Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Мадам Эммелинде понравилась разумная, спокойная Бренда, которая так беспокоилась о своей непутевой дочери, и она поговорила с Ксенофилиусом в тот же день. А ещё через три дня Бренда получила письмо от Лавгуда.

Письмо принёс великолепный чёрный лебедь. Он стоял посреди садовой дорожки, сложив крылья и гордо подняв длинную шею, а к одной лапе был привязан серый конверт. Когда Бренда приблизилась, лебедь величественно вытянул ногу и терпеливо дождался, пока она отвяжет письмо.

На плотном сером конверте не было ни печати, ни герба — только имя Бренды, выведенное крупным неровным почерком.

«Миссис Эджкомб,

мадам Эммелинда рассказала мне о том, что произошло между нашими дочерьми. Приезжайте вместе с Мариэттой в воскресенье к полудню. Луна тоже будет дома. Ничего не приносите, кроме вещей Луны, если у вас осталось что-либо, что ей принадлежит.

Ксенофилиус Лавгуд».

Бренда дважды перечитала письмо, сложила его и отправилась к дочери. Мариэтта сидела у окна с раскрытым номером «Ежедневного пророка» на коленях. После снятия проклятия она стала заметно спокойнее, а после разговора с отцом у нее окончательно улучшилось настроение. Она вообще не любила долго переживать.

— В воскресенье мы едем к Лавгудам, — сказала Бренда.

Мариэтта отложила газету.

— Мадам Паддифут с ними уже поговорила?

— Да. И теперь мистер Лавгуд приглашает нас к себе. Луна тоже придет.

— Что от меня потребуется?

— Сначала ты извинишься перед Луной. Не за то, что её вещи случайно оказались у тебя, а за то, что ты брала и прятала их, потому что была уверена: тебе ничего за это не будет. Неприятно, но ничего не поделаешь.

Мариэтта недовольно посмотрела на мать, но спорить не стала, она уже поняла, что дело серьёзное, и лучше все уладить.

— Да, папа мне уже говорил. Значит, сначала я извинюсь, а потом выслушаю условия Лавгудов.

— Именно. И ты должна разобраться, в чем именно они заключаются, и понять все в точности, не оставляя никаких пробелов и вопросов. От этого зависит твоя удача.

— Ясно.

* * *

Дом Лавгудов стоял в стороне от дороги, за невысокой каменной оградой. Над калиткой висели три маленьких серебряных колокольчика. Ветра не было, но, когда Бренда с Мариэттой подошли, один из них тихо звякнул.

Ксенофилиус открыл дверь сам. На нём была простая тёмно-синяя мантия, длинные светлые волосы были перехвачены на затылке кожаным шнурком. Он внимательно посмотрел сначала на Бренду, затем на Мариэтту.

— Миссис Эджкомб. Мариэтта. Проходите.

Он говорил спокойно, без особой приветливости, но и без враждебности.

В небольшой гостиной у окна сидела Луна. Перед ней лежала раскрытая книга, а рядом стояла чашка со светлым напитком, пахнувшим яблоками. Увидев гостей, она закрыла книгу.

Ксенофилиус указал на два кресла.

— Полагаю, сначала вам нужно сказать то, ради чего вы приехали.

Бренда посмотрела на дочь.

Мариэтта села напротив Луны.

— Я брала твои вещи и прятала их, — сказала она. — Я делала это потому, что знала: ты не станешь со мной ругаться, а остальные предпочтут посмеяться, а не вмешиваться. Я была уверена, что мне ничего за это не будет. Мне не следовало так поступать. Прошу прощения.

Луна кивнула.

— Ты ещё смеялась, когда я искала вещи.

Мариэтта поморщилась, но не отвела глаз.

— Смеялась. За это тоже прошу прощения.

— Хорошо, — сказала Луна. Её ответ не означал, что всё забыто — а только, что Мариэтта назвала случившееся правильно.

Бренда достала из сумки сложенный лист.

— Мы составили перечень вещей, о которых Мариэтта помнит. Всё найденное было возвращено. Если чего-то не хватает или что-то оказалось испорчено, мы это заменим.

Ксенофилиус взял лист.

— Луна проверит его позже.

Он сел рядом с дочерью.

— Теперь о том, что произошло после этого. Ни Луна, ни я ничего не делали с Мариэттой намеренно. Мы не накладывали на неё проклятий и никого не просили причинить ей вред.

— Да, нам это объяснили. И мы просим прощения.

Ксенофилиус посмотрел на дочь. Луна едва заметно кивнула, и он продолжил:

— Одного возврата вещей и извинения недостаточно. Мариэтта, ты не только сама обижала Луну. Ты показала другим ученикам, что с ней можно поступать так же и ничего за это не будет.

Мариэтта не стала отрицать.

— Значит, теперь ты должна показать, что это не так. До конца учебного года, если кто-нибудь станет отнимать или прятать вещи Луны, ты поможешь их вернуть. Если другие студенты будут её дразнить, или как-то ещё на неё нападать, ты за нее заступишься.

— То есть, остановлю их сама или позову старосту либо преподавателя?

— Именно. И Луна не нуждается в постоянном присмотре. Ты должна помочь лишь, когда её обижают у тебя на глазах.

Мариэтта кивнула.

— До конца учебного года.

— Да. В конце года, если ты выполнишь обязательство, Луна скажет, что долг закрыт. Есть и ещё одно условие. У него нет срока.

Мариэтта насторожилась.

— Какое?

— Ты никогда не станешь мстить Луне за то, что произошло с тобой, за эту встречу или за обязательство, которое сейчас примешь. Ни сама, ни через других. Даже после того, как долг будет закрыт. Иначе один долг закончится, а ты тут же создашь новый.

— Хорошо. Я согласна.

Ксенофилиус посмотрел на дочь.

— Луна?

— Я согласна.

— Тогда обязательство принято.

Ничего видимого не произошло. Не вспыхнул свет, не дрогнули стены. Только один из колокольчиков над калиткой звякнул ещё раз, хотя ветра по-прежнему не было.

Ксенофилиус немного помолчал.

— Надеюсь, это уладится. Вы ведь родственницы.

Мариэтта вскинула голову.

— Родственницы?

— Твоя прабабушка по материнской линии и прабабушка Луны были родными сёстрами.

— Я не знала.

— Большинство людей не помнит всех боковых ветвей своего рода, — сказал Ксенофилиус. — Но родство от этого не исчезает.

Мариэтта сразу же посмотрела на ситуацию иначе. Слово «родственница» всё изменило. Младшую родственницу, оказавшуюся на её факультете, было принято защищать. В Хогвартсе такое поведение одобряли и считали признаком силы и высокого положения старшего ученика: открыто заступаясь за младшего, он показывал, что уверен в себе и не боится нажить из-за него врагов. Если Мариэтта объявит всем, что Луна — её родственница, это сразу поставит её в сильную позицию и избавит от унизительных объяснений.

— Если кто-нибудь полезет к моей родственнице, я за нее, конечно, заступлюсь, — сказала она. — Надо было раньше сказать, я бы сразу заступалась.