Письма мистеру Оккамию (гет)

Вполне определенная вилла на Лазурном берегу

Ницца, Франция

Сентябрь 20, 2003

Уважаемый мистер Оккамий,

Дорогой Люциус,

Несмотря на то, что ты прекрасно знаешь, откуда я пишу, не могу отказать себе в небольшом хулиганстве — в конце концов ты дурил меня три года!

Три года, Люциус Малфой! Смотрел, как я выставляю себя полной идиоткой, и молчал! И я хороша — нужно было сложить картину гораздо раньше, но ведь хотелось верить… не в лучшее, конечно, но ведь бывают чудеса навроде настоящих французских меценатов? И да, я вполне осознаю, что у Малфоев французские корни, помню, что до Первой магической ты проводил больше времени здесь, чем где-либо еще (не считая Хогвартса). Это все не считается.

Так странно: ощущать одновременно такую всепоглощающую ярость (из-за твоих манипуляций, из-за принятых идиотских решений, из-за потерянного времени) и в то же время такую невыносимую нежность. Помнить былое и замечать новые черты. Следить кончиками пальцев угловатости собственных писем. Я понимаю, почему ты молчал, правда понимаю — никто из нас не был готов принять очевидное до вчерашнего дня, и я рада, что месье Эрвье все же послал ту записку и попросил приехать.

Я рада, что он в каком-то смысле стал причиной нашего общения — ведь явно не тебе принадлежала идея вскрыть хотя бы одно из первых писем? — и что продолжал исподтишка наблюдать за всеми взлетами и падениями, не вмешиваясь, но позволяя прийти к нужному состоянию самим. Я очень благодарна Минерве за ее терпение и желание дать тебе второй шанс. Она ведь едва не начала меня отговаривать, знаешь? И все же смогла в глубине души поверить, что в каждом есть свет.

Помнишь, в июле я спрашивала, что бы ты хотел изменить в своей жизни, о каких решениях сожалеешь? Ты тогда ответил, что когда-то мечтал заполучить маховик и не дать отцу поехать на драконьи бега, не подставлять предплечье под метку, больше времени проводить с сосредоточенной на саде матерью, не появляться на кладбище в Литл-Хэнглтоне… А потом добавил, что мы — результат наших решений, и пусть не все из них были хорошими или даже разумными, без них мы не стали бы собой. Кажется, я только сейчас почувствовала это — не головой, а сердцем.

Цепляться за прошлое сладко из-за предсказуемости: ты все уже знаешь, и это дает иллюзию мнимой безопасности, даже если за спиной ничего по-настоящему безопасного не было. Ты не ошибешься, не упадешь, потому что все это уже случилось, потому что впереди нет ничего, если ты не хочешь смотреть. Но блуждание в этих потемках едва ли можно назвать жизнью — той, в которой существует что-то помимо боли, злости и скорби. Отпустить их и выйти на свет трудно, еще труднее принять свою неидеальность, невсемогущесть, но… я будто бы хочу попытаться.

Все время обучения в Хогвартсе меня вело вперед ощущение инаковости, неуместности, ненужности. Не сказать, что оно исчезло, когда я подружилась с Гарри и Роном или когда началась война, — все были на счету, да и мы не особенно обсуждали с ребятами такие экзистенциальные вещи, особенно когда за спиной постоянно маячила опасность. Но после стало совсем невыносимо: у каждого своя жизнь, свои мысли, свои пути, никак не пересекающиеся с намеченной мной дорогой. А я… я оглядывалась. Смотрела и думала, почему так, почему за столько лет получила право зваться своей и при этом все равно оказалась на обочине. В академии не стало легче, а после истории с родителями… Наверное, это была последняя удерживающая ниточка. И сейчас я понимаю, что в тот момент не осталась в одиночестве между обычным и волшебным мирами, что ты уже тогда принял меня, что помог подняться с колен, что… дал дом? Дом, о котором я не могла и помыслить, предположить даже в самых смелых фантазиях. Я… я разочаровала тебя (не могла не), не оправдала ожиданий, подвела, ты больше не мог извлечь выгоды из этого сотрудничества, но не отказался, не отстранился, нашел в себе стержень и желание жить дальше, и это… это восхищает, Люциус.

Казалось бы, обычно люди, приобретая опыт, становятся более осторожными, придумывают ограничения, живут с вечной оглядкой, но твоя жажда нового, жажда чувствовать — и не просто чувствовать, наслаждаться — она заражает, она заставляет задуматься, все ли на самом деле так сложно, как рисует тебе воспаленное войной и прошлыми ошибками сознание. И оказывается, что все только в голове: все «нельзя», все «да, но», все «неприлично» и «не получится». Это всё для трусов, а я никогда не была трусихой.

И если уж смотреть правде в глаза, пора признаться: я люблю тебя, Люциус Малфой. Полюбила как новообретенную семью в скупых редких строчках, как пример невероятной преданности, как остроумного и невероятно мудрого собеседника, как мужчину, который знает, чего хочет от жизни и как этого добиться. Даже если желаемое — одна новоиспеченная целительница-менталистка.

Ты найдешь это письмо уже утром, но, прошу, дай мне немного времени подбить долги перед прошлым. Я хочу перевернуть страницу уже по-настоящему. И обязательно вернусь. Даже не через два месяца, честно-честно.

Люблю,

Твоя Меркурия Гермиона Грейнджер

Примечания:

А те, кто читал оригинал, знали, что обязательно будет еще!

Вот теперь точно все, финал: и логический, и для ретеллинга. Я долго думала, нужно ли вообще публиковать эту часть, тем более что Велена, как истинный демон на левом плече, убеждала, что вот сейчас нормально, оставь открытый, пусть живут, но ангел на правом плече сказал "хочу ХЭ" и больно пнул по коленке. Это максимум хорошего финала, на который я способна, и он все равно попахивает намеренной недосказанностью. Надеюсь, вы не слишком точите на меня зуб после такого перфоманса!

Спасибо, что были рядом все это время, поддерживали в комментах тут и под главами, кидали монетки, дарили кубки, рекламировали друзьям, делали визуал и чистили огрехи — без вас я бы, скорее всего, не сдюжила дописать даже этот не слишком большой макси. Ощущение плеча, конечно, абсолютно святое, и надеюсь, что с ним и ЛМР найдутся силы воскресить.