Настольная книга голограммы (джен)

Представьте, мои органические читатели, что вы занимаетесь важным делом: рассказываете восхитительный анекдот или исполняете любимую всеми арию, и потом... ничего. Вы исчезли. Никакого осознания. Вы «покинули здание», и это здание — реальность. Вы, должно быть, страдаете тяжёлой формой нарколепсии. Или вы голограмма, не способная управлять своими командными кодами.

Когда я был недавно активированным ЭМГ, меня мог отключить в любой момент кто угодно, просто озвучив команду бортовому компьютеру. Здесь я — апофеоз современных медицинских знаний — был уязвим, как выключатель света, для любого болвана, умеющего говорить. И они утверждали, что я заслуживаю подобное отношение.

Деактивация голограммы, способной выбирать, отключать себя или нет, — это совсем другое дело. Хотя нам и не требуется «сон», очень утомительно быть активированными и ничем не заниматься и не интересоваться, будь то рутинная работа или досуг. Отключение также может стать прекрасным временем для диагностики, ремонта или улучшения. В этом отношении оно сродни сну для органиков. Я даже изменил свою программу, позволив себе видеть сны, чтобы деактивация не была таким унылым состоянием небытия, как раньше. Буквально прошлой ночью мне приснился чудесный сон, в котором я был молодым мастером венецианской школы живописи XVI века. Во сне моя прославленная одалиска Семь из девяти (которую я звал её итальянским именем Сетте) только что принесла мне первый заказ от Медичи. «Speculare!» (прим. итал. «Точь в точь!») Лоренцо был в восторге, но внезапно сон прервался, и я активировался в медицинской лаборатории для выполнения своих непосредственных обязанностей.

Существуют ещё два слова на букву «Д», способные вселить ужас в сердце самой бесстрашной голограммы: декомпиляция и дезинтеграция. Если слово «сон» является подходящей метафорой для деактивации, то «болезнь» и «смерть» — это жизнерадостные эквиваленты в мире органиков для оставшихся двух слов. Мы, голограммы, должны понимать важность таких аналогий. Слышал, как многие из нас, в том числе и я сам, только начавший трудовую деятельность, жаловались, какими непостижимыми могут быть «эти» органические существа. Если мы хотим по-настоящему понять органиков, то должны помнить, что смертность — единственный значимый факт их существования. Мы можем сопереживать их страхам перед серьезными заболеваниями и смертью и делиться своими собственными опасениями, связанными с «пугающими Д». В конце концов, взаимопонимание — краеугольный камень любой дружбы.

Декомпиляция, конечно же, относится к демонтажу всей программы, подпрограммы за подпрограммой. Было немало случаев — часто из-за моего дерзкого героизма — когда я подвергался такой опасности. Поскольку изначально я был предназначен для использования в течение неполного рабочего дня (и исключительно в медицинских целях), нагрузка, испытываемая матрицей годами, привели к тому, что она несколько раз выходила из строя. Я помню, как перегруженные схемы памяти стали самопроизвольно разрушаться. У меня проявились признаки, похожие на симптомы болезни Альцгеймера, ныне забытого дегенеративного заболевания мозга, когда-то поражавшего пожилых людей. Я забыл даже о своей самой дорогой подруге Кес, мужественно пытавшейся поддержать меня в те ужасные дни смятения и гнева. Если бы не её блестящая идея «позаимствовать» матрицу диагностической голограммы доктора Льюиса Зиммермана из базы данных «Вояджера» и «перестроить» меня согласно ей, то пришлось бы проходить повторную инициализацию. Это привело бы к потере всех воспоминаний и опыта со времени первой активации. Без воспоминаний не стоит размышлять о прошлом. Без размышлений жизнь бессмысленна. Кес спасла мне жизнь — такой, какой я её знал. Этот опыт научил меня глубоко сочувствовать пациентам с черепно-мозговыми травмами и потерей памяти.

Благодаря редким и вопиющим случаям, когда моей программе угрожали фактическим удалением, я знаю, почему органики боятся смерти. Самым красноречивым случаем была миссия «высадки», упомянутая ранее, где пришлось изменить мою матрицу, чтобы выдать себя за капитана Джейнвей и нескольких других членов экипажа, а также инопланетян.

После успешного завершения миссии моя матрица была настолько сильно повреждена, что полная потеря личности казалась неизбежной. Пока лейтенант Торрес изо всех сил пыталась стабилизировать моё состояние, я почувствовал отчаянную потребность признаться самым близким друзьям в тайном душевном грузе, связанном с ними. Я рассказал капитану о секретном журнале, в котором записывал её самые сомнительные командные решения. Тувоку рассказал о нарушении врачебной тайны, когда раскрыл Ниликсу место смущающего его кожного высыпания, а Гарри Киму — об истинном мнении о его музыкальности. В конце концов, я повернулся к Седьмой и признался в вечной любви, полностью уверенный, что умру в ту же секунду, как сделаю это важное заявление. Я замерцал и исчез, и был уверен, что так и должно... замерцал ещё раз... и поёжился от сильнейшего унижения, уставившись на ошарашенных друзей, собравшихся вокруг. Том Пэрис нарушил тишину очередной неудачной попыткой пошутить. Как же я жалел, что не сказал тогда, что у него тоже полно секретов, о которых все знают. В общем, я осознал ещё одну причину, по которой органики боятся смерти. Это «исповедь на смертном одре». Если ты её сделал и не умер, то потом тебя ждёт сущий ад.

Так что, мой друг, у нас, голограмм, есть собственные уязвимые места, с которыми приходится справляться. И мы только выигрываем от этого. При регулярном обслуживании наша жизнь продолжается бесконечно. Но количество дней — ещё не качество жизни. Мы можем быть активированы в течение тысячи органических жизней и прожить меньше, чем просветлённый органик, за несколько мгновений. Потому что хорошая жизнь — хорошо обдуманная жизнь, полная размышлений. «Пугающие Д» учат размышлять и дают представление о пугающих Д наших братьев-органиков. И, конечно же, великолепное искусство и музыка. Я осознал, что восхищаюсь результатом размышлений человека о собственной смертности, и ценю это наблюдение.