Любовь двух святых узников (гет)

Да, несомненно, большинство и находящихся здесь людей действительно перешли опасную грань между проступком и злодеянием — отняв чью-то жизнь ради обладания чужим богатством, обесчестив юную девушку, быть может, уже хранившую целомудрие для того, чтобы подарить свою невинность избраннику, или лишив и без того небогатую семью, где могли быть и грудные дети — единственного крова...

Но ведь не каждый осуждённый подлинно грешен — судебная система несовершенна, как и сам человек, и также полна "стражами закона", злоупотребляющими своими связями и полномочиями и не считающих ничью человеческую жизнь и свободу, помимо своей собственной, хоть сколько-нибудь ценными. Консуэло не нужно было жить среди полицейских, служивших императору, судей и адвокатов, чтобы понимать это — хватило и того, что она видела и слышала, исполняя обязанности, наложенные на неё священным орденом. Пороком, алчностью, и страхом потерять ту щедрую руку, что одаривает всеми благами — а оттого и мздоимством и предательством — мир пропитан повсеместно.

И идя мимо железных дверей камер, Консуэло чувствовала боль всех безвинных душ, проходившую сквозь её сердце острыми кинжалами и узнавала своих соратников — такие же неугодных, как и она сама — из глаз которых порой неостановимо текли слёзы, когда они видели эту святую жену в этих застенках. Они провожали Консуэло своими взглядами, цеплялись пальцами за решётки, подходя к краям своих камер — пока та не скрывалась из вида.

По поводу же остальных, что были здесь незаслуженно — по их облику она интуитивно догадывалась, что "предосудительного" они "совершили" в своей жизни.

Вот молодая женщина — почти болезненно худая, измученная, в наполовину разорванной одежде, приникшая лицом и всем телом к решётке, чьи пальцы обвивали её прутья, с беспорядочно растрепавшимися по плечам тёмными, длинными, тонкими волосами, слишком яркой для простой служанки — её выгнала из барского дома капризная хозяйка, и та, как могла, пыталась заработать себе на жизнь, и ей не в чем раскаиваться — даже перед самой собой. А вот юноша — он спасал честь своей возлюбленной, но пал жертвой жестокости и подлости изувера, надругавшегося над его избранницей, чьи попытки спасти свою свободу увенчались успехом.

Здесь были и богатые, и бедные, мужчины, женщины, юноши и девушки — порой и те, коим не исполнилось ещё и двадцати лет, и ещё почти дети...

Быть может, одна из них была несчастной матерью, что пошла на преступление от отчаяния и безысходности — чтобы прокормить своё дитя, и тогда её прегрешение перед лицами святых становилось благодеянием, ибо несравнимо большим злодеянием, которое она никогда бы не смогла простить себе — было бы позволение своим маленьким сыну или дочери умереть от голода. Да, детей тогда отдавали в дом призрения, но она знала, что спасла жизнь земному ангелу — да, геройски, да, зная, на что она идёт. (Хотя в таких случаях всегда оставался маленький, ничтожный шанс на то, что лавочник не заметит пропажи одной-единственной буханки хлеба — и, хвала всевышнему, изредка случалось именно так. Или же хозяин магазина оказывался добрым и милосердным человеком и не выдавал бедную молодую женщину). И, явившись на небеса, её дитя подойдёт к ней, встречающей своего ребёнка у ворот парящего в облаках Эдемского сада, с немой благодарностью возьмёт её за руки и они вместе отправятся к обители вечного блаженства.