Против течения времени (гет)

Оказавшись в пустом купе, Северус первым делом захлопнул дверь и наложил на неё путаную вязь сложнейших запирающих чар, не думая о том, каким образом собирается их позже снимать, и вообще сомневаясь, что станет этим заниматься. Северус понимал, что подобные методы лелеяния хотя бы призрака личного пространства, пусть о подобных понятиях ни хогвартские студенты, ни профессора и не слыхали, были чрезмерны: он уже сейчас, после парочки тёмных заклятий, чувствовал себя выжатым как лимон. Впрочем, за это лето он настолько привык к состоянию полного изнеможения, что даже научился себя в такие моменты пересиливать.

И хотя он прекрасно осознавал мелочность своих поступков, всё равно не мог отказать себе в удовольствии продолжать их совершать.

Сегодня ему совершенно не хотелось никого видеть. Такое состояние не было для него таким уж диким, но в сегодняшнее «никого» входила даже Лили. К тому же они покинули Коукворт, где были практически всё время предоставлены друг другу. Хотя… он в этом году был предоставлен ещё и Краудену в качестве собачки на побегушках, поэтому времени вместе с подругой они провели не так много. Нет, теперь они были в Хогвартсе. Уже сейчас в Хогвартсе, хотя до замка оставалось около двухсот миль. Тут у Лили были подружки, а с этого года ещё и сомнительные в своей прелести, сколь оптимистично она бы на них ни смотрела, обязанности старосты. В общем, единственный человек, с пребыванием которого в непосредственной близости от себя Северус ещё мог бы смириться, сейчас был безнадёжно занят, и, вероятно, вариант ехать вместе с ним даже не рассматривал, так что не было ничего такого уж неуместного в его запирании на все существующие замки, созданные собственноручно в том числе.

Если в прошлую свою поездку Северус даже готов был оставить дверь для Мародёров чуть ли не приоткрытой, то сейчас такой вариант рассматривать было бы как минимум небезопасно. Для них, разумеется: Северус сейчас очень миролюбиво заботился о состоянии своих врагов. Зародившаяся летом злоба на них пока не нашла выхода, тлела в груди, а если учитывать, каким разгорячённым он был сейчас, пусть и не по вине гриффиндурков, та вполне могла перерасти в пожар. И расхлёбывать его последствия Северусу совершенно не улыбалось. Так что он старался избежать даже появления пламени, обещавшего, возможно, уничтожить всё: и парочку купе, и десяток жизней, включая его собственную.

И если на последнюю жертву дома Северус был действительно готов пойти, то здесь — нет. Он ненавидел Мародёров всей своей душой, но это не шло ни в какое сравнение с теми чувствами, что вызывал в нём отец, пусть Северус вечно убеждал самого себя в том, что ему совершенно плевать на этого урода. И если ненависть к Мародёрам и родимому папаше были несоизмеримы, то эмоции, вызываемые в нём матерью, не сдавались под натиском ни одной из известных ему систем мер. Ему одновременно хотелось причинить ей сильнейшую боль — такую же, что она причиняла ему самому каждым своим словом, каждым жестом, — и в то же время внутри рождалась чуждая, несвойственная, неподходящая ему совершенно бесконтрольная нежность: больше на свете он желал укутать её в кокон, как какой-нибудь акромантул. В кокон, в котором она бы была в полной, нерушимой безопасности, в абсолютной недосягаемости для любых несчастий. И ничего из этого он так и не делал, бросая её в Паучьем тупике. С другим акромантулом, который своей паутиной мог разве что придушить.

Может, и не так уж врал он Лили сегодня утром, заявляя, будто не хочет уезжать? Ведь и вправду… Всё, чего он хотел, — похоронить папашу заживо, а потом станцевать на его могиле чечётку; в данном случае он, может быть, и изменил бы своему резко отрицательному отношению к танцам. В Хогвартсе реализации этого замысла не способствовало ровным счётом ничто. И такая ситуация Северуса, мягко говоря, не устраивала.

С самого детства он имел сомнительное удовольствие наблюдать стычки родителей. Каждое лето — этот год, естественно, не стал исключением — видел отца — эту жирную свинью, несомненно росшую на убой, — вновь нажравшимся в хлам и храпящим на диване. А вот с пьяным, но пребывающим в активной фазе папашей Северус не пересекался уже пару лет. Отвык.

Объяснение, почему в этот раз видеть не только последствия родительских скандалов, но и их самих в реальном времени было так тяжело, заключалось далеко не только в этом сомнительном «отвык».

В детстве он смотрел на родителей из какого-нибудь угла, сжавшись там от ужаса в едва различимый, слишком никчёмный по своим размерам и сути комочек, моля всех известных ему богов уже не об избавлении от гнёта, понимая всю тщетность таких просьб, а самозабвенно хныча о том, как бы не прилетело лично ему. А если не глядел на происходящее собственными глазами, то сидел запершись в комнате, прижавшись ухом к двери, обливаясь слезами, вздрагивая от каждого доносящегося с первого этажа сдавленного стона и вскрика, практически умирая от рисуемых жестокой фантазией картин.

Маленькая бесхарактерная сопля. Если своё право на существование его отец безнадёжно пропил, то сам Северус его, наверное, и не заслужил. Бесполезная жалкая тень. Настоящий Нюниус. Если смотреть с такой стороны, то он даже мог принять придуманное ему врагами прозвище.

Сейчас же, владея магией если не в совершенстве, то хотя бы на уровне, достаточном, чтобы уметь за себя постоять, Северус не мог смириться с бездействием. С него хватит. Он не желал снова становиться беспомощной тряпкой, о которую его отец с радостью вытрет ноги. Не желал возвращаться в детство, но в тот вечер, последний вечер уходящего лета, невольно почувствовал себя собой же, только лет на пять младше.

В тот день прогулка с Лили прошла если не замечательно, то как минимум лучшим возможным образом. Да, их обоих — Лили об этом не говорила, но он чувствовал, это буквально висело в воздухе, отрицаемое, но очевидное, — уже разъедала тоска: по свободным дням, друг по другу… Они оба знали, что в Хогвартсе всё будет иначе, но на несколько часов позволили себе об этом забыть. Шутили, смеялись, Лили, как всегда, очаровательно дурачилась… Северус чувствовал себя так невесомо, что ему даже казалось, будто он вот-вот улетит. Словно весь груз — ежедневная каторга у Краудена, которая едва закончилась и от которой никак не удавалось оправиться, сколько ни отсыпайся, злость на самого себя за то, что практически ничего и не добился собственными экспериментами, на то, что так упахивался, а в итоге, если смотреть объективно, практически ничего и не заработал, разом свалился с плеч…

Семейная сцена бескомпромиссным ледяным душем вернула в реальность, словно едва разжавшаяся пружина в груди сжалась вновь. И это напряжение бесконтрольно взорвалось, а сил сдерживать его просто не было.

Северус чувствовал себя смертельно уставшим. Всё лето он бегал от этого осознания, но сейчас, лишившись главной причины игнорировать собственное самочувствие — работы, больше не мог отрицать очевидное. Он не валился с ног, как бывало после пары бессонных ночей или даже одних особенно загруженных суток, не мечтал о сне. Просто бесконтрольно гудела голова, и мутная пелена спешно заволакивала сознание, стоило только закончить с какой-нибудь задачей. Если он, конечно, не успевал себя занять чем-то новым.

Вот и сейчас — рухнул на лавку, прислонился лбом к холодному стеклу, стремясь не только спастись от неизлечимой мигрени, но хотя бы на градус остудить бушующее внутри пламя, пусть и снова понимая, что это бесполезно: ночная прогулка на прохладном воздухе ведь не помогла. Голова стала стремительно пустеть, словно её содержимое выковыривали ложкой, мысли ворочались с каждым мгновением всё ленивее, стук колёс убаюкивал, постепенно погружая в сладкую дрему…

Другой стук, на этот раз в дверь, более отчётливый и наглый, оказал на Северуса совершенно противоположный эффект. Глаза распахнулись сами собой, но в первые мгновения ему даже показалось, будто он ослеп. Потребовалось проморгаться. Он почти уснул. Почти. А мог бы и поспать, если бы не некоторые… Чуть помотав чугунной головой, Северус прислушался. Было тихо. Может, показалось?

Зря надеялся. Стук повторился. Только теперь уже в дверь откровенно колотили. Северус взвесил все «за и против» и всё же поднялся. Кое-как снял заглушающие чары, настроенные на то, чтобы не слышать ничего, кроме того, что касалось взаимодействия вторженцев с дверью. И тут же об этом пожалел. Мало того, что нейтрализовывать заклинания, даже собственные, в разы сложнее, чем накладывать их же, а спросонья это и вовсе становится непосильной задачей, так ещё и к факторам, не способствующим концентрации, прибавилось недовольное бурчание индивидуумов, с которыми он надеялся не пересекаться до самого вечера. Пока Северус всё снимал, он успел щедро осыпать крепкими ругательствами и людей, и магию, а также получить на собственную голову парочку проклятий, слава Салазару, не подкреплённых магией.

— Пятнадцать минут, Снейп! — дёрнул ручку Эйдан и толкнул Северуса плечом, без спроса влетая в купе и усаживаясь у окна.

Северус, едва стоящий на ногах после изматывающего колдовства, невольно упал на лавку, но заставил себя сесть и принять непринуждённую позу. Показывать слабину было нельзя.

— Серьёзно, Снейп! — прорычал Мальсибер, вваливаясь в купе и садясь рядом с другом. — Ты бы ещё час заставил нас торчать под дверью!

— Решение торчать под моей дверью было целиком и полностью на вашей совести. Вернее, было бы, имейся у вас таковая.

— Ой, не начинай, Снейп! — Третий человек, которого Северус увидеть в этой компании не ожидал, замер на пороге купе.

Уильям был ровно таким, каким Северус его помнил: щуплый, с узким дрябловатым лицом, с тусклыми русыми волосами и рыбьими светло-серыми глазами. Наследник рода Уилкисов шагнул внутрь, чинно прикрыл за собой дверь, посмотрел на два свободных места рядом с Северусом, кинул полный презрения взгляд на полукровку и опустился рядом с более родовитыми сокурсниками, втиснувшись третьим на не такую уж широкую лавку, видимо решив, что в тесноте, да не в обиде⁽¹⁾. Снейп его потугам на соблюдение сословных рамок лишь ухмыльнулся.

— Уилкис? — удивился он. — Какими судьбами?

— Розье на собрании старост, — пояснил за Уильяма Эйдан.

— И вы решили, что втроём досаждать мне интересней?

— Нет, это просто Эйдану в голову ударило, а мы решили присоединиться, — фыркнул Мальсибер.

— Надеюсь, что в следующий раз Эйдану в голову ударит гвоздём… — проворчал Северус, отворачиваясь к окну.

Все трое вытаращились на него. Малкольм даже присвистнул.

— Северус, да ты сегодня само радушие! — рассмеялся Эйдан. — Чего так? Лето прошло не так, как ты предполагал?

— Лето прошло великолепно, — иронично хмыкнул Северус, поражаясь, как легко в этой компании ложь слетает с губ. Лили врать сложнее. — За целых два месяца я видел вас лишь единожды. Жаль, что это прекрасное время кончилось.

— Очень жаль, — покачал головой сочувственно Мальсибер.

— Что вам нужно? — спросил Северус, желая поскорее выпроводить сокурсничков. — Что-то не так с эссе?

Не то чтобы Северус в себе сомневался или ему было хоть какое-то дело до мнения клиентов, но это предположение было единственным рациональным, и он просто за него ухватился.

— Да нет, с ними всё в порядке, — махнул рукой Эйдан. Уильям и Малкольм, чуть погодя, кивнули. — Просто скучно.

— Вы не по адресу.

— Как раз нет! — ухмыльнулся Эйдан. — Расскажи нам, о великий зельевар, что ты изобрёл на этих каникулах!

— Могу перечислить, кого я за эти каникулы отравил. — Северус осклабился. — А могу этот список и пополнить: учеба же пока не началась, такая возможность ещё есть. Не хотите выступить добровольцами?

— Узнаю Снейпа, — фыркнул Малк. — Списки… Если хочешь дописать пару имён, дай мне какую-нибудь склянку, а я уже доставлю её содержимое до нужных людей.

— До кого? — заинтересовался Уилл.

— Да не знаю… — задумался Мальсибер, стуча себя пальцем по подбородку. — Можно близнецов Харрингтонов, отец этим летом говорил что-то нелицеприятное про их родителей… Или Эмилию Бауэрс, из-за неё орлы в прошлом году чуть не заграбастали кубок школы…

— Я за, — пожал плечами Уилкис. Полукровные пуффендуйцы и маглорождённая когтевранка входили в перечень его неприятелей. Очень объёмный перечень, к слову.

Эти два болвана, загоревшиеся своей прекрасной идеей, повернулись к Северусу.

— Тут уж как-нибудь без меня, — поднял он руки в жесте капитуляции. — Мои отвары из этой секции я на дегустацию предлагаю только вам. Эксклюзив.

— Какая жалость. Северус, тебе обязательно надо расширять круг любимых клиентов, — Эйдан нравоучительно поднял указательный палец.

— У меня их может быть только определённое количество. И участие посмертное, — ухмыльнулся Северус. — Так что если захочешь поспособствовать тому, чтобы круг моих клиентов обновился; думаю, ты догадываешься, чем можешь помочь. Так не будешь добровольцем?

— Нет, спасибо, Северус. — Эйдан осклабился. — Ты знаешь, кто будет старостой из наших девчонок?

— Откуда бы мне знать?

— Мы слышали, что Эванс назначили.

— И? — вскинул бровь Северус.

— Она тебе что, не рассказывала, кто на других факультетах?!

— С чего бы?

— Снейп, у тебя есть доступ к ценному источнику данных — гриффиндорской старосте. Если ты не будешь им пользоваться…

— То я не буду им пользоваться.

— Будешь! — Эйвери аж подпрыгнул на месте. — А иначе смысл тебе носиться с этой грязнокровкой?! Нет, серьёзно, мы четыре года этот идиотизм терпели, а сейчас в нём появился хоть призрачный смысл. Это твой долг перед факультетом…

— Даже если бы долг перед факультетом существовал, а не ты его выдумывал на ходу, Эйдан, ты серьёзно полагаешь, что знания обычной старосты хоть чем-то будут вам полезны? И серьёзно ожидаешь, что я буду докладывать тебе о том, что обсуждаю с Эванс?

— Слюнявые подробности можешь опустить, — фыркнул Эйвери.

— Что? — Северус почувствовал, как каменеют мышцы на руках, как пальцы сами сплетаются в замок на рукояти палочки.

— Нам не интересно, сколько раз твоя симпатичная — единственное её достоинство — подружка чихает за день, булку с какой начинкой выбирает на завтраке и чьи кости перемалывает в разговорах со своими соседками. Просто фильтруй, и если она станет говорить что-то полезное, делись с нами. Тебе же не нужно разъяснять, как пятилетнему, разницу между полезным и бесполезным, а, Северус?

Он уже был готов придушить Эйдана — не обязательно даже заклинанием, он бы и голыми руками справился: помешивание семигалонного котла неплохо развивает мышцы. И неясно, в чём заключалась природа этого желания — в его в последние дни обострившемся интересе к умерщвлению, в том, насколько оскорбительно было даже предположение, что он стал бы кому-то пересказывать их с Лили разговоры, в том, что Эйдан, похоже, видел больше положенного, больше, чем Северус сам в себе желал видеть, или в живущей внутри подспудной убеждённости, что он должен защищать честь Лили, порочимую сейчас вкрай обнаглевшим нахалом, любой ценой. Но от сладостного момента мести снова пришлось отказаться: дверь в купе отворилась.

Эван Розье, пробежавшись по ним цепким взглядом серо-зеленых глаз, мгновенно проанализировав ситуацию, расплылся в довольной белозубой улыбке. Наблюдение конфликтов доставляло ему искреннее удовольствие, а здесь, в их компании — компании людей, знающих его истинную сущность, — это удовольствие ещё могло быть и неприкрытым.

— Здравствуй, Северус.

Северус шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться и взять себя в руки.

— Розье, — кивнул он.

— Как прошло? — переключился на новоприбывшего Эйдан, чему Северус оказался несказанно рад.

— Неплохо, — пожал плечами Эван. — Только скучно немного…

Северус невольно напрягся. Скучающий Розье — не есть хорошо. Этот всегда найдёт чем развлечься. И очень не хотелось бы оказаться в роли его игрушки.

— Уилл, — обратился к Уилкису Эван, — я обещал тебе показать один артефакт, ты помнишь? Я бы мог сделать это и здесь, Северус выбрал отличное купе, но, к сожалению, оставил сам артефакт в нашем. Так что пойдём. — Он обвёл глазами остальных. — Вы тоже можете присоединиться.

Эйвери и Малкольм с энтузиазмом согласились, хотя по Эйдану и было заметно, что общение с Розье доставляет ему некоторый дискомфорт: зависть грызла.

Пока Розье, отойдя от двери и галантно выставив руку в ни к чему не обязывающем, но призывающем к действиям жесте, выпускал сокурсников наружу, Северус встретился с ним глазами. Эван явно ждал если не благодарности, то как минимум выражения признательности за избавление от навязанного общества. А Северус решил побыть неблагодарной свиньёй. Он не собирался даже повода давать Розье думать, что он чем-то тому обязан.

Когда и сам Эван покинул его обитель, Северус снова заперся, теперь уже не так навороченно, но тем не менее надёжно, наложил полные заглушающие чары, попробовал почитать, но в скором времени осознав всю бессмысленность этого занятия, отложил книгу и улёгся на лавке, позволяя звукам движущегося состава унести его в страну, в которой не было детей, плачущих в углу, уродов, превращающих жизнь собственных родных в ад, подростков, у которых вся жизнь — военная операция, подростков, которые подбивают других на предательство, и подростков, которым нужно выматывать себя полностью, чтобы просто иметь право хотя бы надеяться на что-то. В счастливую страну, где не было людей. И его самого никогда не будет.

Лили ёрзала на скамейке, сидя за гриффиндорским столом и нервно теребя прицепленный к школьной жилетке значок старосты. Вернее, копию значка. Хотя… На самом деле он был как настоящий. Этого нельзя, да и не нужно было отрицать: Ремус Люпин был отличным магом. И отличным же другом.

Лили нравилось с ним общаться: с Ремусом всегда было спокойно… и немного грустно. Последнего Лили не могла себе объяснить, но в глазах у её новообретенного напарника всегда читалась тихая, затаённая печаль. И на неё почему-то частенько накатывало несвойственное ей меланхоличное настроение в его компании. Такое не происходило с ней даже рядом с вечно пессимистично глядящим на жизнь Севом.

А ещё Лили постоянно ловила себя на том, что невольно откровенничает с Ремусом. Он всегда слушал молча, и в его янтарных тёплых глазах светились понимание. С ним прямо инстинктивно хотелось говорить. А может, это просто у неё была душа нараспашку.

Ей, наверное, стоило бы об этом хорошенько поразмыслить, но такой возможности у неё сейчас просто не было. В зал лишь минуту назад ввели будущих первокурсников, и у Лили сердце заходилось от волнения за них. Она сейчас переживала за сбившихся в кучку малышей чуть ли не сильнее, чем волновалась перед собственным распределением, стоя на их месте четыре года назад. И сама не могла объяснить себе причину столь бурных эмоций.

Впрочем, она себя сегодня вообще не понимала. Забыть значок, вспомнить об этом только в поезде… Кошмар. Было ли разве что-то удивительное в том, как ужасно она боялась этой прекрасной ответственности: стать первым помощником для юных волшебников и волшебниц, первым их проводником в удивительный мир, каким являлся Хогвартс! Стать им опорой и старшей подругой, помогать не потеряться ни в физическом, ни в душевном плане…

Лили помотала головой, прогоняя из неё напыщенные фразы профессора Косекансус. Как раз начиналось распределение. Профессор Макгонагалл развернула список и четко прочла:

— Бёрк, Бенедикт!

Чернявый пухлый мальчик гордо, чуть дрожащим шагом, но с гордо вскинутым подбородком прошествовал к табурету. И Лили совершенно не удивилась, когда Шляпа огласила свой вердикт.

Новая гриффиндорская староста была одной из немногих со своего факультета, кто поздравлял этот дом с пополнением. Факультеты в этом году, видимо, решили даже более явно показывать своё отношение друг к другу. Привстав со своего места и бегло обежав глазами слизеринский стол, Лили легко отыскала за ним Сева. Друг сидел практически напротив. В Большом зале они всегда располагались именно так. Она — чтобы улыбаться или корчить ему рожицы без всякой на то причины. Он — чтобы смотреть на неё в такие моменты как на сумасшедшую.

Впрочем, сейчас Северус в её сторону и не глядел. И ра́вно не был увлечён наблюдением за распределением, хотя его софакультетники рукоплескали, празднуя появление нового родовитого, а следовательно, полноправного члена их семьи. Со скучающим видом друг буравил глазами потолок, словно надеясь, что магическая проекция неба сейчас разразится громом, начнётся ливень, бесчисленные капли застучат по длинным столам и пустым пока золотым блюдам, а особенно везучим студентам прилетит в затылок молнией.

Тихонько прыснув, развеселённая собственными мыслями, Лили опустилась на своё место и вернулась к наблюдению за распределением. Одна очаровательная кудрявая крошка в чересчур больших для неё очках побежала к «орлам». Ещё двое малышей отправились к «барсукам». И, наконец, новый «львёнок»!

Лили вскочила и замахала рукой, чтобы маленькая блондиночка с вздернутым носиком и такой же, как у неё самой, россыпью веснушек, её увидела. Та чуть дрожаще ей улыбнулась, робко подошла, а Лили, похлопав по лавке рядом с собой, где предусмотрительно попросила софакультетников оставить место, и поняв, что девочка садиться рядом с ней боится, взяла её за ладошку и потянула к себе. Та осмелела и наконец уселась.

— Всё хорошо, Грейс. Я — Лили Эванс, староста Гриффиндора. Добро пожаловать на Гриффиндор. — Она мягко растрепала золотистые кудри малютки, сжавшейся от страха и доверчиво к ней приникшей. Видимо, распределение стало для той серьёзным испытанием. — Всё хорошо.

— Эванс, я сейчас так мечтаю помолодеть на четыре года, — засмеялся Джеймс Поттер: Мародёры сидели практически напротив неё. — Это же даст мне возможность тебя пообнимать!

— Тебе бы лучше повзрослеть, Поттер, — отмахнулась Лили от этой непонятной фразы, приглаживая непослушную гриву первокурсницы.

Грейс так и просидела всё распределение, не отлипая от Лили, но когда шляпа определила на Гриффиндор Джили Шаффик, оживлённо заболтала с одногодкой — похоже, девочки успели познакомиться и даже сдружиться в поезде.

Когда директор поднялся, зал затих, как по команде.

— Добро пожаловать, мои дорогие! — улыбнулся Дамблдор. — Надеюсь, вы привезли с собой не только учебники, но и хорошее настроение. А если нет — предлагаю поискать его в десерте. Говорят, в этом году особенно удался лимонный пирог. Или малиновый?.. Неважно. Главное — еда, как и жизнь, лучше, когда разделяешь её с другими. Приятного аппетита!

Лили выдавила из себя вежливую улыбку. Директор Дамблдор чем-то напоминал ей бабушку Стейси — её родственницу, которой пару лет назад диагностировали скудоумие. С ней Лили, как бы неловко себя ни ощущала, была вежлива, пробовала говорить, не желая показаться грубой или чувствовать себя бессердечной. С директором было так же — Лили знала, что человек он хороший, много читала о его великом таланте к магии и не менее великих поступках, но его чудаковатое поведение создавало у неё в голове некоторый диссонанс.

Блюда наполнились всевозможными яствами. Лили обычно не придавала еде особого значения, но сегодня почему-то ела и ела не переставая. На стрессе, видимо. Поймав себя на этой мысли, Лили, естественно, прекратила насиловать свой желудок и остаток вечера просидела, потягивая морковный сок из золотого кубка и обсуждая с подругами то, что они ещё не успели обговорить в купе.

Когда ребятишки обзевались и уже начали канючить, Лили и сама осознала, что и ей недолго до дрёмы, сытая сонливость давала о себе знать, директор поднялся вновь. И Лили поняла, что слышит его слова, но не понимает их значения, лишь смотрит со своего места, как поблёскивают в свете тысячи свечей полумесяцы очков, как сверкают удивительно теплые, лучащиеся радостью льдинки за ними.

— …Напоследок я хотел бы добавить пару слов, не касающихся непосредственно школьных будней. — Директор покончил с привычным перечислением школьных правил. — В древнем Риме существовала традиция: когда полководец возвращался с триумфом и толпы ликовали, за его спиной всегда стоял раб, который шептал ему на ухо: «Memento mori» — «Помни о смерти». Чтобы слава не вскружила голову, чтобы триумфатор помнил о бренности всего сущего. Древние римляне… были очень серьезными людьми. А мы с вами — не такие. И поэтому я скажу вам так: «Memento vivere». Помните, что вы живые. Живые — значит, можете ошибаться, падать, вставать, есть сладкое на ночь и проигрывать в шахматы тому, кто младше вас на пару лет. Помните, ради чего вы встаёте по утрам. Например, чтобы помогать другим. Или ради завтрака. Впереди нас ждет учебный год, богатый, как я надеюсь, на новые знания и неожиданные открытия. Вам многое предстоит понять и приобрести. Но самое главное — не потеряйте самих себя. Живите. И не забывайте высыпаться. Все по спальням!

Когда последняя фраза отзвучала, Лили была готова устроить себе ложе прямо на месте за столом. И всё же она заставила себя встать: как староста, первую свою задачу уж она выполнит идеально, благо та не такая сложная.

Первокурсники послушной сонной вереницей поплелись за ней по коридору, а Ремус контролировал, чтобы ни один из них не засопел на ходу, не отбился по пути и не споткнулся на лестнице. В итоге их утинная семейка доплыла до гнезда без казусов, осилив и пороги, и бурное течение замковых переходов в так называемые часы пик, один из которых, несомненно, был сейчас. Пересчитав едва держащихся на ногах детишек, порадовавшись, что транспортировка прошла успешно, попрощавшись с Ремусом и пожелав тому приятных снов, Лили повела юных гриффиндорок в их новую спальню.

Расчёсывая перед сном волосы, глядя в окно на Чёрное озеро и слушая, как часы на стене встречают полночь, Лили думала о том, что сегодня не просто покинула дом, а перебралась в другой, не менее родной и любимый.

1) Английская аналогия — «the more, the merrier».

Вернуться к тексту