Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Свет разлился по всей площадке, и от палаток и деревьев легли резкие тени. Лошади шарахались в стороны. Разбойники и пленники отворачивались, закрывая лица руками. Ведро с рычанием шагнул вперёд, поднимая меч, но Таварре схватил его за руку и покачал головой, не давая ему приблизиться к юному монаху. В воздухе зазвучала странная музыка, похожая на перезвон стеклянных колокольчиков.

Когда свет наконец померк, вместе с ним стихла и музыка. В лагере воцарилась тишина. Разбойники моргали, пытаясь избавиться от зелёных пятен перед глазами, и подходили ближе. При виде раненого в толпе послышались изумлённые возгласы.

Сэр Гарет не шевелился и не приходил в себя, но кровь с его лица исчезла, а болезненные складки вокруг рта разгладились. От страшной багровой опухоли на лбу остался лишь тонкий белый шрам — и тот бледнел на глазах. Грудь под нагрудником мерно поднималась и опускалась. Ещё мгновение назад рыцарь умирал. Теперь казалось, что он просто уснул.

Серебристое сияние ещё почти минуту окружало Бельдина. Он оставался на коленях с закрытыми глазами, по щекам текли слёзы. Лицо стало болезненно бледным, губы дрожали. Наконец последние отблески погасли. Монах судорожно вздохнул, опустился на пятки и бессильно склонил голову на грудь.

Илиста смотрела то на него, то на Гарета. Она знала, на что способен Бельдин: раны после нападения виверны исчезли не сами собой. Но одно дело — знать об этом, и совсем другое — увидеть чудо собственными глазами. Илиста не раз видела, как Стефара и другие служители Мишакаль исцеляют больных. Но дар Бельдина был несравнимо сильнее.

Илиста начертила перед собой знак треугольника и оглядела разбойников. Те понемногу приходили в себя, растерянно моргая, будто пробуждались ото сна. Таварре и Ведро стояли рядом, одинаково поражённые.

— Теперь вы верите? — спросила она.

Таварре сглотнул и почесал бороду. Его люди замерли в ожидании. Илиста понимала: что бы ни решил барон, они последуют за ним.

Таварре посмотрел на молодого разбойника — того самого, что сразил Гарета обломком семейной святыни. Юноша медленно кивнул.

— Кажется, верю, — произнёс он. — А он сможет сделать это ещё раз?

* * *

Катан подскакал к хижине Фендриллы и спрыгнул с седла прежде, чем лошадь успела остановиться. Заколотил в дверь, выкрикивая имя старухи. Фендрилла открыла дверь со свечой в руке и устало посмотрела на него. До рассвета оставалось ещё три часа.

Не сказав ни слова, он протиснулся внутрь и, не отвечая на расспросы, пересёк общую комнату. Фендрилла ухватила его за рукав, пытаясь остановить, но Катан высвободился, поднял щеколду и со скрипом приоткрыл дверь.

— Вента? — шепнул он, заглядывая в темноту.

Под одеялами что-то шевельнулось. Послышался стон. Сестра попыталась заговорить, но слабый голос сорвался, и её скрутил приступ надрывного, влажного кашля, никак не желавшего утихать.

В два шага Катан оказался у постели. Опустился на колено и поднёс край плаща к её губам. Когда приступ прошёл, на ткани остались пятна крови. У Катана похолодело внутри.

Он протянул руку и погладил сестру по лицу. Горячая влажная кожа туго обтягивала скулы. Всё тело блестело от пота. Её взгляд блуждал, никак не задерживаясь на Катане.

— Тише, Цветочек. Это я. Я кое-кого привёл.

— Катан! — позвала Фендрилла из соседней комнаты. — Катан, там всадники!

Он поднялся и поспешил к выходу.

— Всё хорошо, — сказал старухе. — Зажги ещё свечи. Я сейчас вернусь.

Таварре уже спешился и шёл к хижине. Двое разбойников остались у лошадей. Ещё несколько человек с арбалетами наготове сторожили госпожу Илисту в белых одеждах и брата Бельдина в серой рясе. Увидев тревогу на лице Катана, барон жестом велел обоим идти за ним.

— Эта девочка — твоя сестра? — спросил Бельдин, подходя.

Бледность и слабость после исцеления Гарета уже прошли. Глаза блестели в лунном свете.

Катан кивнул.

— Отведи меня к ней.

Фендрилла отступила, пропуская их в дом. Катан взял у неё свечу и ободряюще кивнул, но сердце колотилось, когда он вновь вошёл к сестре.

Свет упал на лицо Венты. Катан не сдержал испуганного вздоха.

Лонгосай почти завершила своё дело. Иссохшую кожу покрывали пятна и язвы: одни мокли, другие уже затянулись коркой. Прежде медовые волосы выцвели и редкими клочьями прилипли к голове. Воспалённые глаза ничего не видели, губы пересохли и потрескались, горло распухло и почернело.

Отвернись! — кричал разум.

Но Катан заставил себя смотреть. Смотреть на сестру с любовью, сквозь застилавшие глаза слёзы.

Бельдин подошёл и встал рядом. Он не отвёл взгляда от изуродованного болезнью лица, лишь улыбнулся и убрал с глаз девочки слипшуюся прядь.

— Всё хорошо, дитя. Я здесь.

Вента смотрела на него с недоумением и страхом. В её глазах таилась тень безумия. Катана замутило: перед смертью Танкред смотрел так же. Он едва сдерживал слёзы.

Бельдин по-прежнему улыбался. Он начертил знак треугольника и положил ладонь Венте на лоб. Затем закрыл глаза и заговорил — сначала совсем тихо:

— Паладо, укдас пафиро…

На этот раз Катан знал, чего ждать. Когда из-под ладони монаха хлынул свет, он зажмурился. И всё же сияние застало его врасплох: оно вспыхнуло быстрее и оказалось ярче, чем при исцелении Гарета. Свет заполнил комнату, вырвался наружу через окна и щели в соломенной крыше, рассекая ночь серебряными лучами.

Но никакого жара не было. Напротив, по коже разлилась приятная прохлада. Даже стоя поодаль, Катан почувствовал, как уходят усталость и боль минувшего дня. Вместе с ними отступало горе, уступая место робкой надежде.

Внезапно свет погас. Из углов снова выползла темнота.

Катан первым делом заметил, что смрад болезни исчез. Теперь в воздухе едва ощутимо пахло розами.

Боясь того, что увидит, он открыл глаза.

Бельдин отшатнулся от постели. Илиста удерживала его за руки, не давая упасть, а он судорожно хватал ртом воздух. Лицо стало пепельно-серым, как запылённая в дороге ряса. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

Чудо свершилось, но сияние не отпускало монаха. Оно упрямо мерцало вокруг, словно пламя свечи на ветру. На этот раз исцеление отняло у Бельдина куда больше сил. Катан не удивился: рыцарь тоже умирал, но до этого не мучился неделями, как Вента.

Посмотреть на сестру было труднее.

Катан уже слышал, что дыхание изменилось: оно больше не хрипело и не прерывалось, а стало ровным и тихим. Но поднять глаза всё равно боялся. Если она по-прежнему лежит иссохшая, едва живая, он, наверное, сойдёт с ума.

Его рука легла на рукоять меча. Катан не знал, против кого поднимет меч, если Вента всё ещё умирает: против Бельдина или против себя.

Наконец неизвестность стала невыносимой. Он сглотнул и посмотрел на кровать.

На подушке спала маленькая девочка. Золотистые волосы веером рассыпались вокруг её головы. Вента ещё была худой и слабой после болезни, но щёки порозовели, губы больше не кривились от боли. Язвы исчезли, опухоль на горле спала. Если бы не худоба, можно было подумать, что Лонгосай её вовсе не коснулась. Но и худоба скоро пройдёт.

Во сне сестра улыбалась.

Катан больше не мог сдерживаться. Забыв о Бельдине и обо всех остальных, он упал грудью на постель, уткнулся лицом в одеяло и зарыдал.

* * *

Вента МарСеврин стала лишь первой.

Илиста и Бельдин провели в Люсиэле остаток ночи и весь следующий день. В деревне осталось всего несколько десятков жителей: остальные умерли от чумы, бежали или ушли к разбойникам. Молодой монах настоял на том, чтобы навестить каждого больного.

Того же требовал и Таварре. Жрецы и рыцари оставались его пленниками, так что последнее слово было за ним. Таварре и его люди водили Бельдина от дома к дому. Снова и снова священный свет озарял измученных мужчин, женщин и детей. Всякий раз, когда сияние гасло, следов болезни уже не было. Люди, ещё недавно обречённые на смерть, погружались в спокойный сон, возвращавший силы.

Шли часы, и Бельдин слабел. Каждый раз, призывая силу бога, он всё глубже уходил в молитвенное забытьё. Всё дольше приходил в себя. Всё медленнее гасло окружавшее его сияние.

К середине утра после каждого исцеления ему требовался час на отдых. После полудня — уже два. Илиста умоляла Таварре остановиться, но барон отказывался. Бельдин тоже не желал останавливаться. Монах упрямо шёл дальше, отказывался от еды и питья, стремясь помочь всем, кому мог.

Наконец, когда солнце скрылось за далёкими горами Халкист, свет не погас даже после того, как Бельдин убрал руку со старика, когда-то работавшего деревенским ткачом. Это был десятый больной, которого он исцелил. На смуглом лице старика застыла мирная улыбка, а Бельдин вдруг обмяк и без единого звука рухнул на пол.

Илиста бросилась к нему. Нащупала пульс на запястье и повернулась к барону, плотно сжав губы.

— Довольно.

К её удивлению, Таварре согласился.

Около полуночи взошла серебряная луна. Её свет проник в комнату на верхнем этаже единственного в Люсиэле трактира. Илиста дремала на табурете возле простой кровати. Под одеялами лежал измождённый, бледный Бельдин. Под закрытыми веками быстро двигались глаза. Сияние наконец начало слабеть, но ещё окутывало его, словно туман. В его призрачном свете по стене тянулась тень Илисты.

Щёлкнула щеколда. Илиста вздрогнула и обернулась. В комнату вошёл Таварре с двумя дымящимися кружками. Запахло чаем из тарбина.

Барон подошёл и бросил взгляд на нетронутую тарелку с капустой и крольчатиной. Рядом стоял полный кубок разбавленного вина. Затем Таварре протянул Илисте одну из кружек. Она с благодарностью приняла её и обхватила ладонями, согревая руки. Осенние ночи в нагорьях были холодными.

Таварре молча стоял рядом, пил чай и смотрел на юного монаха. Он не просил прощения за то, что заставлял Бельдина исцелять людей, пока тот не лишился чувств. Илиста понимала: как только монах очнётся, барон, скорее всего, потребует продолжить исцеления.

И винить его она не могла.

Это его люди. Наконец у него появилась возможность их спасти.

А я на его месте поступила бы иначе? Вряд ли.

— Теперь всё меняется, — произнёс Таварре после долгого молчания. — Я собирался оставить вас в плену. Первая Дочь Паладайна — заложница не менее ценная, чем Малый Император. Пожалуй, даже ценнее. Но теперь…

Он вздохнул и провёл рукой по глазам.

— Жаль, что вы не приехали раньше.

Он потерял кого-то близкого, — подумала Илиста, глядя на его измученное лицо. Вот почему ушёл к разбойникам.

— Что вы теперь намерены делать?

Таварре ответил не сразу, словно с трудом возвращаясь к разговору.

— Держать вас здесь, пока не будут исцелены все мои люди. Я обязан это сделать. Потом отпущу. Но…

Он умолк, глядя в пол.

— Но что?

Барон пожал плечами.

— Наша деревня не единственная в нагорьях. А судя по тому, что мне сообщают, Лонгосай уже охватила всю Говинну. — Он покачал головой. — Разве не жаль увозить человека с таким даром в Стольный город, где и без того всё благополучно?

— В Стольном городе далеко не всё благополучно, — твёрдо возразила Илиста. — Король-Жрец умирает. Бельдин может его спасти.

Она указала на монаха. Тот лежал неподвижно; от сияния осталось лишь несколько мерцающих искр.

— Если мы исцелим Симеона, я смогу убедить его помочь Таолу. Если же он умрёт, престол займёт Курнос. И, боюсь, он пришлёт сюда только солдат.

Таварре поморщился. Было видно, что ему не нравится ни то ни другое. Но рассудительность взяла верх, и он кивнул.

— Ещё несколько дней. Потом можете ехать. Надеюсь, когда Король-Жрец поправится, он вместе с прочей помощью пришлёт к нам и Бельдина.

Они молча пили чай, каждый думая о своём. Постепенно сияние вокруг монаха угасло. Бельдин шевельнулся под одеялами и открыл глаза. В лунном свете они казались особенно ясными и яркими, словно пронзали темноту.

Илиста вдруг ощутила необъяснимый страх.

В этом взгляде появилось что-то новое — пыл, которого она прежде не замечала. И тут же поняла причину. Большую часть жизни Бельдин провёл в монастыре. Теперь же, оказавшись среди людей, смог применить свой дар так, как никогда раньше. Он упивался этим чувством, как другие — вином или дурманом от семян грёз, которые курят в Картэе.

Бельдин сел и сбросил одеяла.

— Я готов. Можно продолжать.

Таварре спорить не стал. Илиста собиралась возразить, но не успела: Бельдин уже поднялся и, поправляя рясу, направился к двери. Илисте и барону пришлось поспешить следом. Монах вышел в коридор и спустился по лестнице.

В полутёмном общем зале их ждал Ведро. Увидев их, здоровяк вскочил и поспешил навстречу. Илиста отступила и потянула Бельдина за рукав, но Ведро даже не взглянул на них. Он подошёл к Таварре и что-то зашептал ему на ухо.

— Ждут? — Барон нахмурился. — Кто?

— МарСеврин, кто же ещё. И несколько наших. Я велел им убираться, но…

— Что случилось? — спросила Илиста.

Оба подняли глаза и посмотрели мимо неё — на Бельдина.

— Ничего, — ответил Таварре. — Просто несколько парней ждут снаружи.

— Меня? — Монах удивлённо приподнял брови. — Зачем?

— Говорят, поблагодарить хотят, — пояснил Ведро.

Илисте вдруг стало холодно. Она и сама не могла бы объяснить, почему. Едва ли разбойники замышляли дурное. Таварре и Ведро явно ничего не опасались, да и ждать нападения вроде бы не было причин. И всё же тревога заставила её поёжиться.

— Не надо, — сказала она Бельдину. — Мне это не нравится. Мы можем выйти через заднюю дверь.

Но стоило ей встретить сияющий взгляд Бельдина, как возражения замерли на губах.

Бельдин улыбнулся.

— Нет, миледи. Если они хотят выразить благодарность, я не стану им мешать.

Перед трактиром собралась небольшая толпа. В основном это были разбойники, но пришли и жители деревни — те, кого пощадила чума. Впереди стоял Катан, чью сестру Бельдин исцелил первой. Увидев монаха, юноша улыбнулся. На лице читалось безграничное восхищение.

— Ну? — спросил Таварре. — Что здесь происходит?

Катан шагнул вперёд. Лицо его сияло. Он потянулся к мечу и взялся за рукоять.

Ведро резко втянул воздух сквозь зубы и бросился к нему. Следом двинулся Таварре, но Бельдин поднял руку.

— Спокойно, друзья. Он не желает зла. Правда, сын мой?

Катан опешил и замер, когда барон и Ведро бросились к нему. Затем покачал головой. Таварре и Ведро насторожённо отступили.

Несмотря на заверения Бельдина, Илиста затаила дыхание, когда меч с шорохом вышел из ножен. Клинок блеснул в лунном свете. Катан поднёс его к губам, поцеловал перекрестье, затем бережно положил у ног монаха и опустился на колени в пыль.

— Я клянусь вам в верности, — произнёс он, склонив голову. — Минувшей ночью вы вернули мне всё, ради чего я жил. Показали истинный лик бога, от которого я поклялся отвернуться навсегда. Моя жизнь принадлежит вам.

Таварре открыл рот от изумления: остальные — и разбойники, и деревенские жители — тоже становились на колени. Его подданные присягали другому. Но барон не пытался их остановить. Оправившись от первого потрясения, он медленно кивнул, словно всё понял.

Бельдин подошёл и положил ладонь Катану на голову. Жест был почти отеческим, хотя оба были совсем молоды.

Над притихшей улицей разнёсся певучий голос:

— Я не просил твоей жизни, друг мой. Но принимаю твою верность. Возможно, однажды она мне понадобится.

Вдруг его облик изменился.

На мгновение фигура перед глазами Илисты расплылась — и вместо монаха она увидела другого человека. Серой рясы больше не было. Её сменили одежды из жемчужного атласа, сиявшие так ярко, что одним лунным светом этого было не объяснить. На пальцах, запястьях и шее сверкали драгоценности. Поверх одеяния блестел знакомый нагрудник, усыпанный камнями.

Императорское облачение.

Но голову венчала не сапфировая тиара Симеона. Эта корона была тяжелее, древнее. Её украшали рубины.

Великий боже… Это же…

Видение исчезло так же внезапно, как возникло. Бельдин отступил от Катана. На нём снова была потёртая, запачканная ряса.

Илиста моргнула и посмотрела на Таварре, на остальных. Никто ничего не заметил.

И ты ничего не видела, — сказала она себе. Просто переутомилась. Мало ли что мерещится человеку от усталости.

Но пока Бельдин проходил среди разбойников, по очереди касаясь каждого, Илиста никак не могла избавиться от холода, засевшего глубоко внутри.

* * *

На следующую ночь Таварре по её просьбе вернул шар Лоралона. Бельдин, весь день исцелявший жителей Люсиэля, спал в комнате трактира, окружённый мерцающим светом. Впервые с тех пор, как они попали в плен, Илиста осталась одна. Она тихо прошла в другую, тёмную комнату и пробудила магию хрусталя.

Она произнесла имя эльфа, и вскоре перед ней появилось его лицо.

Лоралон слушал внимательно, хмурясь, пока она рассказывала о засаде и обо всём, что случилось потом. О видении Илиста умолчала, решив, что всё это ей просто почудилось от усталости. Но об остальном рассказала без утайки — в том числе о клятве Катана и других разбойников.

Наконец эльф шевельнулся и прищурился.

— Сколько их было?

— Около двенадцати. Но когда разойдётся молва, могут появиться и другие. Посланник, что мне делать?

Лоралон задумался, поглаживая бороду. Долго молчал, потом пожал плечами.

— Пока ничего. Полагаю, в этом есть свой смысл, хотя я его ещё не понимаю. Доверьтесь Паладайну, миледи. У всего есть своё предназначение.

У двери послышался шум. Лоралон оглянулся. Илиста увидела, как в его покои вошёл Кварат и молча протянул свиток.

Нахмурившись, Лоралон поднял палец, прося Илисту подождать. Затем повернулся к молодому эльфу и взял у него свиток. Кварат поклонился и ушёл. Посланник сломал печать, развернул пергамент и пробежал глазами по строкам.

Потом замер и перечитал послание. И без того бледное лицо стало почти прозрачным.

Когда Лоралон свернул послание и повернулся к шару, он выглядел на все свои пятьсот лет. Илиста затаила дыхание. За всё время их знакомства она никогда не видела его таким потрясённым.

— Ваше Преосвященство, боюсь, мне нужно немедленно идти во дворец.

Голос звучал глухо. Лоралон помедлил, и Илиста всё поняла по его глазам ещё прежде, чем он облизнул губы и произнёс слова, которых она так боялась:

— Король-Жрец мёртв.