никого ещё не красили.

Тем более не способствовало развитию чувства вины то, что, по сути, ничего критического между друзьями и их заклятым врагом не произошло. По крайней мере, на этот раз. Сириус и Джеймс, конечно, расписывали всё очень красочно, но, насколько Ремус сумел понять, дело ограничилось разговором. И пусть в народе говорят, что словами можно ранить сильнее, чем оружием, и сам Ремус, с детства оценивший все сомнительные прелести обоих видов боли — физической и душевной, в чём-то даже был согласен, всё равно твёрдо держался своего суждения, что всё в порядке.

Хогвартс-экспресс шёл уже около получаса, когда Сириус и Джеймс, чьи споры в иные дни могли длиться и дольше, наконец приостановили свою словесную дуэль и подключились к их с Питером диалогу. Сам Ремус к тому моменту так и не добился никаких плодотворных результатов, только добавил себе повод для переживаний.

Чтобы хоть как-то разрешить свои сомнения — или запутаться ещё больше, предугадать было попросту невозможно, — он обратился к Джеймсу с давно маячившим вопросом:

— И где та легендарная фотография, описывая которую ты исписал не один лист пергамента?

Тот протянул ему снимок, о котором за последний месяц все уши прожужжал: пусть они и исключительно переписывались, письма Джеймса были такими живыми, что Ремус их скорее слышал, чем читал.

Лили на фотографии выглядела… удивительно счастливой. Интересный, яркий образ запрокинутая в приступе смеха голова, расслабленное лицо. Ремус, наверное, тоже мог бы в неё влюбиться, если бы не дружба с Джеймсом и, главное, не тот факт, что любить ему было катастрофически запрещено. Дружить, по правде говоря, тоже не следовало, с его-то ситуацией, но в этом он уже прокололся.

Нет, его роль — наблюдать и анализировать, впитывать чужие эмоции как губка, раз уж права на свои нет.

Глядя на смеющуюся, выглядящую вполне довольной Лили Эванс, хотелось расслабиться и поверить. Но все же это не было достаточным показателем… Мародёры — в этом плане Ремус себя к ним не причислял, уж весельчаком он точно не был — кого угодно могли рассмешить, это далеко не значило, что отношения между ними сразу становились идеальными. Разве что Снейп умел не поддаваться их чарам. И учителя — с их профессиональной, выработанной годами железобетонной выдержкой.

Ремус вернул фотографию её хозяину, и только слепой не увидел бы, с какой нежностью любовался сейчас смеющейся девушкой Джеймс.

— Сохатый, если ты ещё раз посмотришь на этот снимок, я лично его у тебя вырву и скормлю твоей сове, — лениво протянул Сириус, развалившись на сиденье и закинув ноги на противоположную скамью. — У меня уже глаз дёргается от твоего умильного лица.

— Отвали, Бродяга, — беззлобно огрызнулся Джеймс, но фотографию всё же убрал. — Ты просто завидуешь, что у тебя нет такой девушки.

— У меня их целый список, — фыркнул Сириус, сладко потягиваясь. — И, в отличие от твоей, они хотя бы знают о моём существовании и не шарахаются при виде меня.

— Эванс не шарахается, — вступился Питер, но под взглядом Сириуса тут же стушевался. — Ну, не всегда…

— Хвост прав, — поддержал его Джеймс. — Этим летом был прорыв. Она с нами ужинала! Смеялась! А её мама меня чуть не расцеловала!

— Ну, маму Эванс ты, может, и охмурил, тут не спорю, — Сириус хитро прищурился, — но вот сама Эванс… Ты заметил, как она на тебя смотрела?

— Как?

— Как на придурка, который вломился в её дом без приглашения, а потом полвечера пытался доказать, что он не слюнявый болван. Хотя только и делал, что безмозгло пялился и пускал на неё слюни. Примерно так.

— Да не пялился я! И не смотрела Эванс так! — упрямо заспорил Джеймс. — И она смеялась!

— Над тобой, Сохатый. Над тобой.

Ремус не мог сдержать улыбки. Эта перепалка была такой привычной, такой… нормальной. Именно ради таких моментов он и терпел полнолуния. Ради того, чтобы быть здесь, с ними, слушать эту бесконечную глупую, тёплую болтовню.

— Лунатик, ты же идёшь на это сборище старост? — неожиданно обратился к нему Сириус.

— Иду. — Ремус нехотя поднялся. — Наверное, отправлюсь туда прямо сейчас.

— Значит, Рем, увидишь там Эванс, — многозначительно подмигнул Сириус Джеймсу, — передавай привет от Сохатого. Скажи, что он всё лето о ней грезил и теперь готов сложить к её ногам сердце, весь мир, десяток квоффлов и даже снитч. Но главное, не забудь об основном козыре Сохатого — коллекции магловских батареек. Перед таким Эванс точно не устоит.

— Я не собираю никакие батарейки! — праведно возмутился Джеймс.

— А придётся, — нравоучительно вскинул палец Сириус. — Эванс же маглорождённая, без этого никуда. Батарейки, телевизоры, светофоры — это всё теперь твоя новая реальность. Смирись.

— Ничего ей не передавай! — Отмахнувшись от Сириуса, как от назойливой мухи, взмолился Джеймс к Лунатику. — Только хуже сделаешь.

— Что, совсем ничего не передавать? — уточнил Ремус с лёгкой улыбкой. — Даже привет?

Джеймс замялся, борясь с собой. Сириус закатил глаза к потолку с видом мученика.

— Мордред, дай мне сил терпеть эту идиллию. Лунатик, иди уже. А то опоздаешь, с тебя снимут баллы, и мы с начала года будем в минусе. А у нас каждый балл на счету — они потом все пригодятся, чтобы компенсировать те, что мы обязательно потеряем в этом году.

— Оптимист, — хмыкнул Ремус, поднимаясь. — Ладно, я пошёл. Ведите себя хорошо хотя бы до моего возвращения.

— Ничего не можем обещать! — донеслось ему вслед.

В коридоре было довольно шумно. Из купе, приоткрытых даже на щёлку, звук шёл так, словно там как минимум был устроен рок концерт и стояло соответствующее звуковое оборудование. К слову, из пары купе даже доносились гитарные переборы: некоторые студенты Хогвартса следили за трендами магловского мира, и круг их музыкальных интересов не ограничивался занятиями в школьном хоре. Если он правильно слышал, эти ребята ещё в прошлом году собирались организовать собственный кружок, собирать любительскую группу… Что ж, вероятно, в этом году это и будет устроено. А помогать им в этом будут удостоенные некоторой властью лица. Старосты, например. Среди которых был теперь и он сам.

Неясно было, почему на эту ответственную должность выбрали именно его, игнорируя его непростительный грех, высеченный сотнями шрамов на коже. И не мог Ремус отделаться от мысли, что, не будь его сокурсники такими безалаберными непоседами, в жизни ему не видать было бы значка. А ещё не понимал, почему не выбрали Питера. Да, друг не блистал в учёбе, но всё же Ремус был убеждён, что и он был бы куда достойнее этой роли. Всяко больше него самого. В сто раз больше.

Купе старост располагалось в середине состава, но Ремус ещё собирался кое-куда зайти, прежде чем направиться туда. Ему было почти физически необходимо поговорить со своей будущей напарницей. С Лили. Разобраться, насколько глубока та яма, что он себе вырыл. И понять, существует ли она вообще или является очередной его больной фантазией.

Эванс нашлась в купе, бывшем недалеко от занятого Мародёрами, в компании — слава Мерлину — не Снейпа, а сокурсниц. Дверь в их купе была закрыта, но вольный звонкий девичий щебет, словно там была не тройка пятикурсниц, а стая канареек, не видел в этом никакой преграды — легко пробивался в коридор.

Когда Ремус постучал, птички умолкли. А потом одна из них выглянула из дупла. На пороге стояла Ребекка Оакби. В школьной форме, с крашенными в насыщенный, глубокий алый оттенок волосами и тёмными, почти чёрными глазами цвета грозового неба.

Если Эванс постоянно заявляла о себе, выступала на уроках, не боялась задавать вопросы и всячески себя проявлять, то Ребекка, была себе на уме. Училась хорошо, но не кичилась этим, часто проводила дни в оранжереях Хогвартса, не гнушалась, подобно многим вычурным девицам, факультативов профессора Кеттлберна, но тем не менее достаточно много времени уделяла своей внешности: экспериментировала с причёсками, магловским макияжем, носила мантии специфичных фасонов. А что говорить о цвете волос… Этим, наверное, Оакби ещё больше выделялась на фоне многих студентов Хогвартса. Уже второй год она красилась в этот цвет, и Ремус уже почти забыл старую её версию: вместе со званием брюнетки Ребекка потеряла и свою практически полную невзрачность. Ремус периодически замечал, что ловит её глазами в толпе учеников. Впрочем, наблюдение за людьми было, в какой-то степени, его хобби, так что это не являлось таким уж показателем.

— Привет, — поздоровался Ремус. И поспешил объяснить причину своего появления: — Я за Лили.

— Привет, — мягко улыбнулась ему Ребекка и, развернувшись, села на своё место, оставив его в одиночестве топтаться на пороге, взяв со столика какую-то книгу и, казалось, полностью погружаясь в чтение. — Это к тебе, Лилс, — прокомментировала она уже из-за страниц.

Эванс сидела со второй своей подругой — Марлин — практически в обнимку: Маккиннон собственнически закинула руку ей на плечо — Джеймс бы позавидовал — но, увидев его, быстро высвободилась и поднялась.

— Привет, Ремус! — Она приветливо ему улыбнулась, так что он даже не понял, искреннее это или напускное, и приглашающе указала на место напротив себя: — Садись с нами. Девочки, вы же не против?

Прежде чем те успели хоть что-то ответить, Ремус предупредительно поднял ладони:

— Спасибо за предложение, но, пожалуй, я откажусь. Не хочу вас смущать, да и… — Поняв, что смущается и ведёт себя как болван со словарным запасом как у зубочистки, Ремус решил бросить ходить вокруг да около. — Я, если честно, иду на собрание старост. И подумал… может, пойдём вместе?

— Ой! — Лили вдруг хлопнула себя по лбу. Замахнулась она так, что у Ремуса инстинктивно возникло желание остановить её руку, а судя по тому, как дёрнулись её подруги, такое намерение появилось не у него одного. Как бы то ни было, предпринять никто ничего не успел — даже он со своими звериными рефлексами. — Я забыла!

— Лили, мы никуда не опаздываем, время ещё есть… — попытался он её успокоить, хотя сам чувствовал себя немного выбитым из колеи — такой бурной реакции он точно не ожидал даже от эмоциональной Лили.

— Да не в этом дело! — выдохнула она с досадой. — Я забыла значок на столе в комнате!

— Лилс, успокойся, — закатила глаза Марлин. — Уверена, там таких, как ты, каждый год по пальцам не пересчитаешь…

— Но это же так безответственно! — ругала сама себя Эванс. — А я теперь староста, должна себя хорошо показать, вдруг…

— Вдруг они из-за какого-то значка лишат тебя должности? — фыркнула Маккиннон. — Нет, ну правда? Не разводи сырость, Лилс, серьёзно, к тому же тебя Люпин ждёт.

Как бы ни казались Ремусу грубыми методы Марлин для успокоения друзей, Лили, казалось, помогло. Она отрывисто кивнула и выскользнула в коридор — к нему. И почти понеслась в нужном направлении. Догнав, Ремус придержал её за локоть — как минимум такой способ передвижения по движущемуся поезду в туфлях на пусть невысоком, но каблуке, был не самым безопасным, а как максимум — он хотел поговорить.

— Я дура, дура, дура… — шипела Лили как мантру.

— Нет, ты не дура, — не согласился Ремус. — Серьёзно. Всё в порядке. Ты всегда можешь отправить сову родителям, они тебе всё ведь отправят? Это не трагедия века.

— Но значок!

Ремус, понимая, что все слова сейчас бесполезны, открепил собственный значок со школьного жилета — идентичный с тем, из-за которого сейчас горевала сокурсница, — и вложил его в её ладонь.

— На, возьми.

Лили остановилась как вкопанная.

— Ты что, Ремус! — Она вернула значок ему. — Я не возьму! Это твой!

С помощью простейшего «Джиминио» Ремус сделал дубликацию значка и протянул уже её Эванс.

— Это ещё хуже! А если он в середине собрания исчезнет, это же будет такой позор…

— Тогда я уже не знаю, чем тебе помочь, Лили. — Ремус устало вздохнул. — И копия должна продержаться пару суток как минимум.

Пару секунд Лили непонимающе хлопала на него глазами, потом в них наконец отразилось понимание реальности, и она, издав очередное смущённое «ой», затараторила:

— Прости, Ремус! Я… Я немного перенервничала. Спасибо. Я понимаю, что ты делаешь качественные копии, просто…

— Всё в порядке, — улыбнулся Ремус, прерывая этот бессвязный поток, понимая, что его вновь сразил вечный постэффект общения с Лили Эванс: он даже успел забыть, какие сомнения тяготили его душу, пока он шёл к ней. Почти успел.

Цепляя значок на свою мантию, Эванс каким-то волшебным образом умудрилась проколоть палец, и у Ремуса уже начали закрадываться странные сомнения по поводу того, а не подменили ли девушку на каникулах. Или это на ней так сказалась летняя встреча с его друзьями? Быть честным, он надеялся, что нет.

— Как прошло твоё лето? — спросил Ремус, просто чтобы заполнить возникшую паузу.

— Лето? — всё ещё немного рассеянно переспросила Лили. — Ну… В целом неплохо. Я хорошо отдохнула. Ездила к бабушке, читала… Маме помогала… С сестрой… Неважно. — Она покачала головой, как бы отмахиваясь. Ремус решил не переспрашивать, пусть ему и показалось, что это «неважно», по правде говоря, значило для Лили очень даже много. — На самом деле всё как всегда. Разве что…

Ремус непроизвольно напрягся. Вот оно. То, чего он ждал, и чего, в глубине души, даже боялся.

— Ремус, я очень хотела тебя спросить… Ну… — Лили явно тоже было непросто об этом говорить. И взгляд у неё, когда она к нему повернулась, был какой-то странный — одновременно решительный и неуверенный. — По поводу того вечера… Когда… Когда они приехали.

Он осторожно кивнул, побуждая её продолжать.

— Ты знал, что они собираются? — спросила Лили прямо.

Он мог бы соврать. Мог бы сказать, что нет, не знал, что они действовали за его спиной. Возможно, так было бы безопаснее. Но он не собирался отказываться от своих ошибок, перекладывать всю вину на друзей.

— Знал, — сказал он тихо. — И пытался отговорить. Честно, Лили. Я говорил Джеймсу, что это плохая идея. Но ты же знаешь их… — он развёл руками. — Когда они что-то вбивают себе в голову…

— О, я знаю, — фыркнула Лили. — Я их четыре года терплю. Придурки.

— Они не такие плохие… — попытался смягчить Ремус, хотя в чём-то её и понимал.

— Это я тоже знаю. Просто… Их приезд был очень неожиданным. И, мягко говоря, некстати.

— Насколько ужасно всё прошло? — уточнил он.

— Будто твои друзья тебе ничего не рассказали! — хихикнула Лили.

— Рассказали. И всё же я бы хотел услышать тебя.

Эванс прищурилась, смотря на него с подозрением, хитро улыбнулась.

— Это был лучший день моего лета, — заявила она.

— Что? — опешил Ремус, от удивления даже останавливаясь на месте.

И тут Лили заливисто рассмеялась. Слёзы вновь проступили на её глазах, но на этот раз по совершенно другой причине.

— Видел бы ты себя! Я шучу. Просто ты же наверняка будешь наш разговор пересказывать Поттеру, вот я и подумала, что такой мой ответ был бы интереснее…

— И с каких пор у меня репутация человека, распространяющегося о содержании своих личных бесед направо и налево? — нахмурился Ремус.

— Не направо и налево, а только на ушко Джеймсу Поттеру, — поправила его Лили шутливо. Затем посерьёзнела. — Ладно, прости. Я, наверное, перегнула.

С минуту они шли в тишине. И Ремус осмелился повторить свой вопрос:

— Так всё же?..

— Это был… странный вечер. Неплохой, но странный. Мама была просто счастлива, Петунья… ну, Петунья есть Петунья. А они… — Она покачала головой. — Они вели себя почти вежливо. Кроме того, что вломились без приглашения, разумеется.

— Это уже достижение, — облегчённо выдохнув — он ожидал худшего, — заметил Ремус.

— Для Поттера и Блэка — определённо. Особенно для Поттера.

— Он старается. Джеймс… Просто не всегда умеет выражать свои чувства. Но старается.

— Свои чувства? — Лили вскинула бровь.

Ремус прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего.

— Ну да, — ответил он малозначащей репликой и, чтобы не зацикливать внимание собеседницы на этом, сменил тему: — Волнуешься перед предстоящим годом?

— Ты про СОВ?

— В большей степени про назначение, — он пальцем указал на свой значок.

— О… Не знаю. Да, наверное. Хотя я так извелась, пока ждала писем из Хогвартса, что у меня уже просто сил нет об этом переживать. И не только сама извелась — ещё и Сева извела. Я знаю, он меня уже, наверное, убить был готов, когда сова наконец прилетела.

Она улыбнулась каким-то своим воспоминаниям.

— Но он же тоже рад за тебя? — Ремус не очень понимал, как устроена дружба между Эванс и Снейпом, они казались ему, как и многим другим, слишком разными, чтобы так близко общаться. И ему было интересно.

— Конечно! Вернее… Да. Думаю, да… Наверное… — Она шумно выдохнула. — Не знаю. Всё как-то не так. Он в последнее время сам не свой… — Лили подняла на него глаза и, видимо, осознав, с кем говорит, и этому осознанию явно не обрадовавшись, поспешила замять тему: — Неважно. У каждого свои тараканы. А твоё лето как прошло?

Снова Ремусу показалось, что этим «неважно» Лили просто прикрывается. И снова он не собирался вести допрос.

— Достаточно хорошо. — Он пожал плечами. — Много времени проводил с родителями.

— Это да, в Хогвартсе всегда быстро начинаешь по ним скучать, — согласилась Лили.

— А так — читал в основном, — продолжил Ремус. — Мама нашла на распродаже с десяток магловских детективов. Довольно занятные, если честно.

— О, это те, где в конце убийца всегда тот, кого меньше всего подозреваешь? — оживилась Лили. — Обожаю такие! Помню, мы с Севом одно лето зачитывались, а потом он полгода во всём видел теории заговора. Хотя… он до сих пор видит.

— Снейп увлекается магловской художественной литературой? — искренне удивился Ремус. Он часто видел вышеупомянутого слизеринца с книгой, но, насколько успел понять, тот являлся человеком, искренне влюблённым в учёбу.

— Раньше увлекался, — улыбнулась Лили, но взгляд её погрустнел.

Чтобы отвлечься и отвлечь её, Ремус завёл лёгкую беседу о прочитанных книгах, и пока они с Эванс дошли до купе старост, даже успели договориться обменяться.

Их появление в расширенном чарами, но всё равно недостаточно большом для предполагаемого количества людей — двадцать четыре старосты и несколько профессоров, хотя сейчас из них на месте была примерно половина — не осталось незамеченным.

Довольно молодая, одетая в броскую мантию на манер «а-ля Дамблдор» профессор, преподающая, кажется, нумерологию, Ремус, как бесспорный гуманитарий, этот предмет не изучал, поэтому мог путать, — поднялась с места и подозвала их к себе характерным движением указательного пальца. Что-то подсказывало новоиспечённому старосте, что этот жест ему ещё предстоит запомнить.

— А вот и наше новое поколение гриффиндорцев, — проворковала она голосом, который явно должен был звучать приветливо, но на деле напоминал скрежет вилки по стеклу. — Проходите, присаживайтесь вот сюда.

Ремус синхронно со своей напарницей опустился на небольшой диванчик напротив преподавательницы. А пока та отвлеклась на двух подошедших к ней пуффендуйцев, решил обменяться парой фраз с Лили.

— Ты ведь у неё учишься? — шепотом поинтересовался он, желая больше узнать о ранее не интересовавшей его профессоре, с которой, похоже, придётся контактировать в этом году.

— Да, она ведёт у нас нумерологию. Профессор Косекансус. Сев постоянно ворчит, что её взяли на работу только из-за подходящей фамилии, а общественная жизнь школы интересует её в разы больше профильного предмета. — Лили озорно улыбнулась. — И знаешь… я в чём-то даже с ним согласна. Только ему об этом знать не обязательно.

Вскоре Ремус, конечно, не получил подтверждения некомпетентности профессора Косекансус, но как минимум был солидарен с Северусом Снейпом в одном из его суждений: та явно питала страсть к управлению людьми и общественной деятельности.

Пока пуффендуйцы получали ценные указания, Ремус отметил, насколько разговоры в купе притихли, стоило им войти, а также не мог не обратить внимание на десяток пар глаз, с интересом их буравивших. Старосты. Цвет школы. Элита, мать её.

— Итак, — обернулась к ним профессор, отстрелявшись от пуффендуйцев или, скорее, этих несчастных расстреляв: своими замечаниями она буквально в пух и прах разнесла начатую ими работу, — позвольте представиться: профессор Прима Косекансус, куратор старост. Для вас, молодые люди, этот год станет особенным. Вы теперь не просто ученики, вы — лицо и голос своих факультетов. От вашей ответственности, вашего такта, вашего умения находить общий язык с самыми разными людьми будет зависеть не только дисциплина, но и атмосфера в школе в целом.

Ремус кивнул, изображая глубокую заинтересованность в словах профессора, которые пока что, если честно, казались ему не более чем бесполезной высокопарной чушью. И краем глаза отметил, что у Лили на лице застыло то же выражение, что, вероятно, украшало и его физиономию — вежливое, сосредоточенное, но в каких-то не поддающихся описанию мелочах, которые скорее угадывались, чем виделись на самом деле, буквально читалось, что и она пока что относится к происходящему скептически.

Профессор Косекансус продолжала вещать. Речь её была чёткой, но её содержание достигало сознания Ремуса урывками: долг, честь, пример для младших, недопустимость фаворитизма, строгое, но справедливое отношение к нарушителям, еженедельные отчёты, собрания по субботам после ужина, особая ответственность перед директором… Ремусу уже начинало казаться, что он сейчас собирается добровольно записаться на каторгу.

Не меньше собственных неуместных ассоциаций отвлекало наблюдение того, как его будущая напарница механически кивает в такт словам. Несложно было догадаться, что мыслями Лили сейчас была где-то недосягаемо далеко — может, в купе с подругами; возможно, вспоминала очередную историю с участием Снейпа; вероятно, думала о сестре, о которой почему-то в этом году не горела особым желанием разговаривать. А ещё была вероятность, что Эванс сейчас вновь предавалась самобичеванию: об этом свидетельствовали непривычно сведённые к переносице брови.

Ремус понял, что совершенно не слушает нового куратора, а вместо того упорно анализирует мимику сокурсницы, лишь тогда, когда профессор перешла к заключительной части своей проповеди.

— …Поэтому я жду от вас не просто исполнительности, но инициативы. Если видите проблему — не ждите, пока она разрастётся, решайте сразу. Если сомневаетесь — приходите ко мне или прямо к директору. Помните: вы — опора школы. На вас равняются.

На этих словах Ремус невольно вспомнил розыгрыш, который Сириус и Джеймс провернули над уже бывшим старостой школы в прошлом году, и не сдержал тихого смешка. Вернее, он надеялся, что достаточно тихого, чтобы оставаться незаметным.

— Вы что-то хотели? — прервав свою речь, обратилась к нему профессор.

— Простите? — спросил Ремус, хотя прекрасно понимал, почему на него обратили внимание.

— Мне показалось, что вы кашлянули, Люпин.

— Вам показалось. — Ремус постарался смягчить неприятную ситуацию улыбкой.

Неясно, удалось ему это или нет, но, по крайней мере, профессор продолжила:

— Теперь предлагаю вам познакомиться поближе. Старосты старших курсов с удовольствием ответят на ваши вопросы и поделятся опытом. И помните: мы все одна команда.

Ремус поспешил воспользоваться возможностью покинуть диван. Да, сегодня он был ужасно неусидчив. Думать о том, что такие страдания будет приносить каждое собрание, Ремусу не хотелось.

Они с Лили, молчаливо солидарные в своём решении, поздоровались со знакомыми старостами и прибились к небольшой группе ребят с разных факультетов, кроме разве что Слизерина. Но вскоре к ним подошёл и их представитель.

Эван Розье, их сокурсник, целенаправленно обратился именно к ним.

— Эванс, Люпин, — приветливо улыбнулся он, — поздравляю с назначением.

Ремус мало что мог сказать про стоящего перед ним парня. С Розье он практически не контактировал за все эти годы, но при наблюдении со стороны тот оставлял приятное впечатление. Показывал себя на уроках способным, но не зазнавшимся, а старательным и вежливым студентом. А ещё нельзя было упускать из виду тот факт, что Розье, будучи учащимся на Слизерине наследником богатого и древнего рода, сейчас не гнушался поздравить их, а в особенности Эванс, пусть их родословные и не были столь безупречны. Ремус не знал, с каких пор банальное проявление вежливости вне зависимости от каких-либо качеств человека, к которому эта вежливость проявляется, вызывает в нём уважение, и, по правде, даже мысль об этом была ему несколько противна.

— Спасибо, — улыбнулась слизеринцу Лили. — Я тоже тебя поздравляю.

— Благодарю, Эванс, — Розье, словно следуя какому-то правилу этикета, прижал ладонь к груди в жесте глубочайшего почтения и выполнил лёгкий поклон.

— Эван! — позвал Розье староста шестого курса Слизерина, Ремус не сумел вспомнить его имя. — Джулиану нужно с тобой кое-что согласовать!

Ремус отметил, как рефлекторно повернулась Лили, очевидно решив, что звали её. Наблюдательный Розье также не упустил этого из виду. Мягко, распологающе — снисходительно, но не обидно — снова улыбнувшись Лили, он обратился к звавшему:

— Джулиан, я сейчас подойду. И прошу, давай здесь по фамилии. А то… — Розье чуть повернул голову снова к ним с Лили, — путаница создаётся. Прошу меня простить.

С этими словами он чуть заметно галантно поклонился им, отделился от их небольшой группки и отошёл к столу, за которым по какому-то негласному правилу располагались одни слизеринцы, и, готовый внимательно слушать новоназначенного старосту школы, опустился рядом со своей сокурсницей — Аспазией Блэквуд. Та прошипела Розье на ухо что-то явно осуждающее и одновременно уничижительное по отношению к Лили — Ремус скорее прочитал по губам, чем услышал характерное «грязнокровка». Благо сама Лили уже увлеклась разговором с Арнольдом Стэффенсоном, старостой седьмого курса Когтеврана, и ничего не услышала.

Поняв, что вновь слишком увлёкся наблюдением за окружающими, Ремус заставил себя вернуться к реальности. Слишком много взглядов было устремлено на Лили, слишком много слов произносилось шёпотом.

Он решил, что будет внимательнее. И начал активно вникать в свои обязанности. В его планы определённо не входило взваливать всё на плечи одной Эванс.