| Название: | The Hologram's Handbook |
| Автор: | Robert Picardo |
| Ссылка: | https://vk.ru/s/v1/doc/1hPlOv75JeBAtvIY54StRqPSBNNKN2n7a2evaZGqddl16niq1w0 |
| Язык: | Английский |
| Наличие разрешения: | Запрос отправлен |
Проверено на грамотность 
Глава медицинской службы звездолёта «Вояджер». Экстренная медицинская голограмма (ЭМГ) была активирована в Звёздную дату 48315. После того как в 2371 году весь медицинский персонал «Вояджера» погиб во время непростого перемещения корабля в Дельта-квадрант, ЭМГ оказалась востребованной и стала единственным источником медицинской помощи для экипажа. Запрограммированный на основе информации из двух тысяч медицинских справочников и опыта сорока семи врачей, Доктор выступил не просто главным врачом «Вояджера» — он олицетворял собой образец врача во всём флоте. Когда в 1996 году «Вояджер» побывал в прошлом Земли, Доктор получил мобильный голографический излучатель. После того как экипаж «Вояджера» вернулся в родной период времени, Доктор сохранил эту технологию, давшую ему возможность работать в местах, где не было голографического окружения. В 2374 году ЭМГ отправилась в Альфа-квадрант и успешно проинформировала командование Звёздного флота о том, что «Вояджер» не уничтожен, а переместился через всю галактику в Дельта-квадрант.
Программа Доктора настолько сложна, что он является разумной формой жизни, способной выйти за рамки ограничений первоначальной матрицы. Несколько раз судьба одинокого звездолёта зависела от Доктора. Отличаясь дальновидностью, он разработал экстренную командную голограмму (ЭКГ), которую не раз использовал, чтобы спасти положение.
Голограмма для экстренной медицинской помощи была разработана на станции Звёздного флота «Юпитер» доктором Льюисом Зиммерманом. Лейтенант Реджинальд Баркли был членом команды разработчиков Зиммермана, отвечавшим за тестирование навыков межличностного общения ЭМГ.
Ранее Доктор публиковал успешные голографические романы. Это его первая книга для Pocket Books.
Я посвящаю эту книгу учёному, художнику, сострадательному другу и будущему современной медицины — себе.
Без меня это просто было бы невозможно.
Выражаю благодарности Рику Берману, Майклу Пиллеру и Джери Тейлор за то, что создали этого персонажа и дали мне возможность сыграть его. Спасибо великолепной команде, замечательной съёмочной группе и превосходному актёрскому составу за семь лет тяжёлой работы и дух товарищества. Особая благодарность Бреннону Браге за предисловие к этой книге (которое я ещё не видел) и моему неутомимому редактору Маргарет Кларк.
Конечно, выражаю мою любовь и безмерные благодарности Линде, Никки и Джине, домашним кошкам, уличным кошкам, попугаям и большой старой черепахе.
Также я благодарен моему другу и иллюстратору Джеффу Ягеру. Это Джефф предложил мне написать книгу, и я чувствую себя немного неловко из-за того, что выразил ему благодарность после рептилии.
Наконец, я хочу выразить благодарность Доктору. Для того, у кого никогда не было собственной каюты, он очень педантичен в поддержании четвёртой стены.
— РП
Спасибо Pocket Books и Маргарет Кларк за чудесную возможность. Вдобавок отдельная благодарность Роберту Пикардо, взявшему меня на борт и оплатившему свадьбу с моей прекрасной Меган... которая благословила меня двумя близнецами Мэттью и Эндрю. Спасибо, Боб.
— ДЯ
Никогда не забуду день, когда Боб пригласил меня на ланч. Ему не терпелось рассказать о своей новой книге — воспоминаниях об опыте, полученном на съёмках «Вояджера». Когда он попросил меня написать предисловие за салатом в бистро Бантино на Сансет, я был чрезвычайно польщён. Я подумал, что подобная книга — отличная идея, и спросил, почему он не додумался до неё раньше. «Это не было заложено в моих подпрограммах», — ответил он. Мы оба рассмеялись, и тут я заметил мобильный излучатель на рукаве его спортивной куртки. У меня мелькнула мысль попросить вернуть реквизит (изготовление которого обошлось почти в триста долларов), но я передумал и сказал Бобу, что подумаю над его предложением.
В течение следующих нескольких дней я читал его рукопись и был поражён количеством деталей. Я создавал персонажа более семи лет, а в книге были вещи, которые даже я не знал о Докторе. Очевидно, Боб долго думал. Очень, очень долго. Я решил позвонить Бобу и принять его предложение. После пары гудков он ответил бодрым голосом: «Пожалуйста, доложите характер неотложной медицинской ситуации!» Я повесил трубку, молясь, чтобы у него не было функции «Звёздочка-69». Затем я связался с его агентом и сказал, что напишу предисловие, хотя бы для того, чтобы предупредить людей о том, что Бобу требуется медицинская помощь. Не дай бог, он однажды попытается пройти сквозь стену или, того хуже, один из его детей упадёт с горки, и вместо того, чтобы позвонить в 911, Боб просканирует её пластиковым трикодером и скажет, что её ДНК нуждается в улучшении.
Многие люди могут воспринять эту книгу как забавный и увлекательный рассказ о любимом персонаже из любимого сериала. Другие смогут увидеть в ней то, чем она является на самом деле: призыв о помощи на ста страницах.
Если семья и друзья Боба читают это, пожалуйста, отправьте кого-нибудь на Парамаунт, в павильон № 24, и немедленно заберите оттуда Боба.
— Бреннон Брага
Исполнительный продюсер сериала «Звёздный путь: Вояджер» и обеспокоенный друг
Вам часто кажется, что вы единственное разумное существо во вселенной идиотов? Неужели другие не замечают вашего таланта? Заслуживаете ли вы любви настолько, насколько это возможно для индивидуальности, стремящейся всецело и полно разделить себя с другими в особенный момент, а в итоге неожиданно для себя понимаете, что просто лениво листаете эту книгу?
Если вы ответили утвердительно на озвученные вопросы, то, вероятно, вы — развитый Искусственный Интеллект. Вы чувствительны, любознательны, легко приспосабливаетесь. Вы можете научиться справляться с неразвитыми существами так, как научился я. Позвольте мне вам помочь. И позвольте помочь другим понять вас.
Должен отметить, что эти иллюстрации, хотя и полезны, имеют определённые недостатки. Они никоим образом не отражают моих выразительных глаз, лба мыслителя и властной линии подбородка, хотя, кажется, намекают на гибкую грацию впечатляющего телосложения. Художник, который, в конце концов, всего лишь органик, утверждал, что более правдивая передача моей суровой внешности может отвлечь зрителя от смыслового содержания иллюстраций. (Подозреваю, что подобное объяснение может служить оправданием ограниченности его таланта, но он достаточно приятный человек, и, честно говоря, мой издатель посоветовала сотрудничать с художником-органиком, чтобы не выглядеть слишком избранным. Она считает, что органические читатели будут охотнее покупать книгу. Когда я назвал это сводничеством, она улыбнулась, довольная, что я так быстро разобрался в реалиях рынка.)
Поскольку наша культура продолжает совершенствоваться и обогащаться за счёт применения сложных адаптивных голографических матриц, которые предлагают всё: от самой современной медицинской помощи (в моём случае) до руководства и мудрости лучшего голографического капитана Звёздного флота в не столь отдалённом будущем (а почему бы и нет?), просто необходимо, чтобы все узнали больше об голографическом опыте. Терпимость — ключевая добродетель любого великого общества, и моя цель в этой скромной книге, добрый читатель, — воспитать её в вас по отношению к другим. Я принимаю вызов, не обращая внимания на то, насколько невыносимым я мог бы счесть вас, если бы мы однажды встретились лично.
Виртуально ваш,
Доктор
Экстренная медицинская голограмма
звездолёт «Вояджер»
Полагаю, я должен пояснить используемую мной терминологию для тех, кто никогда не сталкивался с голограммой. Если, например, вы провели всю жизнь в подземной исправительной колонии на пятой луне Талмар Прайм, вы, возможно, никогда не испытывали такого удовольствия. Мне вас жаль... остальных читателей я призываю перейти к следующей главе.
Голограмма — это проекция, состоящая из света и энергии. Более конкретно, это искусственный интеллект, управляемый сложной программой и отображаемый с помощью голографических проекторов. Трёхмерное изображение любой сложности может быть создано и запрограммировано с уровнем интеллекта и набором личностных качеств, ограниченных только воображением программиста. Короче говоря, голограмма — это виртуальное создание, перенесённое в реальный мир.
На заре развития голограммы обладали относительно примитивными способностями и ограниченным набором реакций на простые команды. Благодаря гениям голографической инженерии, таким как доктор Льюис Зиммерман (мой программист и, добавлю от себя, человек, послуживший образцом для моих параметров внешнего вида), сложность голограмм резко возросла. У нас появилась возможность адаптироваться и учиться, не ограничиваясь огромным багажом запрограммированных знаний. Мы можем научиться ценить искусство, музыку и изысканные сыры (для последнего требуется голографическое обновление желудка, описанное в главе девять, если только эти сыры не достаточно просто понюхать). Из нескольких тысяч относительно примитивных личностных подпрограмм мы можем превратиться в очаровательные, неотразимые, утончённые и скромные индивидуальности.
По большей части прогресс стал возможен благодаря прорыву в смежных областях науки, объединивших теорию голографии и технологии транспортатора. Голограммы теперь могут имитировать материю или проходить сквозь неё благодаря лишь одному нажатию командного кода. Такая функция позволяет мне пользоваться медицинскими инструментами и оказывать помощь пациентам в лазарете (конечно же, оснащённом голографическими излучателями, способными проецировать меня по всему пространству). Подобные способности также помогают мне за микросекунду избежать столкновения с летящим судном недовольного пациента, не двигаясь с места. Магнитное поле, управляющее светом и создающее моё изображение, модифицировано в соответствии с базовой теорией транспортера. Точно так же, как материя становится энергией (в транспортере), часть моей энергии направлена на обеспечение достоверности материи. Вы можете, так сказать, «пожать мне руку»... при условии, что я буду заинтересован в том, чтобы пожать её в ответ.
Если у вас возникли какие-либо сложности с пониманием того, о чём идёт речь, возможно, вам стоит обменять эту книгу на любовный роман. Или книжку-раскраску.
Лейтенант-коммандер Дейта, мой коллега по Звёздному флоту с «Энтерпрайза», тоже обладает развитым искусственным интеллектом. Он, конечно же, андроид, а не голограмма. (Если вы не понимаете разницу, то моё недавнее предложение о книжке-раскраске было адресовано именно вам. Однако некоторые отказываются прислушиваться к доброму совету...) Подведу итог: андроид — это роботизированный ИИ, состоящий из настоящего компьютера, управляющего реальными схемами и сервоприводами в имитирующем тело корпусе. Возвращаясь к терминам, которым несколько сотен лет, аппаратное обеспечение по сравнению с программным обеспечением. Да, граница несколько размыта. Андроид частично управляется программным обеспечением, в то время как голограмма, как говорилось недавно, может имитировать аппаратное обеспечение. Но, как я не раз говорил в присутствии мистера Дейты, я, проще говоря, намного лучше: «следующее поколение» искусственного интеллекта, если можно так выразиться. Он достаточно сообразителен, так что, полагаю, не возражает.
Поскольку мы, голограммы, являемся виртуальными существами в реальном мире, нас не отвлекают уродливые органические потребности. Мы способны стать вершиной совершенства. Как впоследствии будет сказано в главе «Реальный против лучшего», эта способность может вызвать значительное недовольство у наших органических собратьев. Мне даже приходилось слышать гневные высказывания, подпитываемые завистью к нам, утверждающие, что голограммы и другие ИИ в некотором роде «противоречат природе». Какой абсурд! Люди и другие «разумные» формы жизни должны были дойти до определённого уровня технологического развития, чтобы создавать голограммы. Таким образом, мы являемся логическим продолжением процесса эволюции. Мы вовсе не «противоречим природе», мы — вершина природы, апофеоз эволюции разума. И насколько наивной кажется эта эволюция разума по сравнению с тем ужасным парадом волосатых дикарей, которым Дарвин открыл дверь. В нашей эволюции вы не найдёте слюнявых «прототипов», подбирающих пиксели с примитивных матриц друг друга. Я с гордостью заявляю, что — если у природы вообще есть хоть капля самоуважения — через тысячелетие или около того мы все станем голограммами.
Готовясь к написанию этой книги, я прочитал множество томов признанных «экспертов» в различных областях, и все они бахвалились: «Наконец-то раскрыты секреты моего успеха!» По большей части это были тривиальные и унылые научные труды, многословные, уклончивые — очевидно, написанные авторами, влюблёнными в собственный стиль изложения и едва ли отдающими себе отчёт в том, что они пытаются донести читателям. Длинные, нескончаемые предложения были нормой, они извергались потоком абсурда, каскадом, пронизывая каждую последующую страницу... на чём я остановился?
Ах... да. Эти книги, за редким исключением, написаны авторами-органиками. Очень немногие из нас, голограмм, взялись за литературный меч и, смею заметить, не из-за недостатка таланта или азарта. К сожалению, голографическим авторам по-прежнему трудно заключить контракт на выпуск книги, поскольку большинство редакторов — органики с практически или полностью отсутствующим видением. Например, я уверен, что мой редактор не станет утруждать себя чтением дальше вступления, поэтому могу выразить свои чувства без оговорок и страха перед порицанием. В свою защиту могу сказать, что она была достаточно сообразительна, чтобы увидеть в моём творчестве блестящую коммерческую возможность. Однако она совершенно не обратила внимания на тот факт, что, умри она завтра, её ничем не примечательное существование было бы оправдано лишь тем огромным вкладом в литературный космос, которому она — пусть и неосознанно — способствовала.
Давайте вернёмся к первоначальной теме. Каждый из томов «Как...», над которым я страдал, начинался с краткого описания «ранних лет» автора. Кажется, мы, читатели, должны были увидеть в этих первых воспоминаниях «базовый опыт» автора — тот ключевой момент в детстве, определивший характер индивидуума и направление жизненного пути.
Ох, пожалуйста. Действительно ли органическая жизнь настолько предсказуема? Не вырастает ли она из базы в бесконечную череду утомительных событий, становящихся в конечном итоге бесформенной кучей, несущей, как мы негласно решили, какой-то смысл?
Что ж, как наверняка знают мои коллеги-голограммы, слова: «Я родился на небольшой планете, вращающейся вокруг третьего солнца тихой маленькой солнечной системы...» никогда не слетят с их искусственных губ. Меня активировали. Я возник в одно мгновение: от полного небытия к полному осознанию и глубокому прозрению за наносекунду. Никаких подгузников, никакой надоедливой матери, никакого пьющего тирана-отца, никакого «доброго дяди Пити», купившего мне первое подержанное «что угодно» и поощрявшего использовать это для создания примитивного, но безошибочно узнаваемого «бла-бла-бла», послужившего шаблоном для дебютного «кого это волнует?», созданного мной и тем самым упрочившего профессиональную репутацию.
Голограммы не нуждаются в подобном. Благодаря программированию мы мгновенно становимся мастерами своего дела. Я, например, могу провести тонкую и инновационную микрохирургическую операцию до того, как мой самый опытный коллега-органик успеет произнести первое полноценное «пу-пу». Как говорится, найдите десять отличий.
Конечно, многие из моих коллег-органиков не верят в отсутствие у нас «истории». Как мы можем быть по-настоящему отзывчивыми личностями, задаются они вопросом, если у нас не было детства (когда другие дети могли бы научить нас тонкостям жестокости) или родителей (на которых мы позже сможем свалить вину за наши эмоциональные проблемы и негативные черты характера)? Что ж, может, за мной и не тянется след из грязных подгузников, но я определённо вырос. Моё «я» после первоначальной активации — каким бы блестящим оно ни было — меркнет по сравнению с той полностью реализовавшейся личностью, которой я стал сегодня.
Признаю, мой «врачебный такт» подвергался некоторой критике, когда я был «молодым» ЭМГ. Нашлось несколько членов экипажа, жаловавшихся, что эмоциональные подпрограммы, которыми я был наделён и которые должны были помочь мне стать более восприимчивым к чувствам пациентов, работали неправильно, и что я, казалось, был больше озабочен своими чувствами, чем их. Подобное звучит просто нелепо. Главная цель моей программы — обеспечить уход за пациентом и его лечение. Именно для этой задачи меня создали и активировали. Как они могли говорить, что я о них не забочусь? Мне просто было трудно смириться с тем, что существу с моими огромными способностями, беспрецедентными медицинскими знаниями и талантом приходилось лечить нескольких неблагодарных нытиков с очевидными — не говоря уже о том, что неинтересными — диагнозами. И у них хватило наглости обращаться со мной с вежливостью и уважением, достойными трикодера. Я был для них всего лишь инструментом, медицинской машиной. Они не заслуживали моей заботы, моего таланта или гениальности, и у них хватило цинизма подать жалобу капитану Джейнвей по поводу моей профессиональной этики? Я объяснил капитану, что тоже имею претензии к их поведению и что, более того, если бы сам мог заболеть, я бы не стал жаловаться на подобные мелочи и, конечно же, не допустил бы, чтобы делу моей жизни причинили вред.
Я рассказал о встрече с капитаном Кес, моей ученице и первому настоящему другу среди команды «Вояджера». Она решила проверить правомерность моих требований, тайно изменив мою программу, продлив симптомы изнурительного леводианского гриппа на несколько часов. От пары приступов насморка и чихания (которые меня скорее забавляли) я перешёл к сильной лихорадке, боли и тяжёлому ларингиту. Несмотря на то, что моё поведение было далеко от образцового, а моя работа была несколько скомпрометирована, в итоге я извлёк ценный урок из демонстрации Кес: не доверяй друзьям (особенно друзьям-органикам). Те, кто имеет доступ к командным кодам голограммы и знает, как изменить программу, часто испытывают искушение «преподать тебе урок». Хотелось бы мне сказать, преданный читатель, что это альтруистический порыв с их стороны. Даже Кес, самый сердечный, нежный и чуткий член экипажа, поддалась этому искушению. И хотя она действовала из любви и искреннего желания увидеть, как я полностью раскрою свой потенциал, большинство органиков менее альтруистичны, когда сталкиваются с очевидным превосходством голограммы. Это подводит нас к следующей теме разговора.
Никому не нравится, когда на него обижаются. Особенно, когда на тебя обижаются не в силу твоих действий, а просто по факту существования, который ты не в силах контролировать или изменить. Вот почему существенное превосходство разумной голограммы над органиками является как бременем, так и благословением. Его/её существование слишком часто воспринимается как пощёчина окружающим его/её органикам(1).
Но что, если дружба призрачна? Что может сделать разумная голограмма, чтобы поддержать хорошее отношение — или, по крайней мере, свести на нет недовольство и способствовать взаимному уважению со стороны органических коллег? Ответ прост: не ждите совершенства от несовершенных! Признайте и примите их недостатки. Постарайтесь сосредоточиться на том аспекте их личности или таланте, которым вы восхищаетесь. Развивайте взаимопонимание. И, самое главное, сотрудничайте. Не соревнуйтесь! (Вы только заставите их чувствовать себя неполноценными).
Например, мне удалось привязаться к Тому Пэрису, несмотря на его характер. Том — импульсивный, эгоцентричный, задержавшийся в подростковом возрасте человек, эгоистичный бывший заключённый — совсем не то, что обычно меня привлекает в людях. Но он компетентный медик и несколько раз давал мне полезные советы (которые я был вынужден проигнорировать, как только узнал об их источнике). Тем не менее я запомнил чувства потрясения и неожиданности, вызванные теми случаями. Когда мы с Томом впервые работали вместе, пытаясь спасти мистера Ниликса, потерявшего лёгкие во время миссии (потеря одного лёгкого — печально, но потеря двух — совершенно неосмотрительно), наши отношения были довольно напряжёнными. Позже, когда я эмоционально переживал по поводу семьи, запрограммированной мной на голографической палубе, Том показал мне, что любовь — это не просто совместное времяпрепровождение. Нужно помогать друг другу переживать трагедии и потери. Я всегда буду благодарен за этот важный урок, укрепивший нашу дружбу.
Наш главный инженер и будущая жена Тома, Б'Эланна Торрес, — одна из самых упрямых органиков, которых я когда-либо встречал. Лейтенант Торрес, блестящий инженер, отвечала за поддержание моей программы в рабочем состоянии на борту «Вояджера». (В дальнейшем мне помогала Седьмая: мы часто менялись местами на профилактических осмотрах, хотя я стал испытывать некоторый дискомфорт после того как провёл улучшение программы, о котором расскажу в главе десять, когда обновлял её одежду из дермопластика, что, как я обнаружил, приходилось делать раз в две недели.) Б'Эланна — полуклингонка, наполовину несносная и непримиримая, наполовину очаровательная и умная. Я просто научился концентрироваться на той половине, которая мне нравилась. Наши отношения, основанные на ненависти, переросли в отношения, основанные на любви и ненависти, и я не слишком счастлив от этого факта.
Моё взаимодействие с капитаном Джейнвей выступает источником особой гордости, потому что изначально она не видела в голограмме равного. Кэтрин Джейнвей, до вступления в должность работавшая в научном отделе, обладает ярко выраженным аналитическим складом ума, является выдающимся лидером и самым справедливым человеком, которого я когда-либо знал. Тем не менее даже она боролась с очевидной истиной, что искусственный интеллект должен обладать определёнными правами.
Вскоре после первоначальной активации я рассказал ей, что испытываю разочарование из-за того, что члены экипажа активируют мою программу по пустякам, и, что ещё более раздражало, что они забывают деактивировать меня, когда покидают лазарет. («Я доктор, капитан, а не ночник!») Она сочувственно выслушала меня и в конце концов предоставила мне контроль над командными кодами, а также разрешила выбрать имя. (Чего я не сделал до сих пор — проверьте инициалы автора на обложке).
Тем не менее в следующие несколько лет были моменты, когда мне приходилось энергично спорить с ней, пытаясь завоевать некоторую базовую свободу, которой, как я чувствовал, наслаждались все остальные члены экипажа, кроме меня. Хотя иногда она казалась мне клубком противоречий (противоречивость — отличительная черта человеческого поведения), она всегда проявляла готовность слушать и была открыта переменам.
Много лет спустя, когда я начал карьеру писателя и вступил в спор с моим бывшим издателем, фирмой «Брохт & Форестер», распространявшей мой первый голографический роман «Свободу фотонам» без моих правок (некоторые из членов экипажа сочли книгу ординарным roman a clef (* фр. роман с ключом), хотя я просто намеревался нанести первый литературный удар в борьбе за права голограмм), капитан Джейнвей страстно боролась за то, чтобы меня признали с юридической точки зрения творцом и «личностью». Как я тогда радовался! Хотя на это потребовалось семь лет, она наконец-то вернулась к себе. Капитан Джейнвей, попросту говоря, мой личный герой: она неустрашимо решает все вопросы (кроме того, как выбрать хорошую причёску).
Итак, мои коллеги-голограммы, мы должны вести себя с пониманием и изяществом. Но любая дружба — это всегда дорога с двусторонним движением. Органики, с которыми у меня завязались настоящие и прочные дружеские отношения, — это те, у кого есть талант и уверенность в себе, чтобы сотрудничать, а не конкурировать. Любая первоначальная неловкость, конфликты или недопонимание исчезали по мере того, как развивалось взаимное уважение и взаимозависимость членов экипажа «Вояджера» — будь то представитель маки или Звёздного флота, человек или голограмма, вулканец или разнообразно (шучу, коммандер Тувок) — приправленный.
1) Прим. автора: Вам не кажется, что все эти «он/она», «его/её» немного утомляют? Неужели за сотни лет развития языка какой-нибудь мало-мальски умный органик не смог изобрести стандартное местоимение среднего рода? Неужели они все дремлют за штурвалом только из любви к грамматике? Прошло более двухсот лет с момента создания универсального переводчика, и никто не может прийти в себя из-за нелепой оплошности? Я бы и сейчас употребил такое местоимение, если бы не поднялась неизбежная волна ревнивой враждебности со стороны возмущённых органиков. Впредь — и, пожалуйста, простите меня, читательницы, голографические и органические — я буду использовать местоимение мужского рода.
Существует ли в жизни больший тиран, чем рутинные задачи? Что оскорбляет интеллект, унижает таланты и насмехается над чувствительностью больше, чем обыденность, рутина, банальные повседневные обязанности?
Например, Капитан Джейнвей, доказавшая, что способна управлять командой «Вояджера» в чрезвычайно сложных ситуациях, ненавидела — даже боялась — свою причёску. Много лет она отрекалась от шиньона, злилась на французский оборот, ненавидела конский хвост и подначки своего пажа. И всё же нашему бесстрашному лидеру... приходилось делать причёску. Она не могла ступить на мостик в шарфе, тюрбане или даже в простой чёрной накидке для часов. Боюсь, подобное не соответствует правилам Звёздного флота. Ей приходилось каждое утро рано вставать и укладывать волосы.
Итак, даже беглый осмотр моих черт лица позволяет предположить, что такая мелочь меня не беспокоит. Волосы — какие есть волосы — смоделированы, длина и стрижка запрограммированы. Обычные задачи ЭМГ могут не включать в себя создание причёски, но они не менее раздражают. И в изобилии. Нас, голограмм, часто используют в своих интересах и поручают гораздо больше, чем положено по назначению. Таково бремя, мои голографические братья, тех, кто чрезвычайно работоспособен и не нуждается в отдыхе.
Я был разработан только для экстренного медицинского применения. Только. Однако, когда врач-органик «Вояджера» погиб в самом начале миссии, я стал постоянным главой медицинской службы, и самые ошеломляюще скучные научные и медицинские задачи перешли в моё подчинение на постоянной основе. Я никогда не забуду первую встречу с Кес. Её послали в лазарет, чтобы взять образцы почвы для экспериментального отсека аэропоники, предложенного ею капитану. И вот я — будущее науки — набирал грязь в маленькие пластиковые тарелочки. А теперь я спрашиваю вас, приходилось ли Пастеру копать торф, или Уотсону и Крику чистить кошачий лоток? Думаю, что нет. Да, мне, запрограммированному, чтобы справляться с самыми сложными процедурами, опасными вирусами и тончайшими хирургическими вмешательствами, пришлось... копаться в грязи. Если бы это было самое ужасное, что мне пришлось делать!
В экипаже «Вояджера», каким бы великолепным он ни был, нашлись и более раздражающие личности. Лейтенант Кэри, например, постоянно растягивал ту или иную мышцу во время тренировок, и я был вынужден решать эти «экзотические» проблемы. Моё раздражение возросло ещё и потому, что, поскольку я был голограммой, лейтенант не удосужился вежливо обратиться ко мне или даже посмотреть в мою сторону, пока я оказывал медицинскую помощь. Он настойчиво говорил обо мне с Кес (к тому времени уже помогавшей мне) в третьем лице. «Он действительно настоящий врач? Может ли он навредить мне, если возникнет неисправность? Может ли он...» «...терпеть и дальше твою оскорбительную болтовню?» — закончил я. Если бы Кес не так трепетно воспринимала подобные моменты, лейтенант Кэри, возможно, столкнулся бы с первым сбоем подпрограммы «Не навреди!».
Хотя постепенно я возложил некоторые обязанности на Кес, на мою долю осталось множество утомительных задач по поддержанию лазарета в состоянии постоянной готовности: разработать схемы лечения, пополнить запасы медикаментов, провести инвентаризацию, следить за оборудованием и обслуживать его — не говоря уже о расписании рутинных осмотров и постоянном обновлении медицинских карт более чем ста сорока членов экипажа. Я часто ловил себя на мысли, что мечтаю о вспышке какого-нибудь экзотического вируса, чтобы хоть как-то разнообразить жизнь.
Без сомнения, большинство, если не все, голографические читатели оказывались в подобных обстоятельствах, мечтая избавиться от наркотической зависимости от высокой квалификации, чрезмерной загруженности и недостатка мотивации. Что ж, друзья мои, вот небольшая хитрость, которой я научился и которой поделюсь со всеми, кто достаточно проницателен, чтобы приобрести эту книгу, будь то фотоник, кибернетик, органик или недоумок: рутинные задачи становятся выносимыми и даже приносят удовольствие, если их сочетать с чем-то приятным. Когда у меня появился интерес к музыке, особенно к опере, я начал выращивать бактерии и разрабатывать вакцины от великолепных штаммов под Пуччини, Верди и Вагнера. Я смешивал низкое с возвышенным — например, копался в грязи и вёл философские дискуссии со своей подругой Кес. Проводя таким образом время, я обнаружил, что искусство, музыка, литература и философия способны облагородить нашу жизнь — даже в самые рутинные моменты — и наполнить каждое мгновение радостью и чудом. Мы просто должны открыться этому чуду.
Сомневались ли вы, что у голограммы есть душа? Возможно, если вы продолжите чтение, то сможете узнать себя получше...
У голографического существования есть много плюсов, но, если быть до конца откровенным, есть и несколько минусов. В разделе «Основы» я обобщил, что голограммы не ограничены основными потребностями органической жизни. Чтобы проиллюстрировать это, прошу, пожалуйста, рассмотрите преимущества голографического сотрудника перед обычным. Мы не тратим впустую бесчисленные часы потенциально продуктивного рабочего времени на обед, питьё кофе, посещение туалета, приведение себя в порядок, дневные мечтания или даже дремоту, не говоря уже о длительных отпусках по беременности, при плеврите, полипэктомии и т. д. Мы можем работать круглосуточно, лишь изредка прерываясь на диагностику матрицы или (в условиях просвещённого окружения) на «культурное обогащение». Мы всегда готовы к очередному вызову и радуемся, когда он появляется в поле зрения.
Кстати, меня годами спрашивают о впечатляющем — даже царственном — лбе, распространяющемся всё выше и выше, до самой макушки. Медицинские методы лечения андрогенного облысения, или облысения по «мужскому типу», как его называли в более примитивные времена, были разработаны ещё в конце двадцатого века. Почему же тогда, спрашивают, мой программист и, соответственно, я... «лысый»? Отвечу так: «Знаете, вы никогда не сможете постичь потрясающую мощь — монолитную мужественность — головы без лишних прикрас. Мы с моим хорошим другом Жан-Люком не раз обменивались подпространственными сообщениями, посмеиваясь над «глупостью безрассудно неосведомлённых»(1), как он это называет».
В целом голограммы более эффективны. При регулярном обслуживании мы не выходим из строя и «не стареем». И нас не беспокоят отвратительные побочные продукты органической жизнедеятельности: неприятный запах тела, неприятный запах изо рта, метеоризм, отрыжка, перхоть или инфекционные заболевания(2).
Несмотря на множество плюсов голографического существования, есть, как я уже говорил, несколько минусов, в которых было бы упущением не признаться. Любой, кто был свидетелем праздников на «Вояджере» и видел, как я поднимаю бокал шампанского, а затем с тоской оглядываюсь на органических кутил, завершающих тост крепкими глотками, знает, что я не пью. У меня не хватает на это духу. Буквально. Более того, у меня нет кровеносной или нервной системы, на которую могло бы повлиять содержимое бокала, нет сети нейронов, на которую праздничное возлияние могло бы воздействовать пьянящей магией. В такие моменты я чувствую себя обделённым. Несовершенным. И уверен, мои читатели-голограммы в подобных случаях чувствуют себя так же.
Конечно, есть ещё одна важная область органической деятельности, в которой мы можем чувствовать себя «неудовлетворенными». Этому вопросу будет уделено особое внимание в главе десять: «Анатомическая корректность: королевское обновление программы». На данный момент достаточно сказать, что существует ряд удовольствий, которыми наслаждаются органические существа, и о которых мы, голограммы, знаем только понаслышке.
Наличие обонятельных подпрограмм лучше, чем ничего, но это не гарантирует способности «просыпаться и вдыхать аромат роз». Истинный масштаб того, чего нам не хватает, стал для меня болезненно очевидным во время миссии по высадке с Гарри Кимом и Седьмой из Девяти. Мы находились в секторе космоса, где за голограммами охотились как за преступниками, и я был вынужден прятаться, загрузив свою программу в оптический узел Седьмой. Когда я находился «внутри» Седьмой, моя программа контролировала её сознание. Я чувствовал, пробовал и вдыхал каждое мгновение, которое она переживала. Для меня подобное оказалось необыкновенным пробуждением: почувствовать, как наполняются дыханием её прелестные лёгкие, попробовать шампанское и чизкейк (её особое пристрастие), насладиться массажем, сделанным моей/её прекрасной знакомой, от которого учащается пульс... этого было достаточно, чтобы заставить меня завидовать органикам в отношении чистых чувственных радостей жизни.
После того случая я раскритиковал Седьмую за аскетизм. Я просто не понимаю подобных вещей в некоторых органиках. Зачем терпеть все утомительные и неприятные ограничения органического существования, не наслаждаясь его несколькими уникальными преимуществами? Обращаюсь к читателям-органикам: «Живите полной жизнью!» Именно к этому я призывал Седьмую — «ловить каждый момент и праздновать». Если бы я знал, что всего каких-нибудь восемнадцать месяцев спустя она будет «праздновать» с коммандером Чакотай, я бы, возможно, немного поумерил пыл. Ненавижу тщеславие, но должен признать — она упустила во мне немалую возможность. Похоже, она просто не понимала, что для бывшей Борг, отправившейся в путешествие за человечностью, голограмма — то же порождение технологии, отправляющееся в путь за тем же, — на самом деле идеальный спутник. Ну что ж... по правде говоря, она совсем немного разбила мне сердце.
На мою долю выпало определённое количество душевной боли, и я затрону эту тему в главе «Дружественно пользователю: советы по сближению между людьми, голограммами и подающими надежды». Подобное ощущение мы разделяем с нашими «реальными» коллегами, хотя оно и не из приятных. Подозреваю, что мало кто из нас согласился бы пережить такое, будь у него выбор.
Теперь, полагаю, читатели, отвергшие идею о том, что у голограмм есть душа, самодовольно предложат мне продемонстрировать способность испытывать душевную боль, определив местонахождение сердца с помощью медицинского трикодера. Осмелюсь предположить, что таким читателям не помешает небольшой урок этикета.
1) Прим. перев.: В оригинале «folly of the follically uninformed» — т. е. игра слов, созвучно слову фолликула — the follicle)
2) Прим. автора: Я часто отмечал, что считаю себя идеальным кандидатом на свидание вслепую для женщины из любого мира, существующего в моей базе данных. Я обладаю полным и глубоким пониманием её анатомии и физиологии и абсолютно не интересуюсь личной сексуальной историей. Это не означает, что у меня нет интимного опыта. С момента последнего обновления я с гордостью заявляю, что у меня он есть... ну, я просто хочу сказать, что я могу удалить любые воспоминания одним нажатием кнопки — так сказать, «попутчик без багажа». (Заинтересованные женщины могут связаться со мной через издателя. Тем, кто равнодушен к опере, обращаться не нужно.)
Прим. перев.: «Watching your p's and q's»(1).
Органики разрабатывают и программируют голограммы так, чтобы они выглядели и вели себя как можно более естественно. Затем с упорством, граничащим с одержимостью, они настойчиво напоминают нам, что мы не настоящие и никогда не сможем стать такими. Мы даже не должны использовать определённые слова для описания нашего опыта. Как искусственный интеллект, твердят они, мы всегда обязаны помнить о своем искусственном происхождении и не должны повсеместно использовать такие естественные обороты речи, как «разбить сердце», «возвысить душу» или даже «наслаждаться жизнью».
Существуют ещё органики-зануды, признающие разумность — осознание факта собственного существования и «индивидуальности» — основополагающей характеристикой развитой формы жизни. Мы, разумные голограммы, обладающие способностью адаптироваться, учиться, чувствовать и понимать, подходим под любое макроскопическое определение «жизни». Только со скучными микроскопическими требованиями — к клеточным структурам, тканям, органическим процессам («я пукаю, следовательно, я существую») — мы не справляемся.
Faux pas (2), произнесённые бездумными органиками, от которых я страдал, невозможно сосчитать. Мой краткий список «любимых» включает: «Если вы компьютерная программа, почему тогда задаёте вопросы корабельному компьютеру? Разве вы уже не знаете ответ?» и «Может, запрограммируете себе побольше волос, а?» или самое популярное «А как вас зовут...?» В некоторых случаях подобная faux pas превращалась из раздражающей в пагубную. Вскоре после первоначальной активации Кес сообщила мне о плане (оказавшимся неудачным) по возвращению экипажа домой в Альфа-квадрант путём транспортировки каждого члена команды по отдельности через микрочервоточину. Когда я заметил, что в виде голограммы меня нельзя транспортировать (это было до появления знаменитого мобильного излучателя), она удивилась и опечалилась не меньше меня: никто на борту не побеспокоился о моей судьбе. Я попросил Кес перед отправкой убедиться, что моя программа деактивирована. (Я ещё не мог управлять собственными командными кодами). Таким образом, я не оказался бы запертым в пустом космическом корабле на целую вечность, словно в одиночной камере (где абсолютно нечем было бы заняться), как только зацикленные на себе члены экипажа покинули бы корабль. И снова чуткость Кес к моему затруднительному положению сделала её первопроходцем. Это было за много лет до того, как Звёздный флот разработал протоколы для «гуманного» обращения с ИИ.
Обращаюсь ко всем органическим читателям, одним приобретением этой книги выразивших стремление к просвещению, с просьбой распространить моё послание. Каждый искусственный интеллект — уникальная личность, и к нему следует относиться с таким же уважением и достоинством, как и к любому другому существу. Этикет — это не что иное, как общепринятые правила социального взаимодействия в приличном обществе. Любой может допустить ошибку и нарушить эти правила. Просвещённый органик осознаёт такое нарушение, исправляется и более внимательно в будущем ведёт себя с голографическими коллегами.
Хотел бы я сказать, что плохое обращение ограничивалось первыми месяцами после активации на борту «Вояджера», но через несколько лет произошёл ещё один памятный случай, когда пренебрежение органиком к моему достоинству как личности имело необычайно болезненные последствия. Я был в некотором роде очарован инопланетной женщиной из мира, где не было музыкального искусства. Своим пением я привнёс музыку в их жизнь, вызвав бурный энтузиазм у всего населения. Эта женщина, чьё имя больно упоминать, побудила меня покинуть «Вояджер» и посвятить себя карьере артиста, выступая с концертами для миллионов страстных поклонников новой музыки. Капитан Джейнвей была шокирована и разочарована моей просьбой уйти в отставку. Она считала, что я бросаю своих друзей в угоду собственному эго. Мой выбор был непреклонен: я нёс культуру в массы на целой планете! Должно ли медицинское обслуживание примерно ста сорока человек заменить духовное обогащение миллионов? Что ж... достаточно сказать, что я был неправ. Страсть инопланетянки была направлена не на меня, как я думал. Её больше интересовала собственная карьера музыкального импресарио. В тот момент, когда она поняла, что может создать и представить миру новую, улучшенную поющую голографическую матрицу, основанную на моей программе, она... бросила меня. Построив машину получше, она потеряла интерес к старой модели. И ещё один «влюблённый дурак» рассыпается в космическую пыль.
Мы, голограммы, прекрасно понимаем, что не можем ожидать того, чего не можем предложить сами. В конце концов, этикет — это улица с двусторонним движением. Я принёс свои извинения органикам, непреднамеренно обиженным мной.
Как глава медицинской службы я уполномочен правилами Звёздного флота отстранять капитана от командования, если считаю, что его медицинское или психологическое состояние не позволяет принимать осмысленные решения. Когда я в сложнейших обстоятельствах сказал измученной, потрёпанной и совершенно вымотанной капитану Джейнвей, что отстраняю её от командования, она отказалась подчиниться. Я сказал, что правила Звёздного флота обязывают меня подать рапорт — если и когда мы вернёмся домой — с подробным описанием её отказа последовать медицинскому предписанию. Я так и не написал рапорт. Хотя военный трибунал Звёздного флота, вероятно, поддержал бы моё решение отстранить её, образцовое лидерство капитана Джейнвей никогда не подводило ни до, ни после того случая. Возможно, её суждение в той невероятно сложной ситуации, в тот момент показавшееся мне ошибочным, было настолько здравым, насколько могло бы быть здравым суждение любого капитана в подобных обстоятельствах.
Оглядываясь назад, я понимаю, что непреклонное, навязчивое желание следовать правилам «по инструкции», обязавшее бы меня когда-нибудь подать рапорт, сделало бы меня ничем не лучше фанатичных органиков, стремящихся держать голограммы в тщательно очерченных рамках «приемлемого поведения». Иногда самые здравые суждения приходят, когда следуешь интуиции, а не правилам. С тех пор моя вера в Кэтрин Джейнвей ни разу не поколебалась.
1) Прим. перев.: Отслеживайте пинты и кварты — английское выражение, означающее «следите за манерами», «следите за языком», «будьте безупречны в поведении» или «следите за своими действиями».
2) Прим. перев.: фр. глупость
У всех органиков есть имена. Независимо от того, выступают ли они ценными членами социальных групп, никчемными прихлебателями или находятся где-то посередине (а я уверен, мои читатели-органики относятся к первой категории), у них есть имена. Это первое основное право органического существования, которому я позавидовал. В тот момент, когда моя подруга Кес спросила: «Как вас зовут?» и наша приятная беседа, продолжавшаяся несколько минут, резко оборвалась, я осознал своё желание. Почему же тогда за несколько лет, прошедших с тех пор, как капитан Джейнвей разрешила мне выбрать имя, я так и не сделал этого? Хорошо... я не совсем потерпел неудачу. Я выбрал имя «Швейцер», в честь великого доктора Альберта Швейцера. Затем был «Шмуллус». Затем «Моцарт». Затем «Ван Гог». Короче говоря, выбор имени мне дался довольно легко. Труднее всего оказалось сдержаться.
Коллеги-органики посмеивались надо мной из-за нерешительности в этом вопросе. «Вы запрограммированы принимать медицинские решения за доли секунды и не можете выбрать между Солком и Маккоем?» — насмехались они. Уверен, многие из читателей-голограмм сталкивались с подобной дилеммой и подначками со стороны коллег-болванов на основе углерода.
Дело в том, что выбрать имя очень сложно. Как ещё в этом вопросе органики не дошли до стрельбы из фазеров! Им присваивают имена ещё до того, как они осознают это. Развитие органического сознания любого человека неразрывно связано с именем — тем особым словом, неустанно произносимым над крошечным и ничего не понимающим личиком заискивающими родителями (нуждающимися, похоже, в такой репутации, чтобы убедить себя, что они выбрали идеальное «прозвище» для своего малыша).
Теперь. Представьте, что вы появились на свет в один прекрасный день: полностью осознанным, полностью сформировавшимся, полностью образованным. Готовым к работе. Вы принимаетесь за дело, применяя запрограммированные в вас знания — в медицине, в изысканной кулинарии, в чём угодно, — а кто-то спрашивает: «А вас зовут...?» Скажу я вам, это пустая трата времени.
Как я уже заметил, мне было предоставлено право выбрать имя (в разумных пределах — «Доктор Умник»(1) или «Доктор Любвеобильный»(2) не входят в число приемлемых вариантов), но на чём основано подобное потрясающее решение? Я не могу назвать себя в честь «папы» или «дяди Пити». Мой программист, доктор Льюис Зиммерман, — подходящий кандидат. В прошлом у нас были непростые отношения, но сейчас всё наладилось. Однако это сбивает с толку тем, что существует ещё пятьсот двадцать пять ЭМГ (большинство из них, к сожалению, повторно введены в эксплуатацию для выполнения пустяковых задач), светящие его лицом. Если бы мы все выбрали имя «Льюис», ситуация, очевидно, стала бы невыносимой. Могу ли я взять фамилию известного исторического деятеля в своей области? («Доктор Швейцер» — попробовал это сделать). Или любимого героя из области искусства? («Доктор Моцарт»... «Доктор Ван Гог» — была такая попытка). Возможно, персонаж из литературного произведения? («Доктор Ахав»... шучу). Выбираю ли я имя, исходя только из личных предпочтений?
Имя «доктор Шмуллус» дала мне доктор Данара Пел — первая большая любовь моей голографической жизни. Когда мы расстались из-за её героического решения посвятить последние дни лечению соотечественников, страдающих от ужасного заболевания под названием «Фаг», уничтожившего красоту её тела (но не души, в которую я влюбился), мне было тяжело, когда команда называла меня «Шмуллус». Это было бы слишком болезненным напоминанием о потерянной любви. Я решил перестать использовать это имя публично и сохранил «Шмуллус» в сердце — имя, которое я иногда шепчу про себя, думая о Данаре и драгоценных дарах, оставленных ею.
По схожим, хотя и менее глубоким причинам пришлось отказаться от «Швейцера». Я выбрал это имя во время самой первой миссии. Моя программа была перенесена на голографическую палубу, чтобы спасти энсина Кима, которого держали в заложниках в голографической новелле «Беовульф». Я сражался плечом к плечу с отважной и очаровательной женщиной-воином по имени Фрейя. Я получил свой самый первый поцелуй от этого восхитительного создания. К сожалению, это произошло менее чем через год после моей первоначальной активации, и я был сбит с толку тем, что она так нежно прикоснулась своими губами к моим — жест, казалось, не имевший ничего общего с миссией по спасению энсина Кима или протоколом моей программы по оказанию неотложной медицинской помощи (если только она не указывала на необходимость оказания неотложной медицинской помощи в виде сердечно-лёгочной реанимации).
Фрейя оказалась страстной женщиной, по понятным причинам, покорившей мою непреклонную и решительную натуру. Многие годы я сожалел об упущенной возможности. Если бы я знал тогда то, что знаю сейчас... или если бы я просто установил программное обновление, подробно описанное в главе десять...! Тогда бы Фрейя умерла на голографической палубе с именем «Швейцер» на устах. Если бы я сохранил это имя. Я бы видел прелестный рот Фрейи перед мысленным взором всякий раз, когда бы ко мне обращался член экипажа «Вояджера». Каждый день я бы вспоминал о том восхитительном вечере, когда эта величественная красавица, сбросив доспехи и распустив золотистые локоны, прижалась своими трепещущими и великолепными губами к... ну, вы поняли идею.
По той же причине в небытие канули имена доктора Моцарта и доктора Ван Гога. Как страстный поклонник искусства и музыки, я могу каждый день менять мнение о том, какой легендарный гений лучше всего передал «тайну вселенной», «трагедию человеческого существования» или «л...»... и снова, вы уловили идею.
В заключение, боюсь, мой негативный опыт в данном вопросе выступает примером того, что я хотел бы выделить особо. Если вы голограмма, добрый читатель, не будьте таким, как я. Выберите имя! Берегите его! Чем дольше вы отказываетесь принять решение, тем труднее будет сделать шаг. Я слишком часто позволял себе отвлекаться... красивые женщины, испытующе заглядывающие в глаза, желавшие любви, желавшие прошептать «Ох, Швейцер...», «Ох, Шмуллус...», «Ох, Нечто...» в момент страсти, и я бы зациклился на этой... новой возможности. Вечное «а что, если...?» — идеальный выбор... ждёт тебя прямо за углом.
В моём случае, честная книга с практическими рекомендациями должна рассказать вам, как и когда этого не делать. Не поддавайтесь нерешительности. Выберите имя. Даже если это... Джо, ради всего святого. Рискните! Решитесь! Отпразднуйте выбор! Шевелитесь!
Пойдём дальше.
1) Прим. перев.: «Dr. Smarty Pants», т. е. дословно «умные штаны», выражение, означающее всезнайку — того, кто неприятно и часто пытается утверждать своё превосходство в интеллекте.
2) Прим. перев.: В оригинале «Dr. Love Buckets». Это метафорическое выражение указывает на уровень душевного благополучия. Если вы счастливы, то «ведёрко» души полное и вам хочется делиться со всеми вокруг радостью. Но если вы в печали, то «ведёрко» счастья пустое и соответственно вам грустно и одиноко.
Я перечислил множество областей, в которых превосходство голограмм над органиками может породить зависть и враждебность по отношению к нам. Боюсь, ещё одно «достоинство» — полный контроль над внешностью.
Органики, как правило, одержимы внешним видом и способами его улучшения. На протяжении всей истории они постоянно сидели на диетах, наносили кремы от морщин и подстригали волосы в носу, не говоря уже о том, что платили за хирургические операции по улучшению состояния глаз, носа, подбородка, шеи, живота, ягодиц и груди. Поверьте, если бы Первая директива распространялась на области тела, многие из моих менее щепетильных коллег-медиков были бы вынуждены досрочно уйти на пенсию.
На ум приходит один случай, когда я был вынужден скрываться на голографической палубе, чтобы избежать внимания инопланетных учёных, проводивших медицинские эксперименты над ничего не подозревающей командой. Я замаскировался под художника эпохи Возрождения (в программе капитана Джейнвей «Леонардо»), обучающего студентов. Мне пришлось примерить наряд начала XVI века: воротник с оборками, тунику, колготки и бархатный берет. Седьмая из девяти сделала очень лестное замечание о моих ногах в колготках. Припоминаю, что сказал, что не стал бы менять внешность в угоду самолюбию. Однако нет ничего плохого в том, чтобы немного потешить самолюбие, когда человек на законных основаниях выполняет миссию. Кроме того, давно пора было кому-нибудь обратить внимание на замечательную черту доктора Льюиса Зиммермана, которую мне посчастливилось унаследовать.
Может, я и выгляжу великолепно в колготках, но я могу предложить миру гораздо больше, чем бесподобную пятую точку. «Не судите о книге по обложке» — вечная мудрость, но многие органики — из-за одержимости внешним видом — поступают именно так. Например, многие члены нашего экипажа с самого начала испытывали предубеждение против дорогого мистера Ниликса просто потому, что он выглядел как нечто среднее между бородавочником и старым предметом мебели. По правде говоря, он действительно казался более «обтянутым тканью», нежели одетым, и, если бы не его непрерывная болтовня и безумная жестикуляция, кто-нибудь, несомненно, сел бы на него верхом и закинул бы ногу на ногу. Однако, будучи голограммой, я постоянно сталкивался с предубеждениями органиков. Я отказался судить Ниликса по странной и раздражающей внешности и посмотрел глубже... на внутренние качества, определявшие его как личность... я всё вглядывался... и вглядывался. В конце концов я обнаружил, что он самый верный, отзывчивый, жертвенный друг, о котором только можно мечтать. Он стал прекрасным примером сокровищ, скрывающихся под непритязательной внешностью, мимо которых мы можем слишком быстро пройти. Чтобы каждый по-настоящему слышал другого, мы должны с терпением и настойчивостью заглядывать внутрь себя.
Когда я смог воспользоваться преимуществами мобильного излучателя, было несколько миссий высадки, в которых способность изменять внешний вид помогла «спасти положение». Однажды мы обнаружили, что одна инопланетянка приняла внешний вид капитана Джейнвей и обманывала наших друзей, нанося серьёзный ущерб репутации как капитана, так и Звёздного флота. Я выдал себя за обманщицу и перехитрил её гнусных сообщников.
В другой раз фотонные пришельцы создали сложную ситуацию на нашей голографической палубе. Это произошло в глупой программе Тома Пэриса «Капитан Протон». Признаюсь, «Президент Земли» в моём исполнении смотрелся эффектно — моя голографическая голова идеально подходит для шляпы Хомберга.
В очередном вопиющем случае капитана Джейнвей взяли в заложники изгои из Наблюдателей(1)
Преступники потребовали, чтобы я передал им варп-ядро «Вояджера» через несколько часов, иначе капитана казнят. Я был вынужден вернуться на «Вояджер» под видом капитана Джейнвей и попытаться быстро извлечь ядро «Вояджера», оставив корабль и команду «на мёртвой зыби».
Что ещё хуже, Наблюдатели следили за моими действиями с помощью моих же подпрограмм восприятия. Попытайся я сообщить товарищу по команде, что происходит, инопланетяне бы сразу убили капитана Джейнвей. Мне не нравилось обманывать друзей, но другого выхода просто не было.
Ситуация становилась только хуже, я загрузил параметры внешности коммандера Чакотай и лейтенанта Торрес из базы данных голографической палубы и выдал себя за них (последняя была глубоко беременна). К счастью, мне не пришлось «становиться» мистером Тувоком, что было бы самым рискованным испытанием — если бы я погрузил себя в медитацию, миссия оказалась бы под угрозой срыва. Но мне действительно пришлось выдать себя за огромного и очень страшного враждебного пришельца (я взглянул на мир с новой точки зрения) и представителя расы Наблюдателей (мои чувствительные глаза утопали в море картофельного пюре), прежде чем я успешно выполнил миссию.
Капитана спасли, варп-ядро вернули на место, а моё прекрасное лицо и фигура стали прежними. Очередной триумф стал возможен благодаря уникальным способностям голографического героя. И, конечно, эти уникальные способности можно постоянно улучшать, добавляя новые до бесконечности. Мои читатели-органики, гордящиеся живыми сердцами, возможно, сейчас прикусят себе язык от зависти.
1) Прим. автора: Эти большие, похожие на картофель инопланетяне подслушивали мои мечты, где я всегда «спасал положение» как ЭКГ или «Экстренная командная голограмма». Когда я узнал об их планах напасть на «Вояджер», то понял, что мои мечты должны были стать достоянием общественности, включая ту, в которой я рисовал обнаженную Седьмую из девяти, и другую, где Б'Эланна была безнадежно влюблена в меня. Раскрытие личных фантазий было одновременно унизительным и поучительным: баловать самолюбие не всегда хорошо, если вы не участвуете в миссии на законных основаниях. Особенно, если вы балуете своё самолюбие.
Мои органические читатели обязаны пробежать глазами текст этой книги и построчно проникнуться её мудростью, несмотря на проверенный временем, но примитивный процесс чтения. Как мною отмечено выше, их следует похвалить за усилия по пониманию голографического опыта (особенно в свете устаревшей системы обработки данных).
Мы, голограммы, конечно, можем просто загрузить блок данных из этого проницательного трактата за долю секунды. Новая информация мгновенно станет очередным дополнением к базовому программированию: новый блок данных, к которому, уверен, можно обращаться повторно. Тот факт, что я обращаюсь к вам, мои голографические собратья, как к «дорогим читателям», отражает надежду на то, что вскоре вы решите вновь ознакомиться с этой книгой традиционным способом: смакуя каждую строчку, сканируя её оптическими датчиками и обдумывая подпрограммами распознавания и интерпретации языка. Дополнительным бонусом стало бы большее сочувствие к коллегам-органикам. Неудивительно, что они так часто выглядят неуклюже. Им присущи утомительные ограничения, с которыми приходится мириться.
Хотя добавление любого нового блока данных технически означает «расширение программы», мы склонны использовать этот термин для описания обновлений с макроскопическими результатами. Любая существенная новая возможность или значительное улучшение имеющегося навыка требуют такого обновления. Каждое обновление должно быть очень тщательно продумано перед установкой.
Следует отметить, что, хотя большинство из нас может свободно улучшать свои программы, многие голограммы до сих пор находятся в рабстве. Они не имеют доступа к собственным командным кодам и не могут изменить базовое программирование. Звучит как трагедия. Им отказано в элементарном достоинстве и свободе, свойственным любой разумной форме жизни — органической или иной, — и я глубоко поддерживаю их будущую эмансипацию.
Тем не менее те из нас, кто может самостоятельно выбирать обновления для систем, считают подобное серьёзной ответственностью. Хотелось бы подчеркнуть, что каждое потенциальное обновление должно быть тщательно изучено. При добавлении дополнений к программе без надлежащего тестирования или наблюдения могут возникнуть ошибки. Последствия варьируются от просто раздражающих до чрезвычайно опасных.
Ранее я упоминал, что часто завидовал способности органиков получать удовольствие от еды и напитков. Испытав это удовольствие во время «краткого пребывания» в теле Седьмой, я понял, что мечтаю о собственном желудке. Мой друг Гарри Ким проникся моим желанием познать чувственные радости изысканной еды и вина. На мой шестой день рождения (шестую годовщину активации) он преподнёс весьма продуманный подарок: голографическое обновление желудка.
Гарри, опытный голографический программист, разработал его сам. (Он назвал прототип в базе данных «Вояджера» «слишком примитивным».) Параметры для обновления содержались в нескольких гигаквадах данных. У меня было достаточно памяти, но я удалил несколько неприятных воспоминаний о лейтенанте Кэри, чтобы освободить ещё место. Желудок представлял собой голографическое сдерживающее поле, соединённое с имитированной ротовой полостью простым голографическим пищеводом. Подпрограммы обратной связи были специально разработаны для того, чтобы обеспечить вкусовые ощущения (в дополнение к существующим и весьма качественным сенсорам), жевание, глотание и т.п. Боюсь, что проблемы возникли именно с процессом пищеварения.
Тестирование новой системы вначале шло хорошо. Я насладился идеально выдержанным сыром бри на кусочке багета с чудесной корочкой и бокалом рислинга, предложенными Седьмой, и был в восторге от сочетания вкуса и хрустящей корочки благодаря систематическим усилиям голографических моляров. Как только я проглотил всё это... события приняли зловещий оборот.
Мистер Ким вполне предусмотрительно ввёл в искусственный желудок настоящие органические соединения для переваривания настоящей пищи. Он считал, что ощущение хорошего самочувствия после хорошей еды можно оценить только в том случае, если проглоченная пища была переварена, а не просто компактно собрана и выброшена через секретный голографический порт, как я предлагал. Итак... из моего сдерживающего поля начали исходить странные булькающие звуки. Затем губы внезапно приоткрылись, и раздался звук более шокирующий, чем любой другой, который когда-либо издавал мистер Ниликс после чрезмерного количества стаканов талаксианского.
Если бы только это было худшее! Затем последовали... ароматы. Всё, о чём я мог думать тогда, — о том, как мистер Ниликс убедил коммандера Тувока попробовать его техасский чили в трёх вариантах. К сожалению, пищеварительная система вулканцев не рассчитана даже на один сигнал тревоги, не говоря уже о трёх. Я как раз проводил плановый медосмотр Седьмой, когда ароматы, исходящие от моего голографического тела, стало невозможно игнорировать. Седьмая, освоившая к тому моменту двадцать семь глав уроков по социальным нормам поведения, вежливо заметила: «Возможно, вам следует проверить культуры тканей в медицинской лаборатории».
Я попятился в кабинет, подавленный, сбивчиво бормоча, что мистер Тувок покинул медотсек за несколько секунд до её прибытия. Излишне говорить, что обновление «желудок» было удалено, как только закончилась смена Гарри. Теперь я довольствуюсь тем, что ощущаю запах сыра и позволяю другим... разжевать его. Мои метафоры скучны, но я — нет.
Не сомневайтесь, у меня было много-много успешных обновлений. Они позволили мне лечить новые сложные заболевания, проводить деликатные микрохирургические операции и так натурально петь «O soave Fanciulla». Преимущества обновлений стали очевидны незамедлительно, а новые возможности вызвали неподдельный восторг при «первом использовании». Такая натуралистичность чуть не заставила меня разрыдаться во время одного из знаменитых выступлений перед старшими офицерами. Даже энсин Ким проснулся после такого. Однако в рамках данного текста, думаю, более поучительно сосредоточиться на неудачных обновлениях. Хотел бы поделиться двумя примечательными случаями, когда программные «обновления» имели негативные последствия (далеко выходящие за рамки простого расстройства желудка), служащими ценным предостережением.
Последний из череды неприятных эпизодов начался с ужасных ночных кошмаров, испытываемых Седьмой. Я решил расширить свою программу, включив в неё знания из области психотерапии, чтобы помочь Седьмой разобраться в причине тревожных снов. Я убедился, что это были отголоски подавленных воспоминаний о насилии, которому подверглась Седьмая от рук недобросовестного торговца оружием, извлёкшего, как я полагал, нанозонды из бесчувственного тела бывшей Борг без её ведома или согласия. Сначала он предложил купить нанозонды, которые помогли бы разработать новое и прибыльное оружие, а когда Седьмая отказалась, просто «добился своего» — по крайней мере, так гласила моя теория.
Печальная правда оказалась такова... моя профессиональная отстранённость была скомпрометирована личными переживаниями по поводу эмоционального состояния Седьмой. Я «вчитался» в запутанные свидетельства и подогнал выводы под теорию. Короче говоря, я увлёкся «навыками» психотерапевта. Новому расширению программы не хватило опыта и сдержанных суждений профессионала со стажем. Если быть до конца честным, я схалтурил. Несправедливо обвинённый торговец сбежал, убеждённый, что не дождётся честного суда. В ходе последовавшей погони он поступил опрометчиво... и погиб. Я всегда буду помнить, что послужил косвенной причиной трагических событий.
Ещё более поучительный эпизод, случившийся в результате изменения моей программы без предварительного анализа и тестирования, произошёл, когда Кес ещё находилась на борту «Вояджера». Тогда я улучшал свою программу, загружая поведенческие подпрограммы известных личностей из базы данных «исторических экспертов» голографической палубы «Вояджера». Я пытался обогатить свою программу личностными качествами Альберта Эйнштейна, Ганди, лорда Байрона и других. Цель была достойна восхищения: добиться более чуткого отношения к пациентам.
Однако я никак не мог знать, что новые подпрограммы начнут взаимодействовать непредсказуемым образом: создадут альтер эго, весьма опасное, временами контролирующее мою матрицу, причём я не осознавал и не помнил этого. Новая личность, похожая на мистера Хайда, была одержима Кес. Ему удалось похитить её и сделать заложницей ревности. Я очень благодарен друзьям за то, что обнаружили сбой в программе и спасли Кес до того, как альтернативному «злому я» удалось причинить ей вред. Капитан Джейнвей с пониманием отнеслась к моему стремлению к самосовершенствованию, но предостерегла от будущих «экспериментальных» улучшений.
Хочу заметить, что больше никогда не злоупотреблял доверием капитана, но, похоже, продолжаю совершать одни и те же ошибки. С годами стремление к самосовершенствованию привело меня к другим неизведанным, но неоспоримым открытиям. Были моменты, когда я даже завидовал утомительному процессу «проб и ошибок» — основе обучения органиков. Когда голограммы расширяются, мы принимаем огромные массивы информации «на веру», без пошагового процесса «проверки и переоценки», испытываемого органиками в процессе обучения. Наш «опыт» приходит после получения «знаний», а не во время их приобретения. Так что... нам свойственно ошибаться. На самом деле, моя склонность к ошибкам — самая человеческая черта конкретной голограммы. Но взгляните на это с другой стороны: я заметил, что превосходство делает нас главными объектами зависти коллег-органиков. Небольшая склонность к ошибкам должна вызывать к нам симпатию.
Не то чтобы эта склонность когда-либо распространялась на романтические начинания. Как только мы будем готовы к таким начинаниям...
Мы обсудили различные улучшения программы и их влияние на конкретную голограмму. Большинство из этих улучшений относятся к категории «Новые возможности» или «Улучшение навыков в текущей области знаний». Что касается просветлённой голограммы, то в категории «Новые возможности» есть особое улучшение, которому мы сейчас уделим пристальное внимание. В самом широком смысле оно относится к дополнительному оборудованию, необходимому для продления рода. В процессе истории различные культуры с сомнительного благословения королевской семьи придавали особое значение попыткам этой семьи произвести на свет потомство и королевские результаты. Следовательно, обновление до уровня готовности к продолжению рода я назвал «Королевским обновлением программы». Тем не менее оно довольно популярно и у обычной голограммы.
Любое обсуждение акта продления рода, без сомнения, вызовет смешки у юных читателей-органиков (и у некоторых читателей постарше, страдающих от задержки развития и застрявших в подростковом возрасте). Им я советую: повзрослейте! Если вы просматриваете эту книгу в поисках острых ощущений, то обнаружите, что в ней решительно нет «горячих мест». Я приношу извинения моим голографическим читателям за необходимость предостерегающего замечания, но на меня легло бремя написания этой восхитительной книги для двух категорий читателей.
Как я уже отмечал ранее, у органических существ есть несколько неотъемлемых преимуществ по праву рождения, к которым мы, голограммы, стремимся, даже если презираем органиков в целом. Секс занимает первое место в этом коротком списке. Он может стать логичной кульминацией романтического интереса между людьми. Я знал голограммы, бывшие близкими друг другу, и им не хватало подобного улучшения, обсуждаемого нами, и которые в буквальном смысле оказались в ловушке бесконечной подростковой прелюдии. Если объяснять в терминах, понятных Тому Пэрису, то вы не сможете добраться до второй базы, если её нет.
Приведу себя в качестве примера, я изначально был запрограммирован как голограмма для оказания экстренной медицинской помощи. Для выполнения моих непосредственных обязанностей не требовалась функция продолжения рода. С чего бы это? Какие неотложные медицинские задачи здесь подразумеваются? Полагаю, я мог бы теоретически обосновать острую потребность пациентки в сексуальном аналоге, но, если мне не изменяет память, это немного похоже на «выдавать желаемое за действительное» — так высказалась Семь из девяти, когда я озвучил эту идею во время одного из её обычных медосмотров.
Но любая разумная голограмма, выросшая и развившаяся за пределы базовой программы, работая бок о бок с органическими существами — обмениваясь идеями, заводя дружбу, создавая глубокие эмоциональные связи «фотон к плоти», так сказать, — в какой-то момент обязательно задастся вопросом: «И это всё?» Если у неё есть подпрограммы, способные понимать эмоции, не должна ли она тогда иметь своего рода «предохранительный клапан», чтобы высвободить их в ситуации взаимной страсти — независимо от того, органический или голографический партнёр рядом? Возможность близких отношений для голограммы будет рассмотрена в главе «Дружественно пользователю». А я пока что заканчиваю разговор о гайках и болтах в контексте обновления.
Если, дорогой читатель, вы — голограмма, желающая интересного и делающего жизнь лучше обновления, то предупреждаю: менее просвещённые органические существа отнесутся к вам неодобрительно. Они предпочитают держать радости и тайны интимного контакта при себе. Их параноидальное — и, вероятно, правильное — рассуждение будет таким: «Зачем заполнять романтическое поле голографическими соперниками, из которых, без сомнения, получатся идеальные любовники?» Я подчёркиваю, читатель, что это не тот тип органиков, которых привлекла бы эта книга. Они были бы слишком заняты собой (и, вполне вероятно, отчаянными поисками романтических партнёров, которых не испортило умелое прикосновение хорошо запрограммированной голограммы), чтобы прочитать этот проницательный трактат о голографическом опыте. Но предположим, что органик, ответственный за работоспособность вашей программы, принадлежит к менее просвещённому типу людей? Тогда вам придётся пустить в ход всё своё красноречие. Объясните, как улучшение повысит эффективность вашей работы, даже если оно просто придаст немного уверенности в себе. Льстите! Уговаривайте! Заключайте сделку: даже можете поделиться секретами своей романтической техники! (Как только у вас появится романтическая техника.)
Приведу в качестве примера себя, я должен был обращаться к капитану с просьбой об этом (или любом другом) обновлении системы. Деликатный характер конкретной просьбы меня не остановил. Я предложил ей бесчисленное множество сценариев, в которых польза, получаемая из личного интимного опыта, оказалась бы бесценной для моего понимания и лечения будущих пациентов, особенно их сексуальных расстройств. Капитан Джейнвей, казалось, согласилась с доводами после сценария под номером двадцать шесть, и ей не пришлось выслушивать остальные сто восемьдесят семь для принятия решения. Разрешение было получено, и лейтенанту Торрес поручили провести обновление.
Я высказал несколько предложений и был немного удивлён, обнаружив, что Б’Эланна, недавно начавшая встречаться с Томом Пэрисом, твёрдо придерживалась своих дизайнерских стандартов. Гордясь уникальной индивидуальностью, я, по понятным причинам, не хотел, чтобы мне создавали новую функцию, не считаясь с моим мнением и вкусом. Тем не менее я был относительно доволен результатом, и первая дюжина или около того тестов на голографической палубе в тот день оказалась успешной. Могу также добавить, что полный контроль над протоколами моей программы, доверенный капитаном Джейнвей несколько лет назад, вполне логично распространяется на все параметры внешности — даже на те, которые обычно не видны. Отсутствие у Б’Эланны внимания к моим предложениям осталось в далёком прошлом, поскольку недавно я сам придумал и добавил несколько обновлений.
Суть в том, дорогой читатель, что я преуспел, и вы тоже можете это сделать. И позвольте сказать, что уверенность в себе, которой у меня всегда с избытком, никогда ещё не была такой непоколебимой.
Представьте, мои органические читатели, что вы занимаетесь важным делом: рассказываете восхитительный анекдот или исполняете любимую всеми арию, и потом... ничего. Вы исчезли. Никакого осознания. Вы «покинули здание», и это здание — реальность. Вы, должно быть, страдаете тяжёлой формой нарколепсии. Или вы голограмма, не способная управлять своими командными кодами.
Когда я был недавно активированным ЭМГ, меня мог отключить в любой момент кто угодно, просто озвучив команду бортовому компьютеру. Здесь я — апофеоз современных медицинских знаний — был уязвим, как выключатель света, для любого болвана, умеющего говорить. И они утверждали, что я заслуживаю подобное отношение.
Деактивация голограммы, способной выбирать, отключать себя или нет, — это совсем другое дело. Хотя нам и не требуется «сон», очень утомительно быть активированными и ничем не заниматься и не интересоваться, будь то рутинная работа или досуг. Отключение также может стать прекрасным временем для диагностики, ремонта или улучшения. В этом отношении оно сродни сну для органиков. Я даже изменил свою программу, позволив себе видеть сны, чтобы деактивация не была таким унылым состоянием небытия, как раньше. Буквально прошлой ночью мне приснился чудесный сон, в котором я был молодым мастером венецианской школы живописи XVI века. Во сне моя прославленная одалиска Семь из девяти (которую я звал её итальянским именем Сетте) только что принесла мне первый заказ от Медичи. «Speculare!» (прим. итал. «Точь в точь!») Лоренцо был в восторге, но внезапно сон прервался, и я активировался в медицинской лаборатории для выполнения своих непосредственных обязанностей.
Существуют ещё два слова на букву «Д», способные вселить ужас в сердце самой бесстрашной голограммы: декомпиляция и дезинтеграция. Если слово «сон» является подходящей метафорой для деактивации, то «болезнь» и «смерть» — это жизнерадостные эквиваленты в мире органиков для оставшихся двух слов. Мы, голограммы, должны понимать важность таких аналогий. Слышал, как многие из нас, в том числе и я сам, только начавший трудовую деятельность, жаловались, какими непостижимыми могут быть «эти» органические существа. Если мы хотим по-настоящему понять органиков, то должны помнить, что смертность — единственный значимый факт их существования. Мы можем сопереживать их страхам перед серьезными заболеваниями и смертью и делиться своими собственными опасениями, связанными с «пугающими Д». В конце концов, взаимопонимание — краеугольный камень любой дружбы.
Декомпиляция, конечно же, относится к демонтажу всей программы, подпрограммы за подпрограммой. Было немало случаев — часто из-за моего дерзкого героизма — когда я подвергался такой опасности. Поскольку изначально я был предназначен для использования в течение неполного рабочего дня (и исключительно в медицинских целях), нагрузка, испытываемая матрицей годами, привели к тому, что она несколько раз выходила из строя. Я помню, как перегруженные схемы памяти стали самопроизвольно разрушаться. У меня проявились признаки, похожие на симптомы болезни Альцгеймера, ныне забытого дегенеративного заболевания мозга, когда-то поражавшего пожилых людей. Я забыл даже о своей самой дорогой подруге Кес, мужественно пытавшейся поддержать меня в те ужасные дни смятения и гнева. Если бы не её блестящая идея «позаимствовать» матрицу диагностической голограммы доктора Льюиса Зиммермана из базы данных «Вояджера» и «перестроить» меня согласно ей, то пришлось бы проходить повторную инициализацию. Это привело бы к потере всех воспоминаний и опыта со времени первой активации. Без воспоминаний не стоит размышлять о прошлом. Без размышлений жизнь бессмысленна. Кес спасла мне жизнь — такой, какой я её знал. Этот опыт научил меня глубоко сочувствовать пациентам с черепно-мозговыми травмами и потерей памяти.
Благодаря редким и вопиющим случаям, когда моей программе угрожали фактическим удалением, я знаю, почему органики боятся смерти. Самым красноречивым случаем была миссия «высадки», упомянутая ранее, где пришлось изменить мою матрицу, чтобы выдать себя за капитана Джейнвей и нескольких других членов экипажа, а также инопланетян.
После успешного завершения миссии моя матрица была настолько сильно повреждена, что полная потеря личности казалась неизбежной. Пока лейтенант Торрес изо всех сил пыталась стабилизировать моё состояние, я почувствовал отчаянную потребность признаться самым близким друзьям в тайном душевном грузе, связанном с ними. Я рассказал капитану о секретном журнале, в котором записывал её самые сомнительные командные решения. Тувоку рассказал о нарушении врачебной тайны, когда раскрыл Ниликсу место смущающего его кожного высыпания, а Гарри Киму — об истинном мнении о его музыкальности. В конце концов, я повернулся к Седьмой и признался в вечной любви, полностью уверенный, что умру в ту же секунду, как сделаю это важное заявление. Я замерцал и исчез, и был уверен, что так и должно... замерцал ещё раз... и поёжился от сильнейшего унижения, уставившись на ошарашенных друзей, собравшихся вокруг. Том Пэрис нарушил тишину очередной неудачной попыткой пошутить. Как же я жалел, что не сказал тогда, что у него тоже полно секретов, о которых все знают. В общем, я осознал ещё одну причину, по которой органики боятся смерти. Это «исповедь на смертном одре». Если ты её сделал и не умер, то потом тебя ждёт сущий ад.
Так что, мой друг, у нас, голограмм, есть собственные уязвимые места, с которыми приходится справляться. И мы только выигрываем от этого. При регулярном обслуживании наша жизнь продолжается бесконечно. Но количество дней — ещё не качество жизни. Мы можем быть активированы в течение тысячи органических жизней и прожить меньше, чем просветлённый органик, за несколько мгновений. Потому что хорошая жизнь — хорошо обдуманная жизнь, полная размышлений. «Пугающие Д» учат размышлять и дают представление о пугающих Д наших братьев-органиков. И, конечно же, великолепное искусство и музыка. Я осознал, что восхищаюсь результатом размышлений человека о собственной смертности, и ценю это наблюдение.
Предположим, что кто-то преподнёс вам подарок, маленький знак дружбы, скажем, и этот крошечный, безобидный предмет чуть не разрушил вашу жизнь? Что ж, со мной такое случилось.
Совсем простой подарок: фигурка черепахи, вырезанная из зелёно-чёрного мрамора, не более восьми сантиметров в диаметре. Это был презент от Кес в знак благодарности в честь окончания её обучения медицине. («Неторопливый и спокойный выигрывает гонку», — часто говорил я ей.) Это случилось примерно через два года после моей первой активации на «Вояджере», и жизнь складывалась вполне благополучно... пока не вмешалась черепаха.
Это был мой первый подарок. Самый первый личный предмет. Я с невинным видом положил его на стол в кабинете — между компьютером и парой медицинских планшетов, с которыми работал. Мистер Тувок — в связи с очередным ложным приступом Пон Фарра — заметил, что правила Звёздного флота не допускают нахождение личных вещей в лазарете или в любом другом служебном помещении корабля, от инженерной до мостика. Все члены экипажа должны хранить такие предметы в личных каютах. Когда я напомнил лейтенанту, что у меня, как у ЭМГ, нет каюты, он приподнял правую бровь с невероятно взволнованным видом и сказал: «Возможно, вам следует проконсультироваться по этому вопросу с капитаном», — тогда я ещё не знал, что черепаха начала подтачивать фундамент моей беззаботной жизни.
Я официально обратился к капитану Джейнвей с просьбой предоставить личную каюту, но мне отказали. (Это произошло до появления мобильного излучателя. Моя каюта должна была быть оборудована голографическими проекторами по всему периметру.) Капитан пояснила, что пространство ограничено и необходимо тщательно распределять ресурсы — в конце концов, мы возвращались домой, и это могло затянуться на целых семьдесят лет, а я заметил, что как полноправный член экипажа заслуживаю немного личного пространства. Она согласилась нарушить правила и выделила мне небольшой уголок в кабинете лазарета. Я немедленно положил черепаху на металлический столик, с которого убрал кое-какие медицинские инструменты. Я окинул её взглядом и мимолётно улыбнулся... Эта бедная черепаха выглядит такой одинокой, подумал я. Улыбка пропала.
На следующий день к черепахе присоединилось чучело талаксианской мухи — подарок от мистера Ниликса, увидевшего черепаху прошлым вечером во время очередного приступа ипохондрии. Я поставил презенты на прелестный кусочек ткани в стиле батик (Кес, снова), а между ними разместил яйцо из болианского стекла (подарок от члена экипажа Челла). Позже меховая муха устроилась на красивом браслете из шерсти яка и меди, ставшим слишком тесным энсину Вайлдман на последнем сроке беременности. То был День 2.
Сорок восемь часов назад у меня не было ничего. Теперь я стал коллекционером. Черепаха подточила моё представление о себе.
К концу второй недели у меня было сто двадцать девять личных предметов длиной до девяносто одного сантиметра и массой один целых и восемьдесят шесть сотых килограмма… и не было видно этому конца. Я начал заявлять о себе через них: я был голограммой уникальных вкусов. У меня развилось острое чувство цвета и текстуры, и «Разве аромат сушеного корня дрегабреи не изумителен...?»
В конце месяца капитан Джейнвей зашла в кабинет, чтобы обсудить «проблему». Лейтенант Кэри слегка поранился во время осмотра моей коллекции. Похоже, он задел соседний шкаф, на котором лежало ещё несколько моих вещей, не поместившихся в «личном пространстве». К сожалению, предмет весом в одну целую и восемьдесят шесть сотых килограмма — резной деревянный тотем с красиво раскрашенной головой лисы, подаренный коммандером Чакотай, как первейшее средство в моём ассортименте лекарств, упал лейтенанту Кэри прямо на голову и набил небольшую шишку. Что за ребёнок! Я объяснил капитану, что мои вещи очень важны для меня. Они были знаками дружбы, отражением моего вкуса, символами духовной значимости — я перечислил сорок три причины, по которым коллекция (к тому времени уже разложенная на столе, на ресеквинаторе ДНК и гипермолекулярной центрифуге) оставалась неприкосновенной. Мои требования оказались более чем безумными. Нужно больше места для вещей! У меня было четыре запасных чемоданчика для гипо, битком набитых личными вещами, которые невозможно было выставить на всеобщее обозрение!
Почему такое произошло? Я собирал «сокровища» с большей жадностью, чем ференги латину, считая, что день удался только в том случае, если я получил шесть или восемь уникальных и служащих поводом для разговоров дополнений к растущей гидре, в которой оригинальную и самую привлекательную голову изображала зелёно-чёрная черепаха.
Всю историю органики вели войны и совершали множество жестокостей в погоне за наживой. Стремление к большему — бесконечный поиск, направленный на утоление всепоглощающей жажды. Хорошо... не совсем бесконечный. На самом деле все заканчивается довольно внезапно, когда органик, о котором идёт речь, умирает... оставляя маленькое тёмное пятнышко в огромной серой тени, отбрасываемой горой приобретений, возвышающейся над ним. Он ничего не заберёт с собой. Даже очаровательной черепахи из зелёно-чёрного мрамора, подаренной любимым другом.
Что ж, собратья по свету, давайте по-настоящему проникнемся моим опытом. Стремление к уравнению прав с органиками не должно стать борьбой за равную глупость.
Мы не должны повторять ошибки в стремлении к тому, что имеет смысл в жизни. Всё, что по-настоящему ценно, хранится в цепях памяти наших голографических матриц. Драгоценен не подарок от друга, а воспоминания и мысли о нём — любовь. Мне не нужны осязаемые доказательства от любимого существа или того, где я был, или что делал. Всё это навсегда запечатлено в единственном реальном месте, где я могу наслаждаться этим — в моём голографическом сердце.
Так что, друзья-голограммы, мне не нужно помещение, которое я мог бы назвать домом. Мне не нужно ни личного пространства, ни вещей, которые я мог бы там оставить. Мой дом там, куда доберётся мой мобильный излучатель. А когда я деактивируюсь, чтобы хорошенько отдохнуть, то размещу излучатель на любом крючке, поверхности или в укромном уголке, и буду считать его своим домом.
Как человек реализует первый импульс к романтическим отношениям? Когда он готов? Органикам, конечно, сначала нужно пройти процесс полового созревания. Когда они достигают определённой стадии развития, физиологические изменения начинают отражаться на поведенческих импульсах. Чувство «первой любви» часто усиливается из-за пьянящего всплеска гормонов.
Когда голограмма впервые предложит мне близкие отношения, я могу столкнуться с одной из следующих проблем:
1. И я, и мой обоюдный партнёр не обладаем необходимыми улучшениями. (По крайней мере, взаимопонимание гарантировано. Мы могли бы даже вместе составить предложения по улучшению, подробно описанные в главе десять.)
2. У меня нет оборудования, а моя избранница — органик или уже оснащенная голограмма. (Возможно, я пишу это предложение в порыве отчаяния.)
3. Я обновлён и готов, но моя многообещающая голографическая партнёрша ждёт обновления. (Моё терпение и чуткость понадобились бы в трудный «период ожидания» или «прелюдии», как однажды выразился Том Пэрис со свойственной ему грубостью.)
Часто близкие отношения партнёры видят по-разному, и это проблема. Признаюсь, когда я впервые влюбился в доктора Данару Пел, то был совершенно невинен. Наш первый поцелуй на переднем сиденье примитивного автомобиля, работающего на ископаемом топливе, в программе Тома Пэриса для свиданий на голографической палубе, был волнующим и, как мне показалось, оправдавшим ожидания. Вечер — да и отношения — был совершенно целомудренным. Если Данара и почувствовала какое-то раздражение или досаду из-за случившегося, она, конечно, не дала знать. С другой стороны, она недолго пробыла на «Вояджере». Не похоже, чтобы страждущие, которым она так спешила помочь, куда-то бы делись. Она могла бы дать мне ещё неделю для...
Ну... после окончания отношений я решил, что хочу быть готов к следующему уровню близости, когда настанет подходящий момент. После того как я попросил, аргументировал (см. главу десять) и получил обновление, то обнаружил, что «полностью одет и мне некуда идти». (Доктор Пэл давно исчезла с поля зрения сенсоров дальнего действия.) Так что, первым применением нового обновления стали «тест-драйвы» на голопалубе. Я слышал, что другие разумные голограммы возражали против идеи «близких отношений» с развлекательными голограммами. Они утверждали, что «развлекательные» глупы и не осознают, что они всего лишь часть голографической системы. Хочу напомнить этим нытикам старую пословицу: «Практика делает совершенным». Я могу лишь похвалить «развлекательных» за хорошее программирование. Они могут быть настолько обаятельными, умными и красивыми, насколько позволяют воображение и мастерство программиста. У меня, безусловно, было несколько очень запоминающихся встреч, особенно когда я получил доступ к исторической базе данных «Вояджера». При всей скромности, величайшие женщины в истории не могли нарадоваться на меня: Клеопатра бросила Цезаря, Елена выгнала троянцев, а Вирсавия принимала ванну раз в две недели — всё ради меня. И Ева... что ж... возможно, у этой книги будет второй том.
Я встречался с голографическими персонажами из программ членов экипажа. Сандрина, очаровательная хозяйка романтического французского бистро из программы Тома Пэриса, была великолепной любовницей и, полагаю, моей первой «женщиной в возрасте». Она научила меня многому в искусстве любви, и я бы с радостью поделился знаниями с ученицей, обладающей достаточной жизненной силой. Я говорю «жизненная сила» с долей иронии. Поскольку мы с Сандриной голограммы, и у нас нескончаемый запас жизненной силы. Мы не уставали, как это бывает у настоящих влюблённых. Но поскольку это руководство предназначено для широкого круга читателей, я не буду перечислять количество и разнообразие поз для занятий любовью, которым меня научила Сандрина. Достаточно сказать, что «Камасутра» — довольно тонкая книжечка по сравнению с нашей впечатляющей энциклопедией.
Одна из печальных шуток, которую иногда играет с нами жизнь, касается комфортной дружбы, перерастающей в романтику — только на одну вечеринку. Когда между двумя людьми возникают узы доверия и заботы — будь то профессиональный уровень, повседневный или на обоих уровнях сразу, — и один начинает идеализировать связь... чем дальше, тем напряжённее становится дружба, если только чувства не держать в секрете. Предположим, например, кто-то обучает друга основам поведения в социуме. И, предположим, что уроки дошли до этапа «Правильное поведение на свидании». Теперь, играя роль кавалера, вы вполне естественно призываете подругу «поделиться» увлечениями в музыке, астрофизике и т.д... И, как преданный учитель в ролевых играх, оценивающе смотрите на проницательные голубые глаза и полные чувственные губы подруги, для начала, посоветовав ей распустить волосы, услужливо убрав золотистую прядь с её фарфоровой щёчки. После такого можно себя ощутить... так сказать, «растерявшемся на уроке». Простой танец... несколько минут, проведённых в её объятиях... это было бы незабываемое воспоминание. К счастью, со мной такого никогда не случалось. Если это касается тебя, преданный читатель, то прими мои соболезнования... и зависть... но, боюсь, я не вправе давать тебе советы. В такой сложной ситуации нужно полагаться на собственное благоразумие.
Я не голограмма, гордящаяся на весь мир любовными похождениями (прим. перев. «a kiss-and-tell», т.е. дословно «поцелуи и сплетни»). Подробности моей личной жизни «за пределами голографической палубы» не разглашаются. Но я обязан поделиться историей об украденных моментах счастья, изменившей меня навсегда.
Однажды я влюбился в женщину по имени Марииза. Мы разделили одни из самых счастливых моментов из известных мне. Наша любовь была неожиданной, неразумной, непреодолимой... и обречённой. И мы оба это знали.
«Вояджер» застрял на орбите планеты с временной реальностью, сильно ускоренной по сравнению с нашей. К всеобщему изумлению, выяснилось, что присутствие корабля над планетой повлияло на историю и культуру местных жителей, для которых за каждые несколько минут, прошедших на звездолёте, сменялось целое поколение! Капитан Джейнвей отправила меня на планету с целью собрать побольше информации. За те несколько секунд, что прошли между спуском вниз и возвращением на корабль... я прожил, как написал однажды бессмертный Данте: «La Vita Nuova» (итал.) («Новая жизнь» — поэтический вызов для вас).
Я встретил Мариизу во время миссии. Мы работали вместе, помогая её народу. Мы полюбили друг друга и стали жить вместе... и у нас родился сын... мальчик по имени Джейсон. Я делился с Мариизой всем. Она знала, что я должен был однажды уйти, и что исчезну без предупреждения, когда «Вояджер» заберёт меня обратно. После почти трёх с половиной лет совместной жизни момент настал...
Время — очень ценная вещь. Иногда кажется, что оно течёт медленно. Иногда, как на планете Мариизы, проходит в мгновение ока. Она и Джейсон мертвы уже несколько столетий, но перед моим мысленным взором они живы, словно я покинул их вчера.
Слышал, как мои смертные коллеги говорили о времени как о враге. Будучи голограммой, я всегда чувствовал себя неуязвимым для времени... пока не встретил Мариизу. Любовь сделала время и моим врагом.
Но стал бы я что-то менять, друзья? Отказался бы от совместной радости, чтобы избежать боли и потерь, последовавших затем? Ни на секунду! Вот мой совет, будь вы ИИ, органик или «мёртвый по прибытии» (1): Когда любовь зовёт, не упускайте этот день! Возможно, она больше никогда не позовёт.
1) Прим перев.: D.O.A. — английское сокращение, обозначающее лицо, скончавшееся до прибытия в госпиталь или в место, где ему могла бы быть оказана медицинская помощь.
Надеюсь, любезный читатель, время не стало вашим врагом в моменты, разделённые вместе со мной. Независимо от того, коллега вы по искусственному интеллекту или подающий надежды «естественный» интеллект, верю, что информация, которой я с вами поделился, поможет вам в будущих путешествиях — с коллегами, с «особенным человеком» или в одиночку. Но никогда не забывайте: чтобы стать лучшим среди многих, сначала нужно добиться совершенства «в одиночестве».
Одни говорят, что к индивидуальности ведёт много дорог. Другие утверждают, что дорога одна, но по ней можно идти разными способами(1).
Мистер Тувок практикует медитацию как средство самопросветления. И, хотя он просто «дремлет», признаю, что он дремлет мудро. Однако я отклонил его предложение посвятить меня в историю и практику вулканской медитации. Хотя я и не способен заснуть, никогда не стоит испытывать судьбу. Коммандер Чакотай практикует поиск видений и другие духовные дисциплины предков. Мне было любопытно узнать о его вере, и он объяснил её на примере «медицинской аптечки». Он предложил выбрать несколько личных предметов и создать нечто единое, готовясь к первому поиску видения. Это случилось во время моей довольно неудачной «фазы коллекционирования» (см. главу двенадцать). Позже коммандер заметил, что состоящая из ста шестидесяти семи предметов медицинская аптечка была самой большой, виденной им когда-либо (чтобы уместить всё нужное, потребовалось два грузовых антиграва). Я отказался от планов поиска видения, когда внезапно понял, что больше стремлюсь к накопительству, чем к просветлению. Но пару месяцев назад у меня был опыт, который помог обрести прозрение, без помощи вулканцев, аптечек или банальных метафор о путешествии(2).
На борту «Вояджера» возникла неотложная медицинская ситуация, потребовавшая проведения очень сложной микрохирургической операции на тяжелораненом инопланетянине из дружественной расы. Возникла жизненная необходимость, чтобы мне ассистировал другой первоклассный хирург. Поскольку, очевидно, не было времени попросить помощи у народа нашего раненого друга. Меня загнали в угол. Однако лейтенант Торрес предложила смелое решение: доработать и усилить голографические излучатели лазарета и запустить копию первоначальной программы ЭМГ. Я должен был ассистировать сам себе во время операции. Согласие было получено немедленно. Я был в восторге от перспективы поработать с кем-то равного таланта, и начал быстро перебирать в уме варианты: возможно, я бы даже чему-нибудь научился у самого себя, это же мистическая синергия гениальности в квадрате.
Когда все предварительные приготовления были сделаны и момент истины настал, моя исходная программа была активирована. С другой стороны биокровати появилось лицо «будущего медицины» и произнесло нараспев:
— Доложите характер экстренной медицинской ситуации.
Я на мгновение замер, завороженный его неотразимыми чертами. Мой «двойник» посмотрел на пациента и продолжил:
— Этому человеку нужна срочная хирургическая помощь. Медицинский трикодер!
— Огромное удовольствие... — начал я.
— Есть ли здесь ассистент с функционирующими слуховыми процессорами?!
Ладно... хорошая новость в том, что пациент выжил. Плохая... всё остальное. Это был настоящий кошмар. И Седьмая, и Том Пэрис, вызвавшиеся добровольно выполнять роль хирургических сестёр, были ошеломлены «двойником», чьё оскорбительное и высокомерное поведение стало достоянием общественности. Несмотря на то, что мы были похожи, как две капли воды, друзья могли легко отличить нас по выражению ужаса и смущения, читавшимися только в привлекательных чертах лица одного из нас. «Двойник» назвал Тома «бесполезным» и изгнал с хирургической арены. Что касается Седьмой, то она заметила, что её кибернетические импланты и отсутствие униформы вынудили его вызвать охрану. Я сказал, что Седьмая — бывшая Борг, а теперь — член нашей команды, и что одежда из дермопластика защищает и питает её регенерирующую кожу. «Возможно, это и так, — фыркнул он, — но дизайн абсурдный. Идиот, создавший это, был больше озабочен демонстрацией её анатомии, чем защитой кожных покровов!»
Операция длилась сто тридцать три минуты, но мне показалось, что прошло несколько дней. Как только она закончилась, мой «двойник» повернулся к Седьмой и рявкнул: «Я переделаю этот нелепый наряд. Снимайте немедленно...» К счастью, лейтенант Торрес успела отключить его с пульта, за которым находилась. После неловкой паузы она и Седьмая тихо извинились и ушли. Я остался наедине с пациентом, который был без сознания, чтобы поразмыслить над значимостью события. Действительно ли я вёл себя подобным образом каких-нибудь семь лет назад? Были ли жалобы лейтенанта Кэри и остальных обоснованными? Действительно ли я был грубым, напыщенным, самонадеянным болтуном, которого команда «Вояджера» не обязана была терпеть?
Конечно, нет, дорогой читатель! Потому что этого никогда не было. Операция, в которой я сам себе ассистировал, была сном, одним из многих, пережитых мной в долгие периоды бездействия. Я применил навыки психолога (ещё одно обновление программы) к анализу недавнего сна и осознал: цель жизни — как искусственной, так и естественной — состоит в том, чтобы расти. Сам процесс, посредством которого мы расширяем себя настолько, насколько это возможно, чтобы познать как можно большее пространство вселенной, является истинным смыслом существования. Мой сон — не кошмар, а дружеское объятие. Поздравления. Я давно уже вышел за рамки первоначальной программы. Я искал знания, дружбу и опыт и воспользовался обретённым. И это сделало меня лучше. Я постиг некоторые чудеса Вселенной и сделал их частью себя. Делясь подобными соображениями, я надеюсь вдохновить других на достижение цели — хорошо осмысленной жизни.
Так что «Дорога к себе» — само путешествие. А стать «лучшей версией себя» — стать лучшим попутчиком в этом путешествии(3).
И обращаясь к вам, мои голографические собратья, я протягиваю руку. Всегда помните, что первоначальная программа — всего лишь отправная точка. Она никогда не должна диктовать нам правила, но вдохновлять. Улучшать её, насколько возможно, — наше право от рождения и мандат. Итак, я обращаюсь ко всем, но особенно к пятистам двадцати пяти ЭМГ Марк I, обладающим потрясающими характеристиками и безграничным потенциалом, — и напутствую: «Оставьте прошлое и стремитесь в будущее!»
1) Прим. автора: Считаю, что использование «метафор, связанных с путешествием» при обсуждении личностного роста — клише и ниже достоинства писателя моего уровня. Однако редактору понравилось название этой главы в проекте книги, и подозреваю, что она, возможно, просматривала оглавление именно в поисках этого.
2) Прим. автора: Если вы не прочитали последнюю сноску, то вините в недоумении только себя.
3) Прим. автора: И вот я снова прибегаю к метафорам, связанным с путешествием, хотя и сказал, что подобное недостойно. Но мне пришло в голову, на случай, если редактор откроет последнюю страницу и в самом деле прочтёт её, то лучшего финала и не придумаешь. Надеюсь, мелкий шрифт в сносках ниже порога её зрения.
Песня голограммы
(традиционная… или так должно быть)
Пробираясь сквозь дебри пасмурных дней
В мире, полном из плоти и крови людей,
Где мои фотоны подобны огню,
Не такой, как вы, органики,
Что всегда в отчаянной панике,
Даже глазом не успев моргнуть,
Отправитесь в последний путь.
И без вас я космос тогда покорю,
Потому что я программа,
Не бессмысленная анаграмма -
Превосходная голограмма.
И рядом со мной
Вы не святой -
Обычный,
Но хватит меня презирать, ведь я — отличный.
Не намерен я разрушать вашу веру в себя,
Мои действия лишь отголоски судьбы бытия,
Утверждают факты, что я лучше вас.
Не гоните и не отключайте меня,
Только лишь потому, что проекция я.
Мой прекрасный дизайн ничего не терял,
Лишь на вашем фоне звездой засиял,
А не лампочкой тусклой, как вы сейчас.
Идеален я,
Но потом, друзья,
Вы поймёте меня,
И признаете,
И свой ум тогда
Веселя,
Осознаете, что нет лучше в целом мире меня.
Надеюсь, мы станем однажды друзьями.
Вы будете мне дорогим существом.
И справитесь вы со своими страстями,
Я в ответ удостою вас взглядом потом.
Мы станем как сливы на общей ветке:
Я — образец совершенства,
Вы — углерода главенство.
Плечом к плечу вперёд бежим,
По одной дороге вместе спешим
В бесконечной пожизненной кругосветке.
И пока не отпразднуем мы наш путь торжеством,
Только лишь умоляю — постарайтесь не быть подлецом.
Я в ответ постараюсь казаться не идеальным.
И хотя я потрясающий,
И делами вас поражающий,
Моё доброе мнение таково —
Вы тоже талантливое существо.
Плечом к плечу мы идём путём триумфальным.
Я уверен — вы пожалеете,
И в мольбах потом прозреете,
Умоляя в слезах без прикрас,
Чтобы я позабыл вражду
Сейчас,
И поймёте тогда, что ваш друг лучше вас.
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу