Неудача капитана Блада (джен)

Прошло несколько дней. Горацио чувствовал себя намного лучше физически. Чего нельзя было сказать о его душевном состоянии. В голове у него творилась полная неразбериха, как относиться к событиям вокруг. Оставалось только лишь воспринимать их ход и судить по последствиям. Так преподобный пока и решил для себя.

Братья иезуиты вставали затемно. И весь день их был расписан по часам. Внутренняя продолжительная молитва, легкий завтрак, бесконечная череда служений в аптеке, классах или по хозяйству. В полдень — испытание совести, снова молитва и разговор с самим собой, затем общий обед под чтение вслух Святого Писания. Затем снова служения, навестить умирающего, исповеди, мессы, книги и письма. Вечером — требник, ужин и снова молитва с полным осмотром себя в сегодняшнем дне. Наблюдая это, Горацио вспоминал свои годы в Университете, ту же тишину коридоров, ритм, заданный молитвами. Жизнь ордена казалась ему преисполненной смысла. Послушание близкое к абсолюту. Собственная мечта на чужом языке.

Видя интерес молодого человека к книгам, падре Алонсо охотно познакомил преподобного с устройством библиотеки. Показал секции латинской классики, научных трудов, духовной литературы. Отдельную полку занимали реляции — подробные отчеты братьев из разных концов мира, тоненькие тетрадки о жизни ордена в Перу, Парагвае, Китае и даже Филиппинах. Горацио был удивлен, обнаружив среди томов трактат янсениста Блеза Паскаля «Письма к провинциалу» с жесткой критикой иезуитской морали. Здесь, в Ордене? В самом его ядре? Труд, который лорду Уэйду довелось изучать во время учебы, теперь расставлял совсем другие акценты, чем преподносилось с кафедры в Оксфорде.

Но больше прочих заинтересовала капеллана книга картахенского члена ордена иезуитов брата де Сандоваля «О спасении негров», выбранная наугад с полок, где тома стояли корешками внутрь. (Падре Алонсо объяснил, что община бережет переплеты и ориентируется по надписям на обрезе или оставленным закладкам.) Горацио был потрясен, его даже вывернуло наизнанку от слов католического священника про трюмы кораблей, перевозящих невольников, в которых штабелями лежали живые среди мертвых, и задыхались в собственных нечистотах, так, что даже матросы не спускались в эту вонь. Попросив у клирика тряпку, чтобы убрать за собой, Уэйд пояснил случившееся. Отец Алонсо добавил:

— Да, брат Сандоваль прослужил в Картахене сорок лет и крестил невольников, но его ученик пошел еще дальше. Педро Клавер назвал себя рабом рабов и не пропустил ни одного корабля, пока оставался жив, обращая пленённых в Веру Христову. Я сам из тех мест и лично видел отца Клавера, когда был чуть младше вас… — клирик осекся, углубившись в воспоминания. — «На что дан свет страдальцу и жизнь огорченным душою?»*- добавил он со вздохом.

Потом глянул на преподобного:

— Не хотите ли воды?

Перед визитом к влиятельной персоне падре Алонсо проинструктировал Уэйда.

— Вам разговаривать не за чем. Я передам вашу просьбу и крест… Да, вы правы в своей догадке, — улыбнулся он выражению лица капеллана, — крест предназначался не мне. Говорите, только если я скажу вам. И ничего не бойтесь.

Резиденция вельможи, к которому клирик отвел лорда Уэйда, больше походила на небольшую крепость, чем на богатый дом. Приземистое двухэтажное здание, андалузский фасад, узкие окна, с резными деревянными решетками. Привратник с оружием в руках не шелохнулся открыть дверь, пришлось ожидать камердинера. Гостей провели через внутренний дворик, несколько кур шмыгнуло из-под ног, кто-то аккуратно прикрыл дверь одной из комнат. Горацио с падре вошли в довольно большую, темноватую залу, служившую гостиной. Одна из стен была увешана оружием, на другой красовались фамильные гербы. Длинный дубовый стол стоял в центре помещения, на единственном стуле, больше похожем на кресло, в темного сукна дорогом халате прямо на ночную одежду небрежно развалился хозяин аскетичного дворца. Одутловатое лицо, испещрённое перенесенной оспой, и рыхлое полное тело принадлежали пожилому идальго за шестьдесят. Его голову покрывали поредевшие седоватые волосы, зачесанные назад. На столе перед ним были разложены нарезанные фрукты, хлебные лепешки, лежал сыр, в фаянсовых формочках был подан джем, еще какая-то паста. Стояло вино. Мужчина завтракал. Справа и немного за спиной стоял слуга в ожидании приказов. У противоположной стены на скамье преподобный заметил еще одного человека, но кроме того, что у него был строгий вид, невозможно было определить ни род занятий, ни какие-то характерные черты.

Свет, падающий в узкое окно, словно отделял человека от присутствующих и мешал увидеть подробности.

Камердинер, представив гостей, не удалился, а встал рядом с таким видом, что Горацио поёжился от неудобства. Видимо, чтобы посетители не задерживали господина своими просьбами. Приглашения к столу не последовало.

Падре Алонсо обратился к хозяину на родном языке:

— Дон Франсиско, вот человек, про которого я вам говорил. Посланник губернатора Ямайки. Юноша полагает, что прибыл просить у нас разрешения на покупку перуанского порошка. Его покровитель сопроводил лорда Уэйда письмом и прислал вам в знак доброй воли вот эту вещицу.

Иезуит открыл шкатулку, которую держал все время в руках. В ней на бархатной подстилочке лежала Вера-Крус с частицей Истинного Креста, доставшаяся Бладу при разграблении Картахены. Вельможа, не проявив интереса, проигнорировал жест, отправляя в рот несколько ломтиков гуавы. Падре поставил подношение на край стола тут же рядом, приближаться не дозволялось.

— Он понимает по-испански? — дон Франсиско де Сегура Сандоваль-и-Кастилья оглядел смиренно стоявшего перед ним протестантского священника.

— Исключено, — ответил Алонсо.

Вельможа прищурился, услышав ответ, и медленно, специально отчетливо проговаривая слова, произнес:

— Убийца и осквернитель Педро Сангре прислал нам крест с этой тощей полудохлой английской собакой и теперь требует от нас милости? Спаси меня, Боже, и все черти разом!

Иезуит сделал вид, что переводит слова идальго, обращаясь к преподобному на латыни:

— Лорд Горацио, то устное послание, что вы говорили мне, предназначено этому человеку. Повторите ему то, что сказал губернатор Блад.

Горацио так же на языке богословов и ученых повторил про лихорадку западных болот и флаги. Падре Алонсо перевел на испанский.

— Раны Христовы! — в сердцах отреагировал хозяин. — Немыслимо! Доверия, вы слышали!

В этот момент он почувствовал на себе взгляд человека, который на протяжении всего разговора сидел молча у окна. Неприметного вида мужчина в черном одеянии с побитой сединой клиновидной бородкой едва видимо покачал головой из стороны в сторону.

— Дьявол! — де Сегура стукнул кулаком по столешнице, с серебряного блюда упала пара виноградин и покатились по столу. — Доктора не советуют мне волноваться, иначе бы протестантский святоша плавал бы сейчас с парой дырок в Осаме**… Что ж, падре Алонсо, — обратился он к клирику, — я дам ответ завтра, в это же время. Переведите, — он сделал единственный учтивый поклон головой.

Падре перевел последнюю фразу.

Затем оба священника покинули резиденцию дона Франсиско.

Визит на следующий день прошел очень сухо. Вельможа в этот раз принимал посланца в традиционном черном камзоле с белоснежным жестким воротником в той же обеденной зале. Горацио не было сказано ни слова. Стол был пуст, только шкатулка с крестом стояла там же, куда её вчера поместил падре. Рядом поставили весы. Де Сегура приказал слуге отмерить для гостя столько перуанского порошка, каков был вес драгоценной реликвии. Камердинер исполнил, передав преподобному снадобье в холщевом мешочке, а также подав запечатанное письмо. Весь визит падре Алонсо простоял у лорда Уэйда за спиной, также не проронив ни звука.

Не ответив на благодарственный поклон, влиятельный испанец развернулся и покинул залу.

Переговоры были окончены. Можно было возвращаться домой.

*- Иов 3:20.

**- река, на которой стоит Санто-Доминго.