Дачная жизнь (гет)

Футбол Мартусе понравился, она быстро заразилась всеобщим радостным азартом, в отличие от Августы Генриховны, которая больше наблюдала за мужчинами, чем за происходящим на поле. Вокруг все болели за сборную Чехословакии, которая лучше сыграла в отборочных матчах. Но Мартуся отборочные не смотрела, поэтому ей было в общем-то всё равно, за кого болеть. Когда на последней минуте второго тайма чехи забили третий гол, ей даже стало жалко кубинцев, и ликовать, глядя на плачущих кубинских болельщиков, не получалось⁽¹⁾.

Потом они всей компанией шли по улицам в шумной празднично одетой толпе, как будто в демонстрации участвовали, вот только было это людское море непривычно плотным, взбудораженным, многоголосым и многоязычным, что казалось странным и неуютным. Мартуся даже взяла Платона не под руку, а за руку, как будто боялась потеряться. Стало ясно, что Риммочка была права, когда три дня назад окончательно отказалась идти с ними на футбол. Дядя Володя, конечно, поуговаривал её для порядка, но потом, судя по всему, вздохнул с облегчением, и Мартуся только сейчас поняла почему.

Накануне дядя Володя с Яковом Платоновичем вместе отдежурили сутки, и домой с дачи Мартусю с Риммочкой привёз Платон. Сегодня все были свободны и намеревались вместе посидеть у Штольманов, закрыть дачный сезон. Время в Комарово пролетело стремительно, счастливым вихрем, но Мартуся не огорчалась из-за того, что всё закончилось. Впереди был Крым, а потом и свадьба, новая жизнь. Настоящая, не имеющая ничего общего с кошмарным маревом, в которое она заглянула весной.

Она же совсем не хотела думать об этом, но мысли, как Риммочкины духи, явились вопреки её желаниям. Сердце скакнуло неправильно, куда-то вбок и, наверное, она сжала руку Платона слишком сильно, так что он притормозил и заглянул ей в глаза. Взгляд был обеспокоенный и тёплый, дрогнула левая бровь, потом губы. Она знала его лицо, кажется, лучше своего собственного, и любила — как же она всё в нём любила! Старшие ушли вперёд, толпа обтекала Марту с Платоном, как какой-то валун, а они как будто оказались вдвоём. С ними такое бывало: неважно, что вокруг и сколько людей рядом, а они вдруг раз — и отдельно от всех. В таких случаях можно было особенно уютно молчать, а можно всё что угодно сказать, какую-нибудь чудесную запоминающуюся нелепость или, наоборот, что-то важное, на что прежде не хватало смелости. Вот и сейчас Платон наклонился к ней и спросил прямо в ухо:

— На плече поедешь?

Мартуся только глазами захлопала от удивления. Но он указал вперёд, где на плечах у своего отца плыл над людским потоком белобрысый вихрастый мальчишка, в яркой футболке с олимпийским Мишкой и красным шариком в руках. Тогда она посмотрела вниз, на свои чудесные салатовые брючки, сшитые Риммочкой перед началом летнего сезона вместе с той самой пижамой. При воспоминании о пижаме она, конечно же, покраснела, а потом набрала воздуха в лёгкие и... кивнула. А потом взлетела.

Марта сновала между кухней и большой комнатой, помогая Августе накрывать на стол, только и мелькал пушистый кончик роскошной косы. Володя пошёл за Риммой, а Штольман ещё собирался кое-что сделать по работе, но засмотрелся на будущую невестку. Он хорошо понимал сына, не чаявшего в девушке души: Марта не была красавицей, но излучала совершенно неотразимое, безбрежное обаяние открытой, щедрой и светлой души, действующее на любого мало-мальски нормального человека. "Оружие страшной силы", — говорил Володя, и ещё: "Чем больше смотришь, тем больше нравится". Именно так и обстояло дело, Платон после трёх лет знакомства насмотрелся уже до обожания, а чуть не потеряв её весной, внезапно и страшно, предпочитал больше вообще никуда не отпускать. Ещё и в этом смысле дача была хорошим решением, и жаль, что это уже в прошлом.

Пока он размышлял, стол заполнился всяческими вкусностями, а Мартуся неправильно поняла его пристальный взгляд и стала, пробегая мимо, угощать его лакомыми кусочками. Штольмана изрядно позабавило это "кормление хищников", но он и правда уже с нетерпением ждал обеда. Благо, за стол сели, едва пришли Володя с Риммой со своим кулинарным вкладом.

— Прямо царский пир, — сказал с удовольствием Володя, усаживаясь. — И это правильно, потому что я проголодался так, будто сам за мячом бегал...

— Ода разносолам будет? — поинтересовалась Римма.

— Как ода? — деланно удивился Володя. — Ты же детектив хотела?

— Опять детектив? — вздохнула Августа.

— Ну, надо же это запутанное дело закрыть, — отозвалась Римма слегка виновато.

— Не такое уж оно и запутанное, — ответил Яков задумчиво. — Если бы не этот маскарад, самое обычное было бы дело. А так, конечно, первый такой случай в нашей практике, чтобы грабитель и убийца женщину изображал.

— Он по-прежнему молчит? — спросила Римма.

— Ничего подобного, — скривился Володя. — Он на допросах вовсю Раскольникова из себя изображает, требует отправить его статью "О преступлении" в газету "Еженедельная речь" и соглашается говорить только с Порфирием Петровичем, а нас, не имеющих отношения к классической литературе, надменно презирает⁽²⁾. Устали мы от него, сил нет.

— Но ведь ты говорил, что его признали вменяемым? — уточнила у Штольмана Августа.

— Потому и признали, что он слишком хороший актёр, — ответил Яков. — В Доме художественной самодеятельности о его талантах были самого высокого мнения, как и в двух Народных театрах, где ему пришлось работать. Все, с кем нам довелось поговорить, считали Изварина тяжёлым и неприятным человеком, но превосходным драматическим артистом широкого амплуа.

— А откуда он... такой взялся? — тихо спросила Мартуся.

— Роман Изварин, тридцать четыре года, уроженец Зеленогорска, тогда ещё Териоки⁽³⁾. Мать его умерла, когда ему было пять лет, и вскоре отец женился во второй раз на своей одинокой подруге детства, которую он, похоже, именно ради сына привёз со Ставрополья. Мальчик женщину сразу принял в штыки, но взрослые понадеялись, что это пройдёт. Не прошло, со временем стало только хуже.

— Ага, — подхватил Володя, — мачеху пацан выживал целенаправленно, с недетским упорством. В шесть лет чуть дом не поджёг, в семь кастрюлю с борщом на неё перевернул, хорошо, борщ уже остывать начал, в восемь её приехавшую в гости племянницу шилом поранил. Соседка, что от Извариных через дорогу жила, рассказала, что Елена Изварина, намучившись с ним, дважды пыталась уехать. Муж отговорил, потому что между собой у них всё было хорошо, только с мальчишкой никак не налаживалось, мачеха его называла "наше исчадушко". Просто когда Роман в школу пошёл, у него там появились другие враги, и домашнее противостояние поутихло. Он и с учительницей младших классов воевал — изрезанная куртка, изгаженная замшевая сумка, кнопки на стул, а в пятнадцать лет в приступе ярости он действительно разгромил кабинет биологии и набросился с молотком на свою классную руководительницу и завхоза. В результате, как и предполагал Яков, он на три года попал в Архангельскую воспитательно-трудовую колонию общего режима. Там ему, похоже, понравилось, во всяком случае, он окончил восьмилетку, стал передовиком швейного производства, получил профессию раскройщика и — кто бы мог подумать? — проявил себя в местной самодеятельности, да так, что его начальник колонии сразу вспомнил, хотя уже шестнадцать лет прошло.

После колонии он домой не вернулся, остался в Архангельске, работал на швейной фабрике и с удивительным упорством пытался устроиться в местный драмтеатр. С его подноготной и без образования в труппу его не взяли, но он просочился шить костюмы и помогать с декорациями. Всё свободное время в театре проводил, жил там практически, все репетиции смотрел, все роли наизусть знал. Последнее выяснилось, когда он внезапно вызвался подменить кого-то заболевшего на репетиции.

— А как же его отец? — спросила Мартуся.

— Он несколько раз приезжал к сыну, — ответил ей Яков Платонович, — звал его домой, но тот долгое время отказывался наотрез, вернулся только в семьдесят четвёртом, через полгода после гибели мачехи.

— Гибели? — уточнил Платон.

— Да, — ответил сыну Штольман, — её сбила машина поздно вечером, когда она возвращалась домой со смены, практически на глазах у вышедшего её встречать мужа. Был гололёд, эксперты сделали заключение, что машину занесло, но водитель скрылся с места происшествия. Изварина-старшего ослепило фарами, а потом он метнулся к отброшенной в сугроб жене, так что приехавшим оперативникам он точно ни модель "Москвича", ни тем более его цвет назвать не смог, поэтому они сначала даже его самого взяли в разработку. Подозрения с него вскоре сняли за несостоятельностью, но ни водителя, ни машину тогда так и не нашли.

— Пап, вы считаете, что Роман Изварин и к смерти своей мачехи имеет отношение?

— Этого мы не знаем, подозрений на его счёт тогда не возникло. Я поговорил со следователем, там работали толковые ребята, Изварина-младшего они допросили и его алиби в Архангельске вроде бы проверили. Не могу сказать, что мне это нравится, но в этом направлении расследования зашло в тупик, а сам Изварин, конечно, не скажет...

— И Елена не говорит, — вздохнула Римма. — Я пыталась спросить, но она не приходит больше. Ей это не нужно, она хотела спасти мужу жизнь и спасла, остальное ей уже безразлично.

— В кои-то веки благоразумный дух попался, — проворчал Володя. — Роману Изварину и так расстрел светит. А вот каково его отцу было бы узнать, что его сынуля ещё и мачеху свою угробил? Он и так совсем раздавлен этой историей, не знаю, как жить теперь с этим будет. Жалко мужика, он вообще хотел, чтобы мы его посадили, еле убедили не наговаривать на себя.

Штольман кивнул.

— Да, его вина, если она есть, точно не в юрисдикции советского суда. Это будет решаться в других инстанциях... А вот его сыну по уже доказанному составу действительно грозит высшая мера наказания.

— А как он своих жертв выбирал? — спросил Платон.

— По-видимому, в театре, по крайней мере, это единственная связь, которую мы нащупали между ним и его жертвами. В Ленинграде Изварин, в отличие от Архангельска, не пытался устроиться в профессиональные театры, а сразу решил пойти по самодеятельной линии и тут имел успех. Почти сразу его взяли в Народный ТЮЗ при ДК на Выборгской стороне, а потом в Народный драмтеатр при ДК имени Кирова. Там он и развернулся, можно сказать, стал звездой. Выступал на разных сценах, свёл знакомства с заведующей репертуарного отдела Дома художественной самодеятельности, с действующими актёрами БДТ, шефствовавшими над его коллективом. Постепенно стал своим человеком в БДТ, зачастил на спектакли и репетиции, опять же продемонстрировал талант костюмера. Роднина с дочерью и зятем за две недели до убийства были в БДТ, а Можаева и Зотова незадолго до нападений — в театре Ленсовета, где Изварина тоже хорошо знали и где он ещё и с гардеробщиком в последние полгода отношения свёл, что на него было не слишком похоже. При этом у Можаевой и Зотовой были дорогие, привлекающие внимание шубы и шапки. Да, кстати, и таксист Минаев того самого пассажира с портфелем взял на Набережной Фонтанки неподалёку от БДТ. Правда, опознать Изварина он не смог, сетовал, что не в состоянии упомнить всех пассажиров, но это уже не имело решающего значения.

— Я не понимаю, зачем он так... — вздохнула расстроенно Мартуся. — Ведь талант был и роли и всё успешно шло... Зачем?!

— Видимо, не только успеха, но и благосостояния хотелось. А может, успех не тот был, не те софиты светили, — криво усмехнулся Штольман, — а большее оказалось недостижимо. Как уже многие до него счёл других "тварями дрожащими", а самого себя — вправе взять то, что ему судьба недодала. Недаром так убедительно Раскольникова сыграл.

— Хватит уже о нём, — сказала Августа почти сердито. — Разве мы для этого собрались?

— Много чести, — фыркнул Володя. — Так, дорогие мои друзья-родственники, предлагаю выпить. С дачной жизнью мы с вами распрощались не без сожаления, но особо расстраиваться не будем, потому как некогда. К тому же, Людмила Петровна, когда я ей сегодня ключи от дома отвёз, сказала, что если захотим, то всегда добро пожаловать. Но я потом домой ехал и думал, что дело, конечно же, не в даче, не в соснах с белками и самоваре с сапогом, а в том, что надо держаться вместе. Потому что когда мы вместе, то и преступников поймаем, и духов приструним, и детей с внуками вырастим, и сказку былью сделаем. Будем здоровы!

1) В четвертьфинале олимпийского турнира по футболу, состоявшегося 27 июля 1980 года в Ленинграде на стадионе им. Кирова сборная ЧССР играла против сборной Кубы и разгромила её со счётом 3:0. А уже 2 августа это сборная стала олимпийским чемпионом.

Вернуться к тексту

2) В романе "Преступление и наказание" Родион Раскольников относит свою статью "О преступлении" в газету "Еженедельная речь", но газета закрывается и статья выходит в газете "Периодическая речь", где её и читает следователь Порфирий Петрович (фамилии у следователя в романе нет).

Вернуться к тексту

3) Те́рийо́ки, Терио́ки (от фин. Terijoki — Смоляная река) — старое название города Зеленогорска, сегодня это внутригородское муниципальное образование в составе Курортного района Санкт-Петербурга.

Вернуться к тексту