Неудача капитана Блада (джен)

Февральским днем 1690 года еще один корабль из Старого Света встал на якорь в Порт-Рояле. Паруса обмякли, ощущая конец пути, а сноровистые матросы карабкались вверх и уже вовсю крепили полотнища к реям. Наконец капитан дал команду принять швартовы, и толпа на пирсе заволновалась, ожидая вновь прибывших гостей. Корабль с метрополии вез прежде всего новости, и только во вторую очередь людей и товары. Но на берегу был как минимум один человек, выжидательно высматривающий именно фигуры на палубе.

Спускающееся к горизонту солнце мешало лорду Джулиану разглядывать лица. Поэтому вновь прибывшие узнали Уэйда первым.

— Братец! — невысокого роста юноша, обезумев от радости, махал с палубы так отчаянно, что заставил отступить на шаг боцмана, которому чуть не заехали в челюсть. — Это он, посмотри! — обратился молодой человек к своему спутнику слева, высокому долговязому джентльмену в одеждах священника.

Теперь и тот разглядел встречающего, лицо его озарилось спокойной улыбкой.

Лорд Джулиан Уэйд ожидал сегодня на пристани двух своих младших братьев, решивших искать удачи на просторах Кариб.

В семье Его светлости лорда Уэйда-старшего было одиннадцать детей. А поскольку наследование предполагало передачу главного титула и родового имущества исключительно первому сыну, остальные дети мужского пола, не лишенные, впрочем, знатности и связей, должны были искать себе применение самостоятельно, согласно своим наклонностям. Средние сыновья Уэйда в лучших английских традициях выбрали каждый свою стезю, исходя из аристократического принципа «Church, Army, and the Law», и отправились пытать счастье в Английские колонии. Так близость ко двору через влиятельного лорда Сэндерленда обеспечила четвертому по старшинству Джулиану успешную дипломатическую карьеру.

Наконец братья получили возможность обняться.

— Джулиан! Как я рад тебя видеть! Местное солнце совершенно лишило тебя изящной бледности, — младший брат радовался как ребёнок, обнимая и хлопая старшего по плечам.

— Сколько мы не виделись, Актеон? — в свою очередь удивлялся Джулиан, рассматривая родственника. — Последний раз это было, пожалуй… перед твоим походом в Индию, года четыре назад... — старший брат рылся в воспоминаниях. — К сожалению, не могу сказать, что ты с тех пор подрос хоть малость. Но возмужал! Что правда, то правда!

— Что Индия! — не унимался юноша. — Я потом служил на военном фрегате «Руби»! Что это было за счастье! Ты не представляешь!

Актеон своей живостью и страстностью оттеснял в сторону еще одного брата. Того, что выбрал рясу священника. Актеону было двадцать четыре, его брату Горацио — на два года больше. Лорд Горацио, как и прочие юноши в семье Уэйдов, был худым и высоким, с таким же мечтательным взглядом, как у Джулиана. Единственным исключением из всех был младший Актеон, с детства отличавшийся еще и слабым здоровьем. Отец, отдавая сына на военно-морскую службу в 13 лет, пошутил, что всем стоит возлагать надежды на первое же пушечное ядро в эту отчаянную голову, дабы оно поскорее лишило его этой природной хрупкости и избавило остальных от лишних забот. К счастью, и, может, благодаря молитвам матери, ядро миновало столь горячего юнца. А вот храбрость и неустрашимость младшего лорда Уэйда сделали из него отличного офицера.

Горацио стоял от этой сцены чуть в стороне и с улыбкой наблюдал за восторгами младшего брата. Из всех братьев и сестер именно с Актеоном у него сложилась тесная дружба. Как старший в паре, он немного покровительствовал младшему и сейчас спокойно сопереживал встрече, ничуть не расстраиваясь отсутствию внимания к собственной персоне.

— Я слышал, ты тоже стремишься в море? — Джулиан раскрыл объятия среднему брату.

— Надеюсь на твою протекцию, хитроумный лис, — сыронизировал Горацио, намекая на карьеру дипломата.

— Мы оба рассчитываем на твои связи, братец! — посерьезнел младший.

— Готов оказать вам всестороннюю поддержку, — абсолютно искренне ответил Джулиан. — Я на короткой ноге с губернатором Ямайки, надеюсь, он не откажет принять тебя в эскадру. А ты, Горацио? На что рассчитываешь ты?

— Он мечтает о должности капеллана на судне! — ответил за брата Актеон.

— На военном? — Джулиан удивился. Интересы среднего брата всегда тяготели к темам милосердия и миролюбия, а не к исковерканным картечью телам и ярости боя. А ведь на торговых кораблях должности священника не предполагалось.

— Видишь ли, — Актеон продолжал оставаться адвокатом среднего брата, — братец наш совершенно лишен карьерных притязаний и ищет не места как такового, а истинного служения. По его мнению, несчастные обреченные нижних палуб военного корабля заслуживают не меньшего укрепления в вере, чем благополучные сельские или городские прихожане, а, возможно, и большего.

Горацио молча смотрел на обоих братьев, ничем не выдавая собственных мыслей или эмоций.

Джулиан же напротив отнесся к словам о служении со всей серьезностью. В детстве с этим братом его связь была меньше, чем с активным и деятельным младшим.

— Постараюсь тебе помочь, — сказал он священнику. — Но надеюсь, со временем ты выберешь долю попроще и посолиднее.

Хоть мы и застали Горацио невозмутимым, как озерная гладь, носитель имени, столь созвучного его сути (по латыни ratio — разум, логика), не всегда был задумчив и неразговорчив. Этим же вечером замкнутость никак не помешала ему за ужином поучаствовать в череде рассказов о приключениях младшего на флотской службе, в воспоминаниях о матери и замужествах сестер, о делах отца и собственных вехах на духовном поприще.

Джулиан в свою очередь рассказал им историю нынешнего губернатора острова и пообещал при первом же случае представить братьев Его высокопревосходительству.

Арабелла расположилась в кресле для почетных гостей и, подперев лицо кулачком, с нежностью смотрела на мужа. Губернатор Ямайки, статный красивый мужчина средних лет в аккуратном парике и безупречном черном камзоле, сидел за массивным, орехового дерева столом и заканчивал изучать документы, которые ему необходимо было подписать. Питер был сосредоточен и не поднимал на миссис Блад глаз. Наконец, обмакнув изящное перо в чернила, он поставил на поручении свой вензель, отложил деловые бумаги в сторону и посмотрел на любимую.

— Навалившиеся обязанности разделяют нас не меньше, чем мое корсарство, — с легкой горечью произнес он.

— Я не жалуюсь, Питер, — просто сказала Арабелла. — Я горжусь тобой.

Глаза ее сияли, а сама она едва удерживала себя, чтобы не кинуться ему в объятия.

Последними месяцами Блад, казалось, был вознагражден за все годы испытаний, за все тяжкие периоды разлуки, за неверие в себя и в любовь этой женщины. Он вышел из-за стола, подошел к Арабелле, взял ее обе руки в свои и поднес к губам для поцелуя.

В этот момент дверь отворилась, и вошедший слуга объявил просьбу об аудиенции для лорда Джулиана Уэйда и его братьев.

Несколько раз бережно коснувшись губами пальчиков, Блад отпустил ее руки, тихо шепнул:

— Ты отнимаешь мой разум.

Потом, повернувшись к слуге, громко добавил:

— Пригласите.

Когда трое молодых людей заходили в кабинет, Арабелла уже встала со своего места и собиралась уходить. Актеон, не умевший удерживать язык за зубами, возможно, слишком громко скороговоркой промолвил:

— Она выше его, — и подтолкнул Горацио в бок.

Миссис Блад, не задерживаясь и не реагируя на фразу, проследовала мимо братьев, легким кивком поприветствовав лорда Джулиана. Тот сдержанно ответил ей подобным же жестом.

— Ваше высокопревосходительство, — учтиво обратился лорд Джулиан к губернатору, — позвольте представить вам моих младших братьев: лорда Горацио Уэйда и лорда Актеона Уэйда, сыновей Его светлости герцога Уэйда. Прибыли на Карибы с целью прославить себя во имя Англии.

— Прославить себя во имя Англии?.. — Блад радушно улыбнулся, приглашая гостей располагаться в креслах, и, снимая необходимость дальнейшего официального тона, иронично добавил:

— Похвальное намерение. Главное, чтобы Англия посчитала вашу службу поводом для гордости, а не виселицы. Признаться, не всегда судьба благосклонна к нашим подобным желаниям. Достаточно взглянуть на меня.

Младшие братья удивленно переглянулись, а лорд Джулиан поддержал атмосферу:

— Последние несколько дней я только и делал, что рассказывал братьям все перипетии вашей удивительной биографии, господин губернатор.

— И наверняка много чего упустили, — Блад многозначительно смотрел на посланника.

Лорд Джулиан предпочел не углубляться в тему, да и сам Блад уже обратился к другому гостю.

— Преподобный лорд Горацио, чем могу быть вам полезным?

— Я бы хотел просить место судового капеллана на вашем флагмане или любом другом корабле эскадры, сэр.

Блад нахмурился, понимая всю серьезность услышанной просьбы. Подобная должность не была престижной, скорее даже наоборот, считалась недостойной дворянского титула, физически тяжелой и сопряженной с риском для жизни. Принятие столь социально понижающего решения не могло быть следствием неведения, а лишь твердых убеждений или какого-то нелепого идеализма говорящего. Поэтому губернатор не спешил с ответом. Старинные часы отбили половину часа, подчеркнув, что пауза затянулась.

Питер, кашлянув, наконец сказал:

— Я подумаю, что могу для вас сделать, лорд Горацио... Не находите ли вы забавным, что в подобных обстоятельствах протестант просит протекции у католика?

Священник, не моргнув глазом, произнес:

— Ваше высокопревосходительство, разве не в словах Блаженного Августина найдем мы ответ? In necessariis unitas, in dubiis libertas, in omnibus caritas. * Полагаю, судимы мы будем по совести, а не по приходским книгам.

Джулиан поднял бровь, взглянув на брата. Блад про себя ухмыльнулся.

— А вы юноша? — обратился губернатор к Актеону, — Судя по выправке, вы моряк?

— Лейтенант Королевского флота, прибыл на Антилы в ваше распоряжение, — лорд Уэйд-младший достал подписанное не без помощи Сэндерленда назначение о переводе в Карибский регион.

Блад внимательно прочитал бумагу, отметив про себя список походов и миссий, в которых юный Уэйд уже успел поучаствовать. Особенно его поразил столь рано полученный чин.

— Я предпочитаю лично проверять офицеров в деле, прежде чем назначать их на должности в гарнизон Ямайки, — строго ответил Блад, избегая ложных обещаний и все еще сомневаясь в протекции.

— Спешу оказаться вам полезным, Ваше высокопревосходительство.

— У вас довольно необычное греческое имя? Что-то про героя-охотника, если мне не изменяет память.

Юноша усмехнулся:

— Отец устал придумывать имена одиннадцати отпрыскам, вот и сострил, выбирая моё.

— Остается надеяться, что судьбу он вам не выбирал.

— Повзрослев, мы не раз ссорились с Горацио по этому поводу, — с досадой махнул рукой младший.

— Я всего лишь считаю, что нам стоит избегать того, что напоминает об опасности, — тихо произнес священник.

— Скажи об этом отцу! Я считаю, что, если человек будет бояться каждого дурного знака, ему останется лишь сидеть дома и ждать смерти.

— Вам повезло. У меня не было возможности спорить с братьями, — остановил их Блад.

— Господь послал вам в утешение прекрасную супругу, — отозвался лорд Горацио.

Блад вновь пристально посмотрел на него, оценивая искренность произносимого, но не заметил ни тени лицемерия на лице преподобного. Поэтому слегка поклонился в знак благодарности.

Уже позднее, после официального визита, обсуждая увиденное, братья сошлись во мнении, что нынешний губернатор Ямайки действительно человек чести и неподдельного достоинства. Актеону уже не терпелось заняться делом под командованием столь славного капитана. А Горацио справедливо полагал, что его просьба не останется без внимания.

* В необходимом — единство, в спорном — свобода, во всем — любовь. (лат.)

Читатель, мы с вами перенесемся в те времена, когда капитан Блад получил патент короля Вильгельма III, принца Оранского и принял пост губернатора Ямайки. Более того, самая прекрасная девушка на всем Новом и Старом Свете согласилась стать его женой. Речь конечно же, как вы знаете, была о мисс Арабелле Бишоп.

Блад, разумеется, не стал отправлять жестокого экс-губернатора Ямайки на виселицу, а всего лишь, по словам его племянницы, «освободил резиденцию от преследовавшего везде запаха рома». Высланный обратно на Барбадос, полковник Бишоп прикусил язык относительно назначения «этого мерзкого ирландца» на его место, однако злобу свою не умерил. Понимая, впрочем, что в любую минуту ему могут припомнить его связи с изгнанным во Францию Яковом II, позднее все же смирился с помолвкой племянницы из соображений, что подобный брак оставляет ему возможность влиять, пусть в косвенной мере, на происходящее в этой части Карибского моря. А там — кто знает, fortuna variabilis*.

Для Блада же началось «испытание сушей».

Новое руководство колониями в лице генерал-губернатора лорда Уиллогби, весьма довольное отвагой и доблестью прославленного капитана, а скорее всего захваченными благодаря ему и его людям сорока миллионам ливров золота Картахены, выдало Его высокопревосходительству, выходцу из Ирландии, медику, бывшему рабу, предводителю корсаров, Питеру Бладу карт-бланш и самые широкие полномочия.

Эти самые новые полномочия требовали его участия повсеместно. Каждое утро он просыпался с мыслью о форте, который французские ядра де Ривароля превратили почти в развалины, и каждый вечер ложился с головой, полной цифр. Сколько пороха осталось в арсенале, как именно лавировать в отношениях с плантаторами, что делать с контрабандистами. Два французских корабля, захваченные во время осады порта, стояли на верфи и требовали серьезного ремонта. И, наконец, как превратить тот сброд, который назывался гарнизоном Порт-Рояла, в обороноспособную силу.

Франция объявила войну Англии, поддержав свергнутого короля Якова. Карибы осваивали перестановку политических сил. Последний успешный выпад Питера Блада против французской эскадры и передача в казну золота, захваченного в Картахене, делали Ямайку наиболее вероятной мишенью для вражеских набегов.

Вновь назначенный губернатор не был сентиментальным человеком, но, глядя на лишь отчасти годных к сражению солдат, он с тоской вспоминал экипаж «Арабеллы» — верных ему людей, чья дисциплина и слаженность были не раз испытаны в рукопашной. Местный же офицерский состав внушал ему брезгливость.

Невозмутимый майор Мэллэрд, командующий фортом и сменивший за время своей службы уже немало монархов, выразил текущее положение фразой: «Ваше высокопревосходительство, наводить порядок здесь — всё равно что лечить мертвого. Но я слышал, вам и это под силу».

К счастью, военный талант Блада признавали все, даже несмотря на пятно пиратства в его биографии. Пользуясь природным чутьем распознавать в людях их сильные и слабые стороны, ирландец довольно скоро сформировал ядро лояльных ему офицеров. И хотя он предпочел по возможности избегать кумовства и протекции среди командиров, местные плантаторы-землевладельцы, увидев в Питере реального защитника интересов острова и Короны, поддержали его решения ассигнованиями в казну, чем в еще большей степени укрепили его влияние на Ямайке и в регионе.

Старшие офицеры, получив строгие инструкции по обучению солдат и поддержанию дисциплины в гарнизоне, приступили к обязанностям. Работа кипела. Восстановление фортовых укреплений и ремонт кораблей, влившихся в эскадру порта, стали связующим фактором в объединении интересов гарнизона и островитян. И к тому времени, как мы ведем свое повествование — а прошло около года с момента назначения на должность губернатора, — Блад наблюдал вверенный ему военный отряд уже менее обреченно.

Но надо отдать должное и талантам полковника Бишопа в бытность того у власти. За время его правления Ямайка почти полностью очистилась от берегового братства. Питер с большим облегчением воспринял сведения о том, что беспощадные действия дядюшки Арабеллы на посту коменданта позволят не начинать всё с нуля. С приходом к власти Блада у джентльменов удачи не осталось и шанса считать, что им будут рады в Порт-Рояле. Горожане с облегчением выдохнули, лелея надежду впредь больше не встречаться с беспределом пиратов на острове.

Резиденция, предоставленная губернатору Короной, также требовала значительных преобразований, как внешних, так и внутренних.

Арабелла не хотела оставаться в стороне. Уставшая от разгульных привычек полковника Бишопа, она с живостью принялась наводить в доме порядки, наиболее соответствующие интересам его нынешних обитателей.

Статус замужней женщины столь высокого ранга давал ей больше возможностей, и она спешила ими воспользоваться так, как подсказывала ей ее душа. Прежде всего это коснулось людей, вхожих в губернаторский дом.

Одной из подруг Арабеллы стала герцогиня Элизабет, вдова Кристофера Монка, скоропостижно скончавшегося на посту губернатора прямо перед назначением на эту должность полковника Бишопа. Город знал ее как «безумную герцогиню Албермарль». Но, как оказалось, ничего сумасшедшего или хоть сколько-нибудь больного в ее поведении не было, хотя она везде появлялась со своим лечащим врачом доктором Слоаном. Вся ее эксцентричность заключалась в том, что, овдовев, она увлеклась живописью.

Часто беседуя на тенистой веранде, молодые женщины обсуждали жизнь на острове и секреты замужней жизни. Слуга расставлял у парапета принесенные рамы с работами Элизабет. Арабеллу поражали не столько точность изображения или композиции на картинах, сколько выбор художницей светлых, почти белых оттенков, которые чаще встречаются в летних платьях, чем на академических полотнах. Это было так необычно. От картин веяло свободой и свежестью.

— Я буквально замучила Ханса высветлением красителей, — смеялась герцогиня на удивлённый взгляд Арабеллы.

Медик по образованию, а по призванию — натуралист, из соседних зарослей высунулся озабоченный Ханс Слоан, досадуя на то, что сорвалась его очередная охота на какую-то ямайскую тварь.

— Миледи, я вовсе не страдаю от ваших просьб, мне и самому интересен конечный результат. Если мои скромные познания в химии и куча склянок на лабораторном столе будут кому-то полезны, я буду только рад.

— Элизабет, в твоих утренних пейзажах столько нежности! Я даже не представляю теперь, можно ли их изобразить иначе, — искренне восхищалась хозяйка.

— Солнце бликует, я просто ничего не вижу, когда рисую, один только свет, — улыбнулась герцогиня.

— Я предлагал миледи брать большой зонт на подвижной ноге и даже был согласен поворачивать его, как ей было бы угодно, но она и слышать не хочет, — Слоан продолжал отряхивать паутину и ветки, приставшие к камзолу.

— Это бы лишило мои работы своеобразия, Ханс. Я ведь не оспариваю ваши методы издевательств над насекомыми. Арабелла, в лаборатории мистера Слоана настоящие пыточные орудия для бедных маленьких бабочек.

— Зато я собираюсь привезти в Англию целый корабль сокровищ местной флоры и фауны. Мне не хватает часов в сутках, чтобы описать даже пятую часть моих находок. И почему я вынужден тратить время на сон, дамы, вы не знаете?

В Англию…

Местный климат совершенно измучил герцогиню, сестра в письмах звала ее вернуться в Европу. И леди Албермарль, с ужасом вспоминая трансатлантическое плавание, понимала, что когда-нибудь это придется сделать. Арабелла, подозревая в причинах скорее отсутствие на Карибах подходящей партии для подруги, с грустью предчувствовала скорое возможное расставание.

В вечерние часы обстановка менялась. Теперь уже Блад в компании Слоана, найдя друг в друге достойного собеседника, раскуривали трубки и обсуждали узкие медицинские вопросы.

Если миссис Блад ни капли не осуждала Элизабет за необычное увлечение, то герцогиня никогда не порицала подругу за то, что та «пошла в лачуги». Арабелла не стремилась влиться в общество дам, занятых в Порт-Рояле благотворительностью, предпочитая действовать, а не «украшать страдания цветами», как она однажды выразилась. Всем, живущим в местном климате, так или иначе приходилось сталкиваться с болотной лихорадкой. Она уносила многие жизни, и даже взрослые мучались от нее долгими месяцами. Что уж говорить о беспомощности матерей с детьми. Наблюдая жизнь вокруг себя, а также внимательно следя за рассказами мужа о болезнях, Арабелла пришла к убеждению о вреде миазмов, весьма характерных для здешних земель, и пользе свежего воздуха. И да, многие местные матроны отвернулись от миссис Блад за то, что она ходила в бедные районы, распахивала окна в лачугах и вела разговоры с хозяйками о необходимости смены белья.

Наблюдая, как пальцы Арабеллы сжимают подлокотники кресла, когда она, волнуясь, рассказывала о слабеющих младенцах на руках матерей, как горят ее щеки в желании помочь несчастным, Блад впервые за это время почувствовал, что его назначение на губернаторский пост не наказание, а дар судьбы.

Частым гостем в резиденции стал также прибывший с Туманного Альбиона инженер фортификационных сооружений полковник Кристиан Лилли, иногда развлекавший гостей своими рассказами об осаде Буды против турок и об укреплении переправ в Хайленде на севере Шотландии. Блад высоко ценил произведенный полковником осмотр восстановленного форта и рекомендации к улучшению обороны Порт-Рояла. Теперь им вдвоем предстояло осмотреть на предмет защиты другие крупные поселения острова. Тревожные донесения с архипелага свидетельствовали об участившихся наглых нападениях французов на английские колонии.

Отдельного упоминания в нашей истории заслуживает лорд Джулиан Уэйд, который, как вы помните, бесславно закончил погоню за Бладом на пирсе Порт-Рояла вместе с полковником Бишопом.

Явившийся больше года назад на Антилы, этот воспитанный и любезный молодой человек лет тридцати, однако, не был наивен в своих представлениях о существующем порядке между государствами и людьми.

Англия всерьез была обеспокоена бесчинствами пиратов в колониях, и лорд Уэйд прибыл в Вест-Индию по поручению своего влиятельного родственника лорда Сэндерленда, министра иностранных дел при дворе короля Якова II. Обладая неограниченной свободой действий, лорд Джулиан имел полномочия привлекать на офицерскую службу головорезов с выдающимися способностями, предоставляя тем возможность искупить грехи перед Короной, как в свое время было предложено Моргану. Трудные времена требовали чрезвычайных решений. Именно с таким предложением обратился посланец Сэндерленда к капитану Бладу после своего спасения из испанского плена. Испытывая к так вовремя нагрянувшему спасителю искреннюю благодарность и восхищение его военными талантами, лорд Джулиан позднее изменил свое отношение к Бладу на диаметрально противоположное. Яблоком раздора стала «Елена поневоле» — мисс Бишоп. Женщина есть крушение мужчины, часто вспоминал лорд Джулиан слова своего покровителя.

Какое-то время Питер считал лорда Уэйда своим соперником за сердце Арабеллы, а сам Джулиан по той же причине страстно стремился отомстить конкуренту, гоняясь за ним по всей акватории Вест-Индской кампании. Эта история вам, читатель, хорошо известна. «Елена» выбрала ирландца.

В момент вступления на престол короля Вильгельма казалось, что карьера лорда Уэйда должна была закатиться, а сам он — отправиться восвояси в Европу, Англию или куда ему там вздумается. Однако История разыграла его карту совершенно иначе.

Покровитель Джулиана лорд Сэндерленд, искусный политик и хитроумный интриган, возглавляя министерство иностранных дел при дворе последнего короля-католика Британии, опытным носом почуяв ветра перемен, ввязался в переписку с принцем Вильгельмом Оранским примерно за полгода до восшествия того на трон. В буквальном смысле являясь заговорщиком, Сэндерленд непосредственным образом участвовал в подготовке переворота против короля, которому присягал в верности. За что был смещен с поста, сбежал в Голландию и публично отрекся от католицизма. При вступлении на престол Вильгельма III лорд был обласкан новой властью и снова получил должность в совете при короле.

Так что позиции лорда Джулиана здесь на островах с воцарением нового правителя ничуть не пошатнулись, а устояли и даже укрепились. Ведя переписку со своим патроном при Сент-Джеймсском дворе, он продолжал получать ценные указания и осуществлять невидимое влияние на события в колониях.

Губернатор Блад, никогда не считавший себя мстительным человеком, в интересах общего дела восстановил с Уэйдом дружеские отношения, не забывая, однако, предыдущую их подоплеку.

Впрочем, много разъезжая по колониям и познакомившись с местной знатью, лорд Джулиан со своими изысканными манерами и знатным происхождением вполне нашел себе новые червовые интересы среди дочерей местных аристократов. Эта позиция неопределившегося в своих симпатиях молодого джентльмена давала ему нынче гораздо больше плюсов, чем окончательный выбор в пользу какого-либо одного варианта в виде дочки местного плантатора.

*- фортуна переменчива (лат.)

Проверка готовности фортов и поселений к обороне была той самой возможностью испытать лорда Актеона в деле. Блад распорядился подготовить быстроходную бригантину «Фалькон» к походу вдоль побережья.

Просьба же лорда Горацио царапнула губернатора совсем по-иному. Ирландца мало интересовали вопросы спасения души, как своей, так и чужих. Но что-то в словах молодого священнослужителя заставляло Питера внимательней приглядеться к тому, кто их произносил. Немного поразмыслив, Блад предложил лорду Горацио место капеллана на той самой «Викторьез», что была отбита у французов во время нападения на форт и сейчас набирала экипаж.

Восьмидесятипушечный линейный корабль был приведен в порядок и мог участвовать только в серьезных баталиях, простаивая основное время в бухте. Содержать корабль было чертовски дорого, губернатор бы предпочел отправить его в Старый Свет. Но в депешах всё тревожней звучал сигнал об усилении эскадры, и Блад с тяжелым сердцем наблюдал, как матросы продолжали слоняться по городу и гарнизону. Впрочем, череда дел тут же отвлекла Питера от церковных перипетий, а сам Горацио теперь имел возможность неспешно ознакомиться с командой судна и его буднями.

Весенним ясным днем на палубе «Фалькона» стояли двое: губернатор острова Ямайка и военный инженер Кристиан Лилли. Они молча смотрели на удаляющийся Порт-Роял. У Блада заныло в груди, когда соленый ветер своими порывами напомнил ему это чувство безграничной свободы морского простора. Полковник же, предпочитающий твердую землю, неловко цеплялся за такелаж, не желая показывать подступающей к горлу дурноты.

В кильватере следовали два шлюпа, временное командование одним из которых Блад предоставил младшему лорду Уэйду.

— Мы направляемся к мысу Морант на восток острова, хочу вам показать, полковник, знаменитый пиратский берег.

— Вы и сами высаживались там в бытность флибустьером, господин губернатор?

— Это отличный плацдарм, — Блад пропустил мимо неловкость собеседника, — как для отдыха, так и для нападения на остров.

— Других удобных бухт нет?

— Для мелких контрабандистов — не мало. Но для хорошего вооруженного отряда Порт-Морант — пожалуй единственная.

— Давайте все же осмотрим, прежде чем я смогу выразить собственное мнение.

Благодаря попутному ветру уже на следующий день полковник смог вновь ощутить, что пол не ходит ходуном, а восприятие не обманывает его разум. Небольшая экспедиция высадилась на пляж. Темный вулканический песок в этой части острова тоскливо скрипел под сапогами. Пустынный берег не успокаивал, а настораживал. Команда, оставшаяся на судне, занялась промерами бухты. Лилли потребовал карту и захотел подняться на ближайший холм. Процессия растянулась по склону, но полковник был неутомим и первым взобрался на вершину. Бладу импонировала такая приверженность делу, он и сам был не прочь свежим взглядом оценить обстановку.

На северо-запад облака закрывали Блу-Маунтин, высший островной пик, кое-где вдали встречались участки вырубленного леса и обработанной земли. Остальное пространство заполняла тропическая растительность, удивительная в своей то скудности, то пышности.

Вернувшись через несколько часов обратно на пляж, они обнаружили на песке матросов, окруживших костер, вокруг которого что-то происходило. Офицер, в котором Питер в мгновение узнал Актеона, придерживая шляпу, уже бежал ему навстречу.

— Ваше высокопревосходительство, извольте отобедать, — смеясь, обратился он к Бладу.

Лорд Уэйд-младший, осваиваясь в береговом лагере в отсутствие старших командиров, наткнулся в зарослях на небольшого крокодила. Стоит ли говорить, что у бедняги не было шансов ускользнуть от сабли храбреца. И теперь несчастная животинка уже который час вращалась на вертеле, обещая морякам мясо нежнее солонины.

Уже поздним вечером часть команды, пожелавшая заночевать на суше, расположилась вокруг нескольких костров, и наступило время удивительных историй. Блад, изредка переглядываясь с полковником Лилли, с удовольствием наблюдал за рассказами лорда Уэйда-младшего во времена его службы на фрегате «Руби» под командованием капитана Фредерика Фруда. Юноша то и дело оживленно вскакивал, изображая поочередно то одну, то другую сторону конфликта, темпераментно двигал руками и вращал горящими глазами, а более матерый вояка Кристиан иногда скупо добавлял известных ему технических деталей, отчего правдоподобие историй только выигрывало.

На завтра утро и северо-восточный ветер вновь позвали инспекторскую экспедицию в путь…

В буквально полусутках пути до знаменитой бухты Сент-Аннс-Бей случилось несчастье. Налетевший внезапно в темное время суток порывистый норд перевернул шлюп, следующий за флагманом. Команда прозевала перемену погоды. Застигнутый с полной парусностью, корабль, получив шквал прямо в борт, завалился на бок и за несколько минут ушел в оверкиль. Темнота и начавшийся ливень ухудшали видимость. Шедший последним корабль Актеона успел среагировать на непогоду и убрать паруса. Но увидев трагедию впереди идущего шлюпа, молодой офицер сделал то, что ему бы не простили никакие инструкции. Приказав выставить штормовой стаксель, лорд Уэйд направил судно прямо между перевернувшимся парусником и рифами. Море мотало корабль, заливая трюм. Под редкими вспышками молний матросы, призывая криками оказавшихся в воде людей, смогли вытащить двенадцать несчастных. Актеон все время прислушивался к близости прибоя на рифах. Подветренная сторона была смертельно невыгодна. Понимая, что их сносит на камни, он не мог более рисковать своим кораблем и был вынужден уйти подальше в чистые воды и лечь в дрейф. Остаток ночи был проведен с перегруженной и полузахлебнувшейся палубой.

Утром, не обнаружив в пределах видимости парусов бригантины, шлюп по договоренности направился в ближайшую бухту Сент-Аннс-Бей.

«Фалькон» в условиях непогоды также был вынужден уходить подальше от рифов. Хоть корабль и не потерял людей, но пострадал в болтанке, упустив оба шлюпа из вида. На другой день после шторма дозорный бригантины, ставшей на якорь на рейде, доложил Бладу, что к ним приближается только один из сопровождающих бортов.

Пока медленно идущий шлюп добирался до безопасной гавани, шквалистый ветер сменился пассатом. Прибывший на флагман лорд Уэйд-младший доложил, что случилось и скольких удалось вытащить.

Место, выбранное экспедицией для остановки и встречи, было поистине уникальным. Здесь когда-то высаживался сам Христофор Колумб. Бухта и впрямь была просто создана для мирной жизни. Основанная тут Хуаном де Эскивелем, первым испанским губернатором Ямайки, колония Севилья-ла-Нуэва стала третьей столицей Эскуриала в Новом Свете после Ла-Исабелы и Санто-Доминго. Но защитить столь уязвимый для нападений со всех сторон залив было непросто, и от набегов пиратов поселение зачахло. А англичане, захватив остров, не стали его отстраивать.

Отряд Блада застрял в спокойных водах Сент-Аннс-Бей на пару дней для починки и замеров глубин. На место крушения были отправлены люди для поиска выживших. И вскоре местные рыбаки сообщили еще об одном спасенном, которого они обнаружили и доставили в деревушку после шторма.

Путешествие вокруг острова заняло почти месяц. Полковник Лилли скрупулезно осматривал каждую мало-мальски пригодную для высадки бухту. Кое-где удалось побеседовать с местными плантаторами, попадались и небольшие рыбацкие поселения. Запад острова был по-настоящему безлюден, отсутствие возможности для земледелия делало эту часть острова практически бесполезной, но и не требующей охраны. Последней точкой маршрута перед возвращением в Порт-Роял предполагалась бывшая испанская столица острова Сент-Яго-де-ла-Вега. Город раскинулся в тринадцати милях от побережья на западном берегу реки Рио-Кобре. Сильно разоренный англичанами несколько десятилетий назад Спаниш-Таун, как его нынче называли местные, считался административным центром, здесь даже проходили заседания Ассамблеи колонии. Город был населен в основном аристократами, семьями плантаторов и торговцами, предпочитавшими держать своих близких подальше от неспокойного перекрестка всех морских путей Порт-Рояла.

Добравшись с экспедицией до Спаниш-Тауна по суше, полковник осмотрел также и возможности для обороны этой провинциальной столицы. К сожалению, дела обстояли из рук вон плохо. Местное ополчение состояло в основном из бывших надсмотрщиков, а военный гарнизон насчитывал небольшой отряд и пару пушек для острастки.

Домой возвращались на лошадях, присланных из Порт-Рояла. Бладу не нужно было видеть лицо полковника, чтобы понимать всю сложность ситуации. Предстояла серьезная работа по улучшению обороноспособности острова.

Современного читателя очень бы удивил внешний вид моряка на службе Его Величества. Люди набирались во флот буквально с улицы, часто принудительно, особенно для нижней палубы. Скученные условия, безденежье, безграмотность и неважное здоровье были самыми обычными приметами матроса того времени. Добавим к этому отсутствие всякой тяги к молитвенным службам или обрядам, которыми в некоторой степени всё-таки было озабочено гражданское население, и мы получим полную картину, которая предстала перед вновь назначенным капелланом.

Горацио рассчитывал помогать Божьим словом и делами милосердия самым обездоленным, но оказалось, что матросы не нуждались в утешении. Они прагматично верили в Провидение, а выживать им помогали суеверия и фатализм. Многие из них даже не умели плавать. Это вовсе не считалось оплошностью, а лишь непоколебимой уверенностью в том, что если море хочет кого-то забрать, то оно заберёт.

Средний из братьев не имел почти никаких обязанностей, пока судно стояло в порту, и мог располагать временем по своему усмотрению. Его спокойный нрав, неприметная внешность и наблюдательность позволили ему за короткий период увидеть достаточно угрюмую картину нравственного и духовного устройства морского сообщества.

Разыгрывая по вечерам с Джулианом очередную партию в шахматы, Горацио спешил поделиться своими наблюдениями.

— Они абсолютно безграмотны, брат! Я теряю самообладание, пытаясь объяснить им самые простые вещи.

— Не учишь же ты их, я надеюсь, алфавиту?

— Если бы... По крайней мере, хоть в этом я мог бы быть им полезным. Они не в состоянии прочесть долговые расписки из судовой лавки. Матросы спускают жалование в один миг и потом существуют в кредит до следующего месяца...

Старший брат равнодушно сдвинул коня и снисходительно посмотрел на среднего — и в самом деле тот так наивен?

— Не думаю, что это составляет для них проблему. Главное, чтобы они выполняли команды в разгар боя, а что за этим стоит, нужда или патриотизм, не так уж и важно. Может, тебя больше расстраивает их пренебрежение смертью? Ведь тогда твоя миссия спасения никому не нужна. А возможность в любой момент предстать перед Богом пугает больше тебя, чем их?

— Ты не понимаешь... Они же не скот!

Горацио во что бы то ни стало хотел доказать, что он прав. Сейчас он жертвовал на доске фигурой, чтобы заманить Джулиана в ловушку.

— Друг мой, ты ничего не изменишь. Матросы не хотят спасения, только рому и побольше. Они умрут всё равно, от лихорадки, от ядра или от шторма. Какая разница, во что они верят и умеют ли читать?

— Мне есть разница. Мне! И Богу. Я начинаю сомневаться, христианин ли ты.

Джулиан не ответил, молча наблюдая в темноте ямайского вечера дальний огонь в окнах какого-то дома.

Потом так же без слов спокойно сделал ход. Горацио растерянно смотрел на доску.

— Слишком верить в свои комбинации — это ошибка, — спокойно продолжил старший. — Противник не обязан поступать так, как хочешь ты. Мёртвым духовность не нужна.

Всё еще не веря, что партия кончена, священник искал варианты…

— Я здесь, чтобы изменить это.

Джулиан встал из-за стола, чтобы подлить себе немного мадеры.

— Просто молись за них. Этого достаточно, — он жестом предложил также бокал младшему. Тот мотнул головой.

— Не могу так оставить, — Горацио принялся расставлять фигуры заново. — Реванш?

Вернулся из своего первого карибского похода Актеон.

— Братцы, вы не представляете, за что мы сегодня пьем! — размахивал ножом в левой и бокалом в правой Уэйд-младший за ужином.

Джулиан отклонился назад, его улыбка слегка отдавала скептицизмом. Рука Горацио приостановила отщипывание курочки.

— За твое назначение капитаном «Фалькона» конечно же.

— Это-то да! Но я не сказал вам, родные мои, что-то важное! Настолько важное, что сам удивляюсь, как у меня хватило выдержки дотерпеть с этой новостью до вечера!..

Он выдержал паузу.

— Господа!.. Меня пригласили на военный совет!

Тут уж и Джулиану пришлось в удивлении зависнуть над тарелкой.

— Отлично, Актеон. Я не сомневался в тебе.

— Мои искренние поздравления, братишка, — добавил Горацио.

— Начальство вернулось из Спаниш-Тауна темнее ночи… Джулиан, тебе приходилось видеть губернатора Блада… — Актеон подыскивал слово, — столь натянутым, как будто он вот-вот взорвется?

Джулиан хмыкнул, вспоминая былое:

— Лишь однажды…

— А-а-а…Вот как? — удивился Актеон. — Я-то думал, он невозмутим. В общем, я теперь капитан корабля эскадры и имею право участвовать в военном совете. Господа! — он вновь поднял бокал и залпом его осушил.

Старший, присоединившись к тосту, подытожил:

— Две замечательных новости сегодня. Отец бы тобой гордился.

— Расскажите же мне скорее, как ваши дела, сухопутные крысы! — с удовольствием принявшись за трапезу, обратился моряк к братьям.

— О, земные дела не столь звонки, как у нашего юного Мартена Тромпа, — слегка усмехнулся Горацио, намекая на знаменитого голландского адмирала.

— Обычная рутина. Встречи, бумаги, — поддакнул Джулиан. — Однако я начинаю понимать, что ты, Актеон, имел в виду, под истинным служением нашего преподобного Горацио…

— Ха! Ты видишь? Он думает о смерти, когда стоит думать о жизни.

— Я не хочу умереть так и не поняв, зачем я живу, — парировал Горацио.

— Нет, он предпочитает красивую жертву спасению своей души, — старший и младший говорили друг с другом, будто среднего не было за столом.

Тряхнув кудрями, священник встал. Воцарилась пауза. Горацио взял себя в руки и сел обратно.

— Я просто не делаю вид, что смерти не существует. Может быть, ты и прав, Джулиан. Может быть, я предпочитаю красивую жертву. Может быть, я ищу, где бы отдать свою жизнь так, чтобы это имело смысл. Но я не понимаю, как можно прожить жизнь, не спросив себя, ради чего.

Обед закончился в тишине.

Однако Актеон умолчал еще об одном утреннем эпизоде. Сегодня на докладе губернатор потребовал от него подробно сообщить все обстоятельства случившегося недалеко от Сент-Аннс-Бей три недели назад. Выслушав честный рассказ лорда Уэйда-младшего, Блад помрачнел.

— Вы спасли двенадцать человек, — струйка пота заскользила по спине Актеона при этих словах. — Но, если бы вы потеряли второй шлюп, я отдал бы вас под суд.

Офицер, не мигая, смотрел вперед.

— Безрассудство, — почти по слогам продолжил Блад. — Не храбрость, лейтенант. Иногда такие решения возвращаются… Сегодня идите, празднуйте ваше назначение. Но помните, холодная голова — лучшее оружие капитана.

Колонистам и в самом деле было от чего тревожиться.

В большой зале резиденции было выставлено несколько столов. На них лежали карты Ямайки, подсчеты по орудиям и людям. В помещении было сильно накурено, дым буквально нависал над собравшимися. На совет были приглашены командиры фортов и местной милиции, капитаны кораблей эскадры, спикер Ассамблеи Спаниш-Тауна, и, кажется, пара крупных землевладельцев. Лорд Актеон впервые был в столь серьезной компании и предпочитал молчать, внимательно рассматривая лица присутствующих.

Полковник Кристиан Лилли отчитался об инспекции обороны острова. Кроме Порт-Рояла, остров был беззащитен.

— Господа! Либо мы готовимся к драке и делаем Ямайку неудобной добычей, либо отряд из трехсот человек ранним утром высаживается в Порт-Морант и обедает в столице. Я бы так и сделал, — грубо подытожил Блад.

— Ваше высокопревосходительство, — подал голос грузный мужчина в расшитом камзоле, — вы предлагаете строить укрепления за счёт общины? Где прикажете брать людей и деньги?

Блад посмотрел на него без враждебности, но понимал, что еще немного самообладания ему в эту минуту не помешало бы:

— Я не предлагаю строить за счёт общины, мистер Харрис. Я предлагаю защищать ваши плантации. Или вы надеетесь договориться с французами?

Сидевший до этого молчаливо в стороне спикер Томас Саттон присоединился к заседающим.

— Господа! Вам здесь, морским волкам, кажется, что жизнь землевладельца скучна и однообразна. Но вы забываете, что это нами выращенные товары везут корабли в метрополию, что это мы обеспечиваем товарообмен вашего порта. Это мы составляем ополчение, которое вы собираетесь двинуть в бой, и это наши налоги идут на обустройство фортов. Сейчас я и мои люди вынуждены сдерживать еще и пару сотен мятежников, что укрываются на склонах Блу-Маунтин и совершают набеги на мои земли. Одному Богу известно, почему я до сих пор не сел на корабль и не покинул это, — он поднял в иронии глаза к небу, — «гостеприимное» место.

— Мы вполне осознаем ваши трудности, мистер Саттон — подключился майор Мэллэрд. — Более того, мы бесконечно благодарны за те налоги, которые, если доходят до нас, то позволяют поддерживать пушки Порт-Рояла в порядке. Но позвольте заметить, если бы ваши люди служили в ополчении не только на бумаге, а ваши надсмотрщики не были бы той силой, породившей мятежников, возможно, нам не пришлось бы сейчас обсуждать, кому защищать ваши плантации.

Актеон не ожидал услышать столь резких выражений, и его очень интересовало, сможет ли Блад погасить конфликт.

— Я бы не просил ваших денег.

Все обернулись на полковника Лилли, произнесшего эти слова.

— Я бы просил вашего времени, — голос отчетливо рассекал тишину, — и ваших людей на обучение.

Саттон застыл, растягивая шейный платок, мешающий ему дышать.

— Что касаемо восставших рабов на плантации в Кларендоне, то майор Мэллэрд выделит вам своих людей в помощь, — внушительным тоном поддержал Кристиана губернатор. — Французы, конечно, не испанцы, но они не будут проверять, платили ли вы налоги. Они проверят, есть ли у вас порох и умеете ли вы стрелять.

Плантаторы переглянулись. Потом Саттон за всех ответил:

— На каких условиях?..

Переговоры продолжились.

Другим острым вопросом стала система оповещения.

— Порт-Морант безлюден, будь я захватчиком, я бы тоже высадился именно там, — продолжил полковник Кристиан Лилли. — Мы можем организовать сигнальные посты на вершинах холмов. Смола и сухой хворост. Это даст нам выигрыш во времени.

— Или не даст, — возразил Блад. — Дождь, туман, отсутствие людей…

— Я знаю. Но это больше, чем ничего. Сигнальная система должна быть отработана. На всем восточном побережье, на юге и в сторону Спаниш-Тауна.

Мистер Харрис добавил:

— Это всё же лучше, чем встретиться с французом нос к носу у своих дверей. Считаю, что мы все должны поддержать инициативу полковника.

— Конечно поддержать. Ведь это не ваши владения стоят первыми на сухопутном пути в глубь острова, — усмехнулся Саттон, хотя и он не мог недооценивать опасность.

— Господа, — Лилли предложил всем склониться над картой, — вот эти цепочки постов я считаю основными…

Совсем затемно возвращался Актеон с совета домой. И когда, зайдя в холл, он уже собирался подняться к себе, из полумрака гостиной вышел Джулиан, с нетерпением ожидавший его прихода.

— Рассказывай, не медли.

Уэйд-младший почесал лоб.

— Мне поручено патрулирование побережья. «Викторьез» выходит в море. Полковник Лилли назначен командующим обороной Спаниш-Тауна. Братец… — вдруг замолчал он. — …А ведь я не знал, что политика — такая сложная штука.

Перед выходом в свой первый рейд Горацио отправился на встречу к ректору Порт-Рояла. Настоятель церкви Святой Катерины мистер Мэй был тщедушным старичком лет семидесяти с внимательными серыми глазами и тонкой, почти пергаментной кожей на морщинистом лице. Он принял лорда Уэйда за чашкой чая на своей террасе. Щебетание птиц в саду не умолкало ни на минуту, а запах от апельсиновых деревьев пьянил голову.

После всех необходимых формальностей Горацио наконец спросил:

— Мой корабль отплывает послезавтра. Может быть, вы дадите мне несколько советов, как мне лучше поставить мою службу и себя в этом походе?

Такая же дряхлая, как и сам священник, к хозяину подошла большая лохматая собака и подставила голову под свисающую с кресла руку.

— Laetare, iuvenis, in adulescentia tua: et scito quod pro omnibus his adducet te Deus in iudicium*… Друг мой, вам известна притча про Доротею Кессарийскую?.. — он немного помолчал и, дождавшись отрицательного ответа, продолжил. — Мученицу Доротею по дороге на казнь некий прохожий Теофил, насмехаясь, попросил «пришли мне цветов и яблок из райского сада, когда доберёшься». Я сейчас не хочу рассказывать о ее духовном подвиге, но, молодой человек… Я настроен очень скептически. Вижу ваше рвение, ваше страстное желание послужить Господу Богу нашему в самых сложных условиях. Но поверьте, вы не Доротея, и яблок и цветов от вас нам не дождаться. Посмотрите вокруг, — продолжал он медленно наглаживать собаке крупный лоб, — мир прекрасен. Отслужите поход и возвращайтесь на землю. На море вас ожидает крупное разочарование.

— Но почему?! — Горацио сам удивился своей резкости.

— Почему?.. Вам прикажут не путаться под ногами. У вас же должен уже быть какой-то теологический опыт?

Молодой человек уставился в собственную чашку:

— После окончания университета я почти два года служил секретарем ординария Ньюгейта**.

— …И?.. Что входило в ваши обязанности? Я слышал, Ньюгейт — страшное место.

— Я утешал приговоренных перед смертью и помогал настоятелю публиковать их последние слова. Я видел смерть, мистер Мэй, если вы об этом.

— Нет, юноша, я не о близости смерти. Я имею в виду равнодушие к вашим стремлениям. Со смертью, по крайней мере, всё понятно. Вы будете на корабле чужим. Чужим всем. В вас не будут нуждаться ни офицеры, ни матросы. Поэтому мой совет: служите спокойно обедни по выходным и молитесь за возвращение.

— Вы не верите, что я могу помочь укрепить их веру?

— Яблоки из райского сада, помните? Не пытайтесь стать для них святым. Оставайтесь человеком. И вы получите то, что ищете.

Горацио покидал это место со странным привкусом тревоги. Как будто слова преподобного Мэя были не благословением, а предупреждением.

Вечером он обратился с тем же вопросом к брату.

— Джулиан, почему вы все считаете, что уходя на «Викторьез», я делаю глупость?

Уэйд-старший усмехнулся:

— Мистер Мэй разочаровал тебя?

— Нет. Но я ожидал совета, а получил отповедь.

— Братец, мой драгоценный братец! Я от всей души желаю тебе в этом походе узнать прежде всего не себя в Боге, а людей вокруг тебя. Тогда… мне кажется… ты сможешь лучше услышать тот голос внутри, что не дает тебе покоя, — он дружески похлопал Горацио по плечу. — Шахматы в гостиной и я будем ждать твоего возвращения, брат.

Такому огромному кораблю как «Викторьез», по решению совета, требовался военный опыт. Слаженность команды отрабатывается только в стычках с реальным врагом, а вовсе не в муштре на берегу. Корабль отправлялся сопровождать торговый караван до Антигуа и Барбадоса.

Наконец трюмы были заполнены провиантом и порохом. Моряки прощались с родными. Всё было готово к отплытию. Слуга тащил набитый соломой тюфяк, двое матросов передавали на борт сундук преподобного с личными вещами и книгами. Сам Горацио, стоя на верхней палубе и слушая сигналы корабельного колокола, даже не представлял, насколько жестко эти звуки будут теперь регламентировать его жизнь. Дома оставалось письмо для Актеона, который был на дежурстве в море. С ним попрощаться не удалось.

Священнику был выделен и даже огорожен заскорузлой парусиной угол на второй палубе вместе с матросами. Окошка в его закутке тоже не было, и Горацио уже мучительно соображал, как ему заиметь возможность читать вечерами.

Как и предсказывал преподобный Мэй, капитан судна Адам Барнс еще на берегу предупредил капеллана о том, что свисток боцмана главней призыва к молитве.

— Особо не усердствуйте, лорд Горацио. Я не потерплю на корабле брожения умов. Закон здесь представляю я, вторым идет Устав, Господь Бог полагается третьим. И Он, — Барнс внимательно смотрел на стоявшего перед ним юношу, — ждет до воскресенья. Что вас понесло на военный корабль, черт меня дери?! Ваше место в библиотеке, как по мне. Вздумаете мешать, я буду говорить с вами не как с человеком в сутане, а как с нарушителем. Подвизайтесь с ранеными и мертвецами, их будет много. Исполняйте свою работу неприметно, и мы станем друзьями.

По должности капеллан стоял ниже офицеров и делил свой быт с простыми матросами. Не то чтобы Горацио смущало убогое существование, аскетичность даже привлекала его испытать себя на прочность. Но происхождение дозволяло лорду Уэйду обедать вместе с джентльменами. И вот тут ему пришлось держать один из первых ударов.

Когда «Викторьез» уже взяла курс на восток к Подветренным островам и порядок на судне установился, когда атмосфера стала менее напряженной, а капеллан начал различать лица офицеров, кто-то за столом спросил его:

— Мы слышали, преподобный, что вы служили в Ньюгейте? А правда, что там виселицы стоят прямо у ворот?

Горацио оживился.

— Да, я видел много смертей. Это…

Но его перебили:

— А правда, что повешенные кричат, пока дергаются в петле? Говорят, некоторые даже мочатся от страха.

Офицеры загоготали.

— Полно тебе, Дженкинс, — раздался добродушный голос капитана. — Не то наш капеллан поперхнется куском, чтобы побыстрее попасть в рай.

Новый взрыв хохота.

Горацио молчал, уставившись в тарелку.

— Не злитесь на моих людей, лорд. Грубость — наша защита на море.

— Весёлое сердце благотворно, как врачевание, сэр. Буду считать ваших офицеров целебным средством, — мягко ответил молодой Уэйд.

На что капитан довольно хмыкнул, что, видимо, означало «авось, не пропадешь».

Вскоре Горацио понял, что поднять людей на утреннюю молитву практически невозможно. Даже бранный окрик боцмана и его трость едва справлялись с побудкой усталых матросов на вахту. Корабль должен был представлять собой хорошо отлаженный механизм, что было совсем непростой задачей для четырех сотен человек экипажа, слуг и нестроевых. Помощники боцмана махали плетьми, не покладая рук. Колодки никогда не пустовали. Поэтому смерти и впрямь начались сразу. Одним из первых умер от побоев матрос нижней палубы, наказанный за воровство.

Лорд Уэйд впервые присутствовал при подобной экзекуции. В Ньюгейте он имел дело с осужденными на смертную казнь отъявленными убийцами и разбойниками. Горацио не интересовался мерой вины, сугубо сопровождал ординария, составлял для того расписание посещений, тщательно записывал в бумаги утешительные разговоры. Теперь же кару принимал человек, которому капеллан однажды еще как-то на берегу читал письмо из дома.

Боцман выстроил часть команды на шкафуте. Матросы в два ряда стояли друг напротив друга, держа и передавая друг другу плети. Виновного обнажили по пояс. И повели сквозь строй. Первым пятился помощник боцмана, выставив к груди человека тесак, чтобы тот не смел спешить. Команда по очереди замахивалась на уличенного в краже, и на его спину обрушивались хлесткие линьки с узелками. Получив три дюжины крепких ударов, бедолага провалялся в кокпите несколько дней и умер к своему благополучию — корабельное братство карало воровство нещадно.

Горацио провел отпевание. Тело матроса, завернутое в саван из парусины с привязанным к ногам грузом, выбросили в море. Капеллан стоял в это время на юте и провожал глазами место средь волн, куда, как ему запомнилось, бросили тело. А в голове держались строчки на серо-желтой мятой бумаге: «Пиши мне, как только сможешь. Я молюсь за тебя всякий день и прошу Господа хранить тебя. Береги себя, сынок.» Горацио оглянулся вокруг. Каждый на корабле как ни в чем не бывало продолжил заниматься своими обязанностями, словно никакого инцидента и даже повода к раздумьям не было. Смахнув наваждение, преподобный отправился было вниз, но заметил на себе пристальный взгляд капитана судна.

Памятуя о словах брата и своем желании быть полезным простому человеку, в часы отдыха Горацио решил читать матросам истории из Святого Писания.

— Сэр, тяжело конечно было первым христианам, львы там, костры… Или вот взять Иону, того, что в брюхе. Ну, так он — почти что мы сейчас, хоть недавно из порта, но от солонины уже воротит, — бойкий голос рябого громилы прервал как-то раз монотонное чтение преподобного. — Мы деяния эти уже наизусть знаем. А нет ли у вас историй про невидаль всякую и чудеса?

Горацио поднял глаза от книги и посмотрел на собравшихся. Несмотря на тяжелую жизнь, моряки оставались очень жизнелюбивыми и не злыми людьми. Это удивляло священника. Он отложил прочь жития святых и задумался.

— Разве вот «Метаморфозы» Овидия?.. — начал вслух размышлять Уэйд. — Про что же вам хотелось услышать?

— Известно, про что! Про девок! — раздалось с другого конца.

Преподобный задумчиво улыбнулся.

— Хорошо, про девок, как вы изволили выразиться. Есть у меня история про древнегреческую богиню, что красуется у нас на носу корабля с венком и трофеями.

Слушатели затихли.

— Была у древних греков, которые еще не знали истинного Бога, дева крылатая и смелая. И жила она высоко-высоко, выше облаков на греческой горе Олимп. Звали ее Ника, римляне потом переименовали ее в Викторию, — моряки стали переглядываться, кивая друг другу и вспоминая название корабля. — И была она спутницей Зевса, самого главного бога Олимпа. В обязанности девы входило наблюдать за людьми внизу, не идет ли где состязание или битва. Тогда спускалась Ника с небес и смотрела, кто смел и отчаян, а кто хитрит и трусит. И рассудив справедливо, вставала она за той стороной, что дралась доблестно. Тогда силы у людей удваивались, ветер менялся в нужную сторону, вражеское копье пролетало мимо, а неприятель отступал. Но как только видела она, что человек нечестен или думает о чужой добыче вместо общего дела, тут же взлетала она над битвой и садилась на мачту противника.

— Точно ангел-хранитель, — шепнул кто-то.

— Да, как ангел-хранитель, как благодать Божия, именно. Потому что была она богиней славной победы. Греки очень любили эту свою богиню, строили ей множество храмов и делали статуи. Но они так боялись, что Ника оставит их и улетит, что в главном их греческом храме поставили ее статую без крыльев… Заперли деву в камне. Победу, у которой не было отныне свободной воли. Хотели отнять то, что отнять нельзя… И поплатились за это. И были разбиты…

Тишину нарушал только скрип корпуса.

— А наша-то с крыльями! Знать, не улетает сама. С нами остается, без принуждения.

После того вечера матросы часто стали просить капеллана рассказывать байки о древних богах и героях. Самым преданным слушателем оказался худосочный мальчишка лет четырнадцати по имени Нэт. Получая тычки и зуботычины от всех подряд, вихрастый юнга был замечен и разносящим еду на нижние палубы, и бегущим по поручению какого-нибудь джентльмена, и карабкающимся на ванты. Мальчик с нетерпением ждал вечеров, когда Горацио вновь начнёт свой очередной рассказ, и всегда подсаживался как можно ближе, иногда чуть ли не нависая над книгой, смотрел в неё завороженно, словно на предмет, содержащий в себе великую тайну.

Общество простых матросов священник все чаще предпочитал верхней палубе. Лорд не задумывался о причинах социального неравенства, отдавая вопросы дисциплины на откуп традиций и военной необходимости. Офицеры и палубные «надзиратели» казались ему сверх меры жестокими, бескомпромиссными людьми. Сходится с ними он не испытывал желания, даже сторонился. Но особенно его смущало, что даже на беседы с заболевшими надо было просить разрешения хирурга или боцмана.

Так что в дневные часы, не имея особых обязанностей, Горацио проводил за чтением, а вечерами присоединялся к команде в кубрике.

Уэйду особенно нравилась невеселая, безотрадная песня, которую затягивали матросы на отдыхе, латая свою одежду, плетя снасти или вырезая фигурки из дерева.

Like hermit poor in pensive place obscure, (1)

I mean to spend my days of endless doubt,

To wail such woes as time cannot recure,

Where none but love shall ever find me out;

And at my gates despair shall linger still,

To let in death when love and fortune will…

В уединеньи мрачном, как отшельник,

Намерен я в сомненьях провести

Все дни мои, оплакивая беды,

Что время равнодушно держит взаперти.

И где никто, кроме Любви Господней,

Меня в отчаяньи не примет у ворот

Мирской тщеты моих надежд бесплодных,

И смерти обрету неотвратимый я оплот.

Так прошла первая часть плавания Горацио на «Викторьез» в пути на Невис и Сент-Джонс.

*- Веселись же, юноша, в юности твоей: и знай, что за всё это приведёт тебя Бог на суд. Екклесиаст 11:9 (лат.)

**- Ньюгейт — лондонская тюрьма для самых закоренелых преступников.

(1)- «Like hermit poor» — это знаменитое английское стихотворение, написанное до 1591 года. Автором текста традиционно считается придворный поэт, историк и мореплаватель сэр Уолтер Рэли (перевод авторский).

Лейтенанту Уэйду на службе сопутствовала удача. Корабли эскадры Порт-Рояла, как помнит читатель, получили приказ усилить патрулирование побережья. Быстроходный 12-ти пушечный «Фалькон» под командованием новоиспеченного капитана теперь то и дело рыскал по акватории Ямайки в поисках контрабандистов и французских разведчиков. Несмотря на бытовавшие на флоте грубые нравы, лорд Актеон поставил себя с командой весьма тепло, можно было даже чистосердечно утверждать, что он относился к подчиненным с отеческой любовью. Он знал устройство судна наизусть, побывал за годы своей службы и мичманом, и вахтенным, и канониром, никогда не бранил робких и новичков. До сих пор наперегонки лазил на мачту к топу и с удовольствием иногда болтал с каким-нибудь матросом прямо на марсе. Уважение к нему только росло.

Благодаря своему неугомонному и искреннему нутру Уэйд-младший очень скоро и на суше приобрел множество знакомств среди офицеров и местных плантаторов. Пылкое сердце искало полноты и обнаружило ее в лице некоей шестнадцатилетней Мэри Эндрюс, дочери торговца утварью. Джулиан всячески отговаривал брата от столь стремительного выбора, но Актеон твердил, что не может медлить и хочет немедленно жениться.

Все редкие теперь часы на берегу он проводил у кованного окошка во внутренний двор дамы своего сердца. Колониальная архитектура Порт-Рояла, частично доставшаяся в наследство от пребывания на острове испанцев, наделяла подобные рехи* особой романтической аурой и позволяла общаться влюбленным на допустимой в обществе дистанции. Девушка, как и положено дочери негоцианта, была весьма сообразительна и искусно играла чувствами неопытного юноши.

Изредка он забегал поделиться переживаниями к брату.

— Сегодня мы обсуждали с ней южный ветер, — Актеон ёрзал, пытаясь усидеть на жестком стуле в кабинете Джулиана. — Как ты думаешь, что это значит? Что она имела в виду, спрашивая, несет ли зюйдвинд шторм? Она хочет, чтобы я был настойчивей?

— Полагаю, ее слова не значили ничего.

— Ты специально дразнишь меня, Джулиан? — младший подпрыгнул от возмущения. — Эта девушка — лучшее, что случалось со мной в жизни! Что мне флот и что мне теперь карьера, когда я нашёл настоящую любовь!

— Тут уж я теряюсь, братец, когда ты заявляешь, что юбка для тебя важнее моря, — старший развел руками. — Сдается мне, мисс Эндрюс набивает себе цену. Я бы скорее посоветовал тебе посетить какую-нибудь местную распутницу, чтобы сбросить пар. Хочешь, могу тебя свести с подобной принцессой?

— Если ты позволишь себе в таких выражениях отзываться о женщинах, я не поленюсь достать из ножен саблю!

— Полно, полно, Актеон. Не принимай мои слова близко к сердцу. Твоя пылкость как раз и свидетельствует, что голова горяча. А это плохой знак. Женщины прекрасны и коварны одновременно, уж поверь. Мой совет — не торопись с признанием, остынь. Я не прошу тебя отменять чувства, — брат смотрел на пламенеющие щеки лейтенанта, — я прошу лишь испытать твое влечение к юной Мэри временем.

Актеон бросился в объятия к старшему.

— Прости, Джулиан! Прости, ради Бога! Я не знаю, что со мной! Мне хорошо и плохо одновременно. Наверно ты прав, не очень подходящее состояние для офицера…

Лорд Уэйд-старший крепко сжал юношу обеими руками, потом отстранил от себя, внимательно вгляделся ему в глаза и стал заботливо отряхивать пыльцу гибискуса с сюртука брата, которой тот нахватался с кустов под окнами ненаглядной.

— А знаешь, что? У меня есть кое-какие дела в Виллемстаде. Не выпросить ли мне у господина губернатора самую быстроходную бригантину для дипломатической миссии? А? Капитан? Доставите меня на Кюрасао?

Спустя несколько дней «Фалькон» уже лавировал против пассата в направлении голландской колонии. Актеону не терпелось впервые посетить главный торговый и разведывательный оплот Вест-Индской компании. Под одеждой он прижимал в кармане письмо в пару строк от прекрасной девы, и сердце его наполнялось смесью любовного томления и жажды приключений в новых землях.

Упрямый бейдевинд затянул путь до Кюрасао почти на две недели. Прибыв в порт, капитан Уэйд, досадуя на медленность хода, заметил, что корпус под водой оброс слоем ракушек. И поскольку миссия Джулиана обязывала к ожиданию ответа, команда корабля, разместив судно в соседней мелководной бухте занялась очисткой днища от моллюсков и водорослей. Матросы ночевали прямо на берегу, братьев Уэйдов по просьбе губернатора острова в своем доме гостеприимно принял отставной офицер голландского флота минхер ван Хорн.

Пока лорд Джулиан совершал визиты, лорд Актеон активно восхищался чужими порядками. Исследуя дом ван Хорна и его окрестности, капитан Уэйд был поражен страстью голландцев к чистоте. Уже на второй день немой укор служанки на коленях и со скребком перед его грязными уличными сапогами заставил юношу краснеть и чувствовать себя виноватым. Хозяйки тут были маниакально помешаны на мытых половицах и сияющих котлах, а порог дома начищался до блеска. Комнаты и лестницы домов, где братьям удалось побывать, были увешаны картинами. Вспоминая лишь пару фамильных портретов в родных пенатах, Актеон наблюдал здесь на стенах целые галереи всевозможной живописи. Но главным удивлением для него стала супруга хозяина госпожа ван Хорн, приветливая, но строгая дама лет сорока пяти, с достоинством держащая дом. Она распоряжалась не только слугами и обедом. Женщина спокойно обсуждала денежные дела мужа, выходила из дома без провожатых, ее часто можно было застать курящей трубку. Актеон был покорен ее мягкостью обращения и принципиальностью одновременно. Джулиан довольно усмехался про себя, следя за тем, как младший, словно зачарованный, почти преследует госпожу ван Хорн из комнаты в комнату.

Команда закончила кренгование, «Фалькон» стал на якорь в порту. Завершались последние приготовления к отплытию, когда в залив Святой Анны зашел еще один английский корабль — военный фрегат «Глазго» с 20 пушками на борту.

Узкая и глубокая естественная внутренняя лагуна Виллемстада, которую голландцы прозвали Схоттегат, делала это место идеальным для стоянки и базы. Форт Амстердам, построенный в 1635 году на восточном берегу в самом горлышке пролива, надежно защищал вход от врагов. Тут же у врат гавани начинался торговый район.

Наблюдая с палубы за погрузочными работами, краем глаза Актеон отметил, как фрегат отсалютовал форту, получил ответные дружественные залпы, а затем капитан на шлюпке отчалил к пристани, отправляясь, вероятно, за разрешением к коменданту порта союзников.

Спустя короткое время привычный шум портового гула прорезал крик вахтенного офицера:

— Дым! Дым по правому борту! Пожар на «Глазго»!

Все бросились к борту: в спокойствии глади лагуны над фрегатом, становясь всё уверенней, поднимались клубы черного дыма. Сердце Актеона замерло. Близость пожара на паруснике, набитом порохом, страшнее боевого грохота орудий.

— Руби канат! Отвести «Фалькон» на ветер! Шлюпки на воду! Расчет Ллойда, со мной! — скомандовал Уэйд и первым спустился в лодку.

Добравшись до горящего судна, люди «Фалькона» застали земляков, в хаосе метавшихся по палубе. Задымление шло из трюма, где хранились запасы продовольствия. Счет был на минуты. Перекрикивая панику, Актеон приказал:

— Весь порох за борт! Очистить крюйт-камеру!

Зацепив верным глазом растерявшихся офицеров, скомандовал спускать шлюпки на воду и послать часть людей на пушечную палубу. Необходимо было развернуть заряженные пушки жерлами вверх, чтобы, когда их разорвет от жара, ущерб был бы минимальным. Четкость и компетентность команд, а также слаженность матросов «Фалькона» заразительно подействовали на паникёров. И хотя фрегат выгорел и пошел ко дну, вовремя подоспевшая помощь и неимоверные усилия команды позволили избежать серьезных последствий для людей и порта. Весь экипаж «Глазго» был спасен.

Потратив время на новый якорь и приняв на борт пассажирами команду фрегата, «Фалькон» наконец заскользил по ветру к родным берегам. И в ужасной тесноте за каких-то четыре дня добрался до Порт-Рояла.

Доложив губернатору Бладу обстоятельства путешествия, от нервного напряжения капитан Уэйд слёг на несколько дней. Выздоравливая в доме Джулиана, Актеон с удивлением поймал себя на мысли, что скучает вовсе не по юной деве за кованной решеткой. В своих грезах он всё чаще возвращался к образу госпожи ван Хорн. Это дало ему повод понять о себе, что он весьма и весьма влюбчив. Проведя несколько дней в постели, младший Уэйд теперь беспокоился о том, как вести себя с Мэри.

Но история с мисс Эндрюс закончилась еще быстрее, и совсем не так, как он ожидал.

Выйдя после болезни в первое же патрулирование, капитан Уэйд на «Фальконе» задержал контрабандистов, одним из которых оказался старший брат девушки. В стычке ему серьезно поцарапали плечо саблей. Рыдающая Мэри прокляла лейтенанта, а сам Актеон вздохнул с облегчением, избежав необходимости сложных объяснений.

Контрабандисты на допросе, однако, подтвердили, что не раз замечали вдали рядом с островом силуэты чужих кораблей.

* reja, реха — это традиционное кованое окно в испанской и колониальной латиноамериканской архитектуре, ставшее центром важного романтического ритуала.

Приближающийся сезон дождей обещал некоторую передышку. Обсуждая с полковником Лилли в который раз ситуацию с обороной, Блад пришел к выводу, что принимаемых мер недостаточно. Природным чутьем ощущая растущую угрозу, ирландец мучительно искал дополнительные решения.

И он понимал, что часть из них окажется более чем щекотливыми.

Каперство. Легализация пиратских капитанов. Так необходимый Ямайке уже готовый флот. Островитянам как на море, так и на суше категорически не хватало вооруженного отряда, готового в любую минуту выступить против французов. А вокруг шныряли в поисках легкой добычи, создавая помеху торговцам, бывшие сотоварищи Блада. С их стремительными парусами и отчаянными, готовыми драться людьми. Если он, как губернатор, решится предложить им патенты, всё будет зависеть от того, какую цену придется за это заплатить. Сделать подобный шаг и похоронить итоги предыдущих исключительных мер? И еще. Как отреагирует на это Ассамблея?

— Укрепления стоят денег и трех лет, — словно себе под нос бубнил Лилли, измеряя циркулем расстояния на карте. — Мы не имеем ни того, ни другого. Плантаторы не дадут ни фунта. Сама земля предает нас.

— Значит, надо бить врага на море, — отозвался Блад. — А лучше — еще до его отплытия.

— Хм… Неплохой ход, Питер, если бы он был возможен. Жаль только, Ямайка далеко от всего на свете… Триста миль по воде, может, даже триста двадцать… Французская Эспаньола в трех днях пути.

— Против пассатов — неделя.

— Хорошо, неделя. Плюс вероятность шторма и штиля. Путь туда и обратно. Мы оголим Порт-Роял, выслав туда островную эскадру. И тогда каперы, как реальная сила на море — единственный выход. Если они на нашей стороне.

— Но надежность подобных активов… — губернатор скептически покачал головой.

— Да, риски огромны.

— И главное — что помешает им поднять французский флаг, когда сделка перестанет быть выгодной? Спаниш-Таун мне этого не простит…

— Ты сам себе не простишь. Но Ассамблея, да, тебя разорвет на клочки. Скажу так, — инженер нахмурился. — Я имел там разговоры. Гнездо упертых якобитов всё еще ожидает возвращения Якова. Помни об этом.

В наблюдении за тем, как полковник планомерно вышагивал измерительным прибором между островами, одна мысль вдруг зашевелилась в голове Блада. Робкая, неуверенная, цепляющая…

Арабелла могла читать настроение мужа, лишь взглянув в его удивительно синие глаза. Словно холодная игла пронзила ее в этот вечер, когда она увидела выражение лица Питера, снова поздно закончившего свои рабочие обязанности. Она мгновенно припомнила его взгляд на моле Барбадоса в толпе осужденных. Не имея привычки скрывать то, что думала, миссис Блад тут же спросила:

— Отчаяние? Родной мой, что произошло?

— Пока ничего, — успокоил он Арабеллу и грустно добавил, — Но, кажется, скоро случится.

— Выкладывай, милый. Ты же знаешь, я не из тех, кого пугает правда.

Супруги расположились на изящной ротанговой кушетке. Пожилой слуга подал чай. Глядя, как тонкая струйка пара взвивается над ароматной жидкостью, Блад с сожалением заключил:

— Я вновь собираюсь стать человеком без чести и совести.

— Прекрати, — она бережно взяла его руку и медленно приложила к своей щеке. — Это ты точно не можешь сделать. Расскажи, что случилось?

— Мне придется предложить буканьерам офицерские патенты.

Она просто смотрела в его глаза, держа у своего лица дорогую руку, иногда нежно касаясь губами ее тыльной стороны.

— У нас не хватает людей, — продолжил он, не понимая ее реакции. — Мелкие набеги мы глушим патрулями. Но против даже трех более-менее серьезных кораблей нам нечего выставить. Каперы под английским флагом могли бы стать спасением Ямайки, как это странно ни звучит сейчас. Но я знаю пиратов. Почуяв выгоду, они разорвут патент и встанут на сторону врага. А уж как надо мной посмеются денежные мешки из Ассамблеи! Тамошним католикам я как кость в горле вместе с беднягой Вильгельмом.

Арабелла отвела его руку обратно, придвинулась к столику и аккуратно положила щипцами несколько кусочков сахара в чай.

— Значит, надо предложить пиратам то, от чего они не смогут переметнуться.

— Боюсь, проблема денег в том, что, зная цену, можно предложить больше.

— Я не о деньгах, — она стала спокойно помешивать чай, — Ты сам сказал, якобиты на стороне Золотой Лилии. Здесь на Карибах полно гугенотов, что бежали после отмены Нантского эдикта. Предложи патенты французским протестантам, — Блад выпрямился, услышав ее слова. — Они не встанут на сторону Якова, а значит, и против тебя. Тебе не придется закладывать душу, Питер. Всё просто.

— О, Арабелла! Как ты права. Мне кажется, я впервые вдыхаю свободно за последние месяцы! Ты восхитительна, любовь моя!

Вошедший слуга занес и поставил на стол поднос со сладостями, не обращая внимания на господина губернатора, стоявшего теперь на коленях перед своей супругой и покрывающего её лицо поцелуями.

Вернувшись наконец к остывающему чаю, Блад продолжил:

— Сегодня мы с полковником Лилли опять обсуждали насущный вопрос обороны. И мне пришла в голову странная для меня нынешнего идея напасть на французов первыми. Причем не на море, а на суше. Если от нас неделя пути до их Пти-Гоав, то от пограничных гарнизонов идальго на Эспаньоле — пеший дневной бросок. Да, нынешний статус сковывает меня в организации подобного рейда, но мы бы могли договориться с испанцами, накопить там сил и ударить. Что скажешь?

Глаза Арабеллы загорелись ярким огнем.

— Прости, что перебиваю твою мысль, Питер. А ведь я как раз хотела просить тебя кое о чем, связанном с испанцами. Если уж ты к ним собрался. Не представляю, сколько это стоит, но мне нужна одна вещь.

Блад улыбнулся, прикидывая в голове, о какой женской безделушке могла бы идти речь.

— Всё, что пожелаешь, душа моя.

— Доктор Слоан… — тут губернатор озабочено нахмурился, но дальнейшие слова супруги развеяли его опасения, — он говорил, что лихорадку можно лечить. Что у испанцев есть иезуитский порошок, который за несколько дней поставит на ноги любого больного. Не для меня, для общины?

Питер задумался, вспомнив рассказ Слоана о том, как тот, сопровождая на Карибы Кристофера Монка, Второго герцога Альбемарля, безвременно почившего мужа «безумной герцогини», предусмотрительно привез с собой из Европы целый ларец с неким перуанским порошком. Поговаривали, что сам Кромвель умер от лихорадки, побрезговав «иезуитским» лекарством, считая его папской заразой. А вот Карл II щедро наградил лекаря, излечившего королевскую персону от приступов этим «католическим» снадобьем.

Иезуитский или перуанский порошок, другими словами, измельченная кора какого-то индейского дерева действительно помогала от болотной лихорадки, болезни, которая нынче известна как малярия, и которая разносится насекомыми, плодящимися в стоячей воде. Но в период войны Аугсбургской лиги и еще долгое время после считалось, что ее вызывают ядовитые испарения из болот. Дерево с целебной корой произрастало в далеких перуанских и эквадорских колониях, и Мадрид строго охранял монополию на это средство.

Трудно себе представить, но Испания нынче числилась в союзниках Англии против Франции. Иезуитский порошок мог бы стать тем невинным и надежным шпионским мостом к сердцу религиозных фанатиков Эскуриала, которое Блад прежде так успешно разбивал своими нахальными набегами.

— Я добуду для тебя лекарство! Дорогая, будет ли странным послать за врачом в столь поздний час? — засмеялся Блад своим мыслям.

— Особенно зная, что губернатор и сам медик, — видя, как тревога постепенно отпускает Питера, поддержала шутку Арабелла.

— Мы с тобой отыскали сейчас одну очень важную связь. Сам себе не верю! Две совершенно сумасшедшие идеи за один вечер. У меня такое чувство, что я обретаю почву под ногами. Слоан, так и быть, пусть терпит до завтра. А доктор нам понадобится сегодня только один, — и он заключил любимую женщину в свои объятия.

Вызванный на следующее утро в резиденцию Ханс Слоан имел длительный разговор в приемной губернатора.

Арабелла с нетерпением ожидала окончания беседы. Практически у дверей кабинета она перехватила друга семьи и усадила в гостиной, раздумывая, как начать разговор.

— Как интересно, что вы, миссис Блад, вспомнили про это лекарство. Не волнуйтесь, Питер рассказал мне, — успокоил Арабеллу доктор, увидев выражение ее лица. — Я слышал, что вы подвизаетесь в кварталах бедняков, хотите помочь простым горожанам.

Слоан замолчал, подбирая слова.

— Искусство сидеть сложа руки мне не очень удается, вы правы.

— Как врач и как христианин я вас прекрасно понимаю. И не отговариваю. Но должен вас огорчить, перуанский порошок — чрезвычайно дорогая штука. Настолько уникальная, что я бы сравнил ее ценность со стоимостью золотого песка. Мало того, очень легко ошибиться и заплатить деньги за подделку, за старое выдохшееся средство. Мои запасы давно на исходе, так что я не могу вылечить даже самого себя. Но подумайте, как после этого вы будете раздавать лекарство беднякам?

— Доктор, а не существует другого способа вылечить лихорадку? — разговор был слишком важным, чтобы Арабелла могла сдержать собственное волнение.

— Увы! У меня довольно обширная сеть корреспондентов и здесь, и в Европе. Но пока, кроме отвара из диковинного растения, никто не смог ничего предложить. Деревья, из коры которых он сделан, у нас не растут. Иначе не было бы такого ажиотажа.

— Да, я помню. Просто подумалось, может быть, такие энтузиасты, как вы, уже обнаружили плоды или побеги с подобным эффектом в местной флоре. Как же несправедливо, что от такой опасной болезни могут вылечиться только богачи… Почему испанцы не могут нарубить деревьев и насушить коры для всех страждущих? Как вы полагаете, почему Бог допускает подобное?

К ним в гостиной присоединился Питер Блад.

— О, я вижу, моя жена допросила вас, доктор, гораздо основательнее меня, — поддержал он разговор.

— Обаятельной женщине я готов выложить все тайны быстрей, чем судебному дознавателю, — учтиво кивнул Слоан. — Что же касается вашего вопроса, миледи, про нарубить… Как мне известно, деревья растут в труднодоступных горных районах, куда и мул не пройдет. Местные сдирают кору вручную, спускают в предгорья Анд и там уже караванами отправляют на побережье в Панаму или Картахену. Путь до аптекаря составляет полгода. Испанцы строго контролируют рынок. Политическая выгода и жадность. Жгучая смесь, — он развел руками.

— О, доктор, неужели испанцам чуждо милосердие?

— У меня нет ответа на этот вопрос. Как и на то, почему Всевышний допускает страдания. Вам лучше поинтересоваться этим у священнослужителей.

Блад поспешил обрадовать Арабеллу.

— Ханс дал мне несколько контактов своих знакомых натуралистов и медиков, у кого может быть доступ к лекарству, и обещал составить рекомендательные письма для них. Будем надеяться, кто-нибудь из них сможет вывести нас на регулярные поставки средства в Порт-Роял, дорогая.

Заканчивая разговор, доктор Слоан напомнил:

— Обещайте подумать, миссис Блад, как вы будете распределять столь ценный товар. Ах, да! В следующий раз, собираясь к вам, захвачу другой порошок. Удивлю вас. Местные индейцы научили меня одному напитку. Если добавить в него молоко, получается неплохо. Останется только не забыть угостить вас.

Следующая смерть на «Викторьез» случилась внезапно. Вахтенный офицер мистер Торн, немолодой и крепко сбитый уроженец Сомерсетшира, прямо на палубе рухнул, сраженный апоплексическим ударом. А так как корабль под командованием капитана Барнса галсировал теперь вдоль южного побережья Пуэрто-Рико, и берег утешительной полосой маячил по левому борту уже который день, было принято решение назавтра похоронить офицера в земле. Горацио ночь пришлось провести рядом с покойником, лежащим в наспех сколоченном гробу.

На другой день, выбрав для стоянки одну из безлюдных бухточек с явными признаками впадающей в море реки, капитан приказал отдать якорь и отправить шлюпки с похоронной командой на берег. Однако корни прибрежных деревьев не подпускали близко к суше. Выбравшись из лодки, капеллану пришлось еще пару десятков метров пробираться сквозь заросли по пояс в воде. Одежда его намокла, в одной руке высоко над собой он держал «Книгу общих молитв», чтобы не замочить, в другой — свои башмаки. Матросы несли на плечах ящик с покойником.

Перебравшись из мангрового мелководья на возвышенность, часть команды отправилась на поиски удобного места для пополнения запасов пресной воды, другие принялись копать могилу на ближайшем холме, где не наблюдалось признаков затопления во время приливов.

Горацио в присутствии капитана корабля и пары старших офицеров провел погребальную службу, пока рядом слышались звуки ударов лопат о камни и мерные шлепки влажной песчаной почвы на край образующейся ямы. Слова молитвы сносил ветер, небольшие многочисленные облака неслись по небу, яркое солнце то и дело ослепляло страницы, временами приходилось произносить целые предложения, опираясь на память. Капитан, держа шляпу в руках, сказал несколько уважительных реплик про покойного. Со словами священника «земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху» гроб опустили в могилу, и могильщики стали забрасывать его землей.

Подставив лицо бризу, лорд Уэйд стоял на холме, наблюдая вдалеке свой корабль. Мокрая одежда все еще облепляла ему ноги, вода стекала в башмаки, делая их сохранение сухими бессмысленным. От края и до края простиралось одно только сплошное небо, невозможной величины массы воздуха, ветра и облаков. Море лишь небольшой темно-зеленой полосой оттеняло бело-голубое великолепие. Горацио зажмурился, вдыхая соленый иствинд.

Потратив на восстановление запасов воды почти весь день, командование решило переночевать на стоянке. Но на утро ветер внезапно стих, наступил штиль. Чтобы не терять время, капитан объявил учения по стрельбе.

Капеллану было велено не вертеться на палубах. Барнс напомнил ему, что на корабле во время сражения людей без места не существует, и что расписание священника в бою — в кокпите. Помогать хирургу держать раненых во время операций и сопровождать умирающих в последний путь, если никому в данный момент не режут ногу или руку.

Но Горацио все же очень хотелось посмотреть, как стреляют корабельные пушки, и он, зажимаясь в углах и закоулках между бочками и ящиками, давая дорогу снующим туда-обратно пороховым мальчикам, все-таки решился покинуть медпункт.

Учения проводились всухую, без огня — порох был драгоценен, отрабатывался четкий порядок действий во время стрельбы. Палубные офицеры давали отмашку, когда расчет был готов к залпу. Капитан следил за частотой воображаемых выстрелов.

Нэт, которого священник приметил, пересказывая матросам «Метаморфозы», во время боя должен был носить из крюйт-камеры порох наверх к своему расчету. За ним было закреплено несколько орудий, но из соображений безопасности нести заряд в кожаном футляре дозволялось только для одной пушки. Поэтому мальчикам на этой должности приходилось быть одновременно и очень юркими и быстрыми, чтобы обеспечить стволы огнем, и очень аккуратными, чтобы не уронить порох и не сбить ритм стрельбы. Через несколько пробегов вверх и вниз, Горацио заметил на спине и плече мальчика проступившие две бледно-красные полоски крови от ударов тростью. Капеллан поморщился от догадки. Опустил голову и спустился в самый низ на орлоп-дек. В кокпите уже кряхтел матрос из орудийной прислуги, которому плохо закрепленный лафет серьезно придавил ногу. Другому бедолаге хирург рывком выправил вышедшее из сустава плечо. Моряк охнул от боли и рухнул в обморок.

Под конец учений капитан Барнс разрешил один настоящий выстрел — порох надо было беречь, а матросам — знать, чего ожидать в бою. Лорда Горацио, находившегося все еще внизу, просто потряс этот одновременный залп почти половины пушек «Викторьез». Такого грохота и сотрясания борта он не мог себе представить даже в аду. У него заложило уши, и несколько минут слух не возвращался к нему.

Вечером на отдыхе капеллан разыскал мальчишку и предложил свою помощь.

— Что вы, сэр? — возмутился Нэт. — Подумаешь царапины. Заживет, если не загниет. Я живучий. А вот вам может и прилететь, если заметят вашу жалость.

Горацио стоял перед ребенком, который так напоминал ему его брата. И не знал, что ответить.

Отец часто наказывал Актеона розгами. Как будто это могло угомонить столь непоседливый нрав. Горацио приходилось иногда накладывать успокоительные компрессы на раны младшего. Да и просто сочувствие, он знал, очень поддерживает в таких случаях. Сам же капеллан из боязни физического наказания вел себя в детстве сравнительно послушно, что, впрочем, было и так ему свойственно. Однако эта слабость, которую в обиде на брата Актеон иногда называл трусостью, нет-нет да и сверлила душу старшего. Горацио несколько раз обещал сам себе разобраться с этим неприятным чувством, но так и не приступил к делу.

Теперь же капеллан смотрел, как мальчишка, в отличие от него проведший несколько часов в безумной гонке учений, а потом продолживший исполнять обычные поручения до конца своей вахты, так вот этот мальчишка лежал теперь полубоком на животе, опасаясь потревожить свежие раны и уговаривал его, взрослого, ничего не делавшего сегодня дворянина, прекратить заниматься ерундой.

Горацио положил рядом с мальчиком завернутый в тряпицу кусок вечернего пудинга, подававшегося к офицерскому столу, и ушел прочь, глубоко задумавшись.

За пару дней до Невиса на борту вспыхнула лихорадка. Видимо, заразу занесли при высадке на Пуэрто-Рико. Когда корабль становился на якорь в Чарлстауне, к первым двадцати заболевшим прибавились еще сорок шесть человек команды. Больных рядами выложили на берегу, наспех сколотив для них кое-какие навесы. Горацио по началу как мог поддерживал страдающих. Шестеро отдали богу душу, не выдержав мучений. А потом и сам лорд Уэйд свалился с тяжелым приступом. Поговаривали, что болезнь была более милосердна к местным уроженцам и нещадно косила прибывших из-за океана. Священник был из вторых.

Дальнейшие события Горацио плохо помнил. Как «Викторьез» во главе каравана собирал по колониям торговые суда, сопровождая их с двумя другими военными фрегатами на Барбадос — пункт отправки товаров в метрополию. Как им пришлось вступить в схватку с французскими пиратами на пути вдоль Гваделупы. Когда залпы орудий вызывали сводящую с ума дрожь палубы, преподобному, валявшемуся в бреду в своем закутке, казалось, что это последний приступ, который наконец освободит его от мучений и сопроводит в объятия Отца-Вседержителя.

Капитан Барнс, памятуя, что лорда Горацио на корабль назначил сам губернатор, решил не оставлять священника в чужом порту, как поступил бы с простым матросом. Поэтому капеллану, оставшемуся на «Викторьез» был назначен какой-никакой уход.

Постепенно интенсивность приступов стала спадать. Горацио стал узнавать лица матросов, приносивших ему еду, Нэта, часто остающегося у его постели и подающего воду. Корабельные кошки облюбовали койку священника и по очереди приходили спать в его ногах. Моряки увидели в этом хороший знак для заболевшего. Лорд Уэйд шел на поправку.

В один из первых дней, когда он наконец самостоятельно сумел подняться на верхнюю палубу подышать свежим воздухом случилось еще одно происшествие, потрясшее Горацио до глубины души.

Оставляя часть команды в портах больными или трупами, «Викторьез» был вынужден рекрутировать людей, чтобы хотя бы минимально обеспечить жизнедеятельность такого огромного живого организма, как линейный корабль. Естественно, что новые люди, бывало, не желали выполнять суровые обязанности. И вот в этот раз один из вновь нанятых матросов пошел с ножом на помощника боцмана. Недолго думая, помощник в один миг обезоружил наглеца, схватил того за руку, подтащил своими огромными лапищами к мачте и воткнул со всей силы в ладонь нарушителя его собственный нож почти по самую рукоять. Никто не заступился за виновного. Матросу не хватило силы вытащить оружие из дерева и пришлось самому протащить через лезвие свою ладонь вниз, чтобы освободиться. Наблюдавшего всё это Горацио стошнило, колени подкосились, он был вынужден вернуться в койку. А чересчур разбойный парень с надолго раненой рукой был высажен в следующем же порту.

Сошедший с корабля в Порт-Рояле через четыре месяца после своего отплытия худой и почерневший Горацио своим видом привел в ужас лорда Джулиана. К сожалению, средний брат заболел той формой болотной лихорадки, при которой периодически случались рецидивы. И хотя они, по мнению самого Горацио, не были так ужасны, как его первая двухмесячная болезнь, они лишали преподобного сил и воли к жизни на какое-то время. А само их ожидание вгоняло священника в болезненную тоску.

Капитан Барнс, отправляя капеллана на сушу, велел укреплять тому здоровье.

— Признаться, когда губернатор прислал мне священника, не ожидал от вас многого, лорд Уэйд. Рад, что ошибся. Команда к вам привыкла. Мы становимся в док на ремонт. Ваша задача — подлатать тело. Вернётесь таким же тощим — не пущу на борт.

Вечером в гостиной, расставляя шахматы, Горацио отметил:

— Я похож на вернувшегося с того света, брат?

— Весьма тонкое наблюдение, — откликнулся Джулиан с улыбкой. — Видишь, — кивнул он на столик с резными фигурками, переводя тему, — мы тебя всё-таки дождались.

— В глазах людей, видавших меня по возвращении, я читаю испуг. Даже твои слуги предпочитают отвернуться и не смотреть, хотя что может быть любопытнее — священник-привидение.

— Привидения не умеют шутить, Горацио, только пугать. Вот, выпей-ка разбавленный бренди, иначе тебя и в правду можно принять за мертвеца, — старший подал младшему бокал.

Разливающееся по телу тепло и впрямь придало преподобному сил. Он с удивлением глянул на напиток.

Джулиан рассмеялся, увидев выражение лица брата.

— Поверить не могу, скольких еще вещей ты в жизни не знаешь! Предвкушаю дальнейшее свое удовольствие в подобных наблюдениях о тебе, — он двинул фигуру. — Завтра же пошлю за доктором. Будем возвращать тебя к жизни.

— Я и не собирался ее покидать, — Горацио был тронут и немного стеснен интонациями брата. — И я все еще строю планы изменить представления о священничестве на флоте.

Джулиан поднял бровь.

— Провидение не даром позволило мне вылечиться от лихорадки, — рассуждал священник, обдумывая ход на доске. — Моя миссия была не только в том, чтобы спуститься с поддержкой к людям на нижние палубы, но и, как я полагаю, в мученичестве познать телесные страдания, чтобы выковать собственные представления о глубине чужой скорби, как своей.

Треск свечей нарушал тишину.

Джулиан отставил свой бокал в сторону и внимательно смотрел на Горацио.

— Актеон возвращается послезавтра. Не пугай его такими речами. Наш мальчишка уже успел дважды влюбиться за время твоего отсутствия и спасти порт Виллемстада от взрыва.

Преподобный смутился, поняв, что совсем позабыл спросить о младшем брате.

— Я скучал по вам обоим, — растерялся он от собственных мыслей и совсем не заметил причины для перевода разговора.

Слезы брызнули из глаз Актеона, когда тот ворвался в дом и увидел вернувшегося из похода Горацио. Сам не свой от избытка чувств, лейтенант Королевского флота крепко обнял среднего брата и продолжал сжимать, пока священнику совсем стало неловко. Немного отстранившись, но все еще не желая отпускать его плечи, как доказательство теплоты и настоящести, Актеон заметил немного в стороне Джулиана, делающего ему знаки, мол, не сейчас.

— Я еле закончил дела, увидев, что «Викторьез» в порту. Как же я рад тебя видеть, Горацио! Мы ведь даже не попрощались. Я застал только твое письмо, — он вновь и вновь трогал брата за плечо, словно проверяя его на подлинность.

— Видать, я совсем плох, — засмеялся средний брат, увидев тот же страх в глазах младшего. — Но нет, не дождётесь. O mors, ubi est victoria tua?* Родные мои, — Горацио развел руки, желая обхватить обоих разом, — «И нитка, втрое скрученная, не скоро порвётся».

Братья замерли на несколько секунд в общих объятиях.

— Местный эскулап уже обещал мне цветущий вид, если я буду хорошо питаться, много гулять и не хандрить… — Горацио не договорил.

— О! Обязуюсь перезнакомить тебя с местным обществом, положись на меня, — прервал его Актеон.

Джулиан, уже отошедший к столику с напитками, одобрительно кивнул младшему головой.

— Не то, чтобы я против, но ты ведь знаешь, я быстро устаю от светских бесед.

— Не увиливай, Горацио! Доктор сказал не хандрить и не оставаться одному, — слегка строго пригрозил Джулиан. — А кроме того, вдруг ты найдешь собеседников по душе?

Преподобный вдруг вспомнил команду «Викторьез».

— Ты прав, Джулиан. Никогда не знаешь, где тебя может ожидать удивительная встреча. Я обещал подчиняться указаниям доктора. Так что в ближайшее время разрешаю вам растащить меня на части.

Шутки шутками, но лорд Уэйд-средний и сам собирался нанести несколько важных визитов.

К его разочарованию посещение старика Мэя ничего не дало. Ректор снисходительно выслушал коллегу, посетовав на чрезвычайно удручающий внешний вид капеллана.

— Мир устроен не нами, и не нам его менять. Наше дело — это утешать тех, кого мир перемалывает. Вспомните, мой мальчик, Господь провёл сорок дней в пустыне и вышел оттуда с ответами. А вы провели четыре месяца на корабле, и у вас одни вопросы. Может быть, вам стоит поразмыслить ещё немного, прежде чем предлагать реформировать устоявшийся порядок?

Когда Горацио поделился этим с братом, Джулиан вновь рассмеялся.

— Ты опять забываешь, что разговаривал со священником самого порочного города на земле. Он давно не воюет с реальностью. Мэй принял правила и живет в свое удовольствие. И неплохо живет, если ты заметил.

— Но на корабле сами офицеры не уважают Веру, а у капеллана нет никаких обязанностей. Мне прискорбно заявлять, но я исключительно дожидался чужой смерти. Остальные стремились побыстрее избавиться от неудобного мертвого человека, — голос Горацио становился все резче. — А воскресные службы превращались в нетерпеливое предвкушение обеда. Я слонялся по палубам немым укором чужому отсутствию благочестия, и лишь самые отверженные матросы слушали мои поучительные истории. И то, как сказки!

— Я знаю тебя как мягкого и одновременно поразительно упрямого человека, Горацио. Действуя прямолинейно, ты не добьешься успеха. Предложи Барнсу выгоду от взаимодействия с тобой. И больше не ходи к Мэю. Эта зубастая акула, — капеллан широко открыл глаза, — не отдаст ни дюйма своей территории такому желторотику как ты.

Горацио обиделся на сравнение, но опустил голову, понимая, что брат прав.

— Тогда остается губернатор.

— Питер Блад не интересуется духовностью. Хотя… скажу откровенно, внутренний кодекс у него убежденно христианский. Давай подумаем вместе, как лучше подать ему твои сомнения.

Это было уже второе посещение лордом Горацио резиденции Его высокопревосходительства. Минуя анфиладу комнат, преподобный невольно отвлекся на оживленный разговор на веранде гостиной. Стеклянные двери были настежь открыты, на диванчиках, прячась от лучей яркого солнца, веселилась небольшая компания.

Но слуга уже открывал дверь, приглашая капеллана на аудиенцию.

Губернатор Блад холодно выслушал молодого человека.

— Вам совсем не на пользу пошел этот поход, сожалею, лорд Горацио.

— Благодарю, господин губернатор, — Горацио поклонился. — Все обернулось не так плохо, как могло бы… И все же… Я ожидаю вашего вердикта, сэр.

— Преподобный Уэйд, я принял к сведению ваши слова, — Блад поправил кружевную манжету. — Но как эта информация прямо сейчас поможет мне удержать остров? Чувствую в услышанном реальную обеспокоенность, но порядки на флоте не в моей власти, увы. Я и сам на службе. Я бы посоветовал вам воспользоваться знаниями и связями вашего старшего брата лорда Джулиана. Напишите в адмиралтейство, если что-то и можно сдвинуть, то только оттуда. И поговорите со своим командиром. Некоторые вопросы можно решить уже с ним. Насколько мне известно, идеология на корабле целиком в руках капитана.

Горацио не нашелся, что возразить, смелость, с которой он собирался сюда, иссякла под прямым взглядом Его высокопревосходительства.

— Если цели вашего визита исчерпаны, пойдемте, я представлю вас своей жене, лорд Горацио. По моим представлениям, ей бы очень помог разговор с таким человеком, как вы.

Питер отвел священника на веранду и представил гостям. Арабелла сегодня вновь принимала леди Элизабет в сопровождении доктора Слоана.

Как и обещал, Ханс принес измельченные плоды какао.

— Индейцы заливают порошок кипятком, но вкус отвратительный. Я случайно перелил напиток в остатки молока. И знаете, что? Получилось неплохо! — доктор суетился над чашками.

Слуга господина губернатора замер в ожидании, держа в руках посуду с кипяченым молоком.

Горацио смущенно присоединился к отдыхающим. Ему тоже выделили чашку с диковинным напитком.

— Не забудьте добавить сахара, — изящно махая руками, командовал Слоан.

Питер еще немного постоял у распахнутых дверей, сделал несколько знаков Арабелле по поводу священника и удалился в кабинет — документов на рассмотрение всегда было много.

— Лорд Горацио, меня не обманешь, вы стояли на краю смерти и видели то, чего не должны были видеть, — герцогиня Албемарль попыталась вовлечь неуверенного молодого человека в разговор. — Ваша бледность совсем иного свойства, чем меланхолия благородного происхождения.

— Вы правы, миледи. Хоть мне и неловко об этом говорить, еще месяц назад я смотрел в глаза Безмолвному Косильщику. На корабле вспыхнула лихорадка. Я едва остался жив.

Арабелла переглянулась со Слоаном.

— Врач вас осматривал по приезде? — обеспокоенно спросил медик.

— Да, благодарю за заботу, я в хороших руках. Сейчас получил возможность для восстановления сил, пока «Викторьез» находится на ремонте.

— Вы служите на корабле, лорд Горацио? — удивилась Арабелла.

— Да, капелланом. Благодаря протекции вашего супруга, миссис Блад.

— Достаточно странный выбор для дворянина, — выразил за всех неловкий момент доктор.

— Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Простите, сэр, — обратился Уэйд к Слоану, — что заимствую у вашего занятия. Я не выбирал.

— Вот как? — удивилась леди Элизабет.

— Мне не оставалось ничего другого. Я не мог пойти в армию, потому что боялся крови. Не своей, чужой. Не мог допустить, чтоб страдали люди. Думал, что церковь — место, где можно помогать, не убивая. Но оказалось, что это тоже поле боя, — Горацио замолчал, рассматривая осадок на дне чашки.

— Вам нравится напиток? — аккуратно поинтересовалась Арабелла.

Горацио кивнул.

— В обычном приходе сотни две прихожан, — он упрямо продолжил, — которые в мирной жизни и без священника найдут дорогу к Богу. На палубе корабля, где до ближайшей тверди — миля вниз, четыреста человек не помнят о Нем ни разу. Где я нужнее?.. Простите, господа, я не совсем сведущ в светском этикете, это риторический вопрос.

— Ты ведь тоже, дорогая, — обратилась Элизабет к подруге, — со своей корзинкой с лекарствами совсем одна для бедняков, у которых даже нет денег на врача.

— Слишком много страданий вокруг, — тихо ответила Арабелла. — чтобы исповедовать доброго Творца. Я верю только в людей. Только в тех, кто держит за руку. В тех, кто подаёт воду. Кто остается… Милосердие — это не слово. Это дела.

*- О смерть, где твоя победа? — Первое послание к Коринфянам, 15:55.

— Питер, может, отправимся спать? — этим же вечером хозяйка губернаторской резиденции встала от туалетного столика, отложив черепаховый гребень, которым только что расчесывала волны своих каштановых волос, и повернулась к мужу.

Но тот не слышал её. Забравшись с ногами прямо на огромную ямайского кедра кровать, Блад увлеченно рассматривал огромный фолиант, разложенный поверх покрывала. Заглянув ему через плечо, Арабелла в удивлении хихикнула:

— Вот уж не думала, что блохи в нашей постели будут размером с кошку.

На огромной развернутой странице действительно красовалась подробная иллюстрация чешуйчатого монстра.

— Этот англичанин, — Блад указал на имя на первой странице, — оснастил микроскоп своими линзами и увидел через него глаз насекомого, — ирландец притянул Арабеллу к себе, торопясь показать ей другие интересные картинки. — Вот, посмотри, жало комара, — он аккуратно перелистывал и разворачивал большие страницы. — Я не мог поверить, когда Ханс говорил мне об этом. Ты только взгляни!

На гравюре было изображено похожее на пчелиные соты скопление одинаковых ячеек. Ниже была нарисована ветвь немного странного дуба.

— Клетки в коре пробкового дерева под микроскопом, — прочитала миссис Блад подпись под изображением. — Клетки?

— Так Роберт Гук назвал ячейки, из которых состоят растения. Словно кельи у монахов. Слоан так нахваливал возможности оптики Гука, что я заказал из Лондона «Микрографию»* этого натурфилософа, а теперь подумываю, а не приобрести ли теперь еще и сам микроскоп.

— Ты скучаешь по медицине? — Арабелла вглядывалась в глаза мужу, в зрачках которого плясали огоньки иссякающих свечей.

— Ханс умеет увлечь. Он показывал мне переписку с умнейшими людьми Европы. Не думаю, что скучаю по практике и капризам богатых плантаторов, — Питер встряхнул плечами, пытаясь отринуть воспоминания о врачевании на Барбадосе. — Пока я искал удачу на море, люди понапридумывали и понаоткрывали удивительные вещи. Что мог бы я увидеть, рассматривая, скажем, ткани человека, будь у меня подобный прибор? А политика… Ты ведь прекрасно знаешь, я никогда не буду по ней тосковать. Это уж точно.

Арабелла сжала его руку, обвивавшую ее талию.

— Все-таки пойдем спать, свечи почти догорели… Ты, кстати, заметил, этот юноша, священник, твой сегодняшний гость, похож на тощую приходскую свечу. Какой он бледный после болезни. Перуанский порошок мог бы поставить его на ноги без бесконечной череды ослабляющих приступов.

— Как он тебе показался? — Питер стал собирать развернутые вкладки, чтобы закрыть книгу.

— Излишне правдив, может быть… — Арабелла задумалась.

— Ты тоже заметила? Капеллан, по моему мнению, совершеннейший идеалист. А это куда лучше лицемерия преподобного Мэя. Как думаешь, парень мог бы помочь тебе в твоей благотворительности?

— Достань мне лекарство, и я подумаю. Иначе он своим видом распугает мне всех, кто еще смотрит на меня с надеждой.

Супруги уже устраивались под одеялом.

— Непременно, душа моя, — шепнул Блад и задул свечи.

Выделив время для оздоровительного променада, Джулиан сопровождал своего истощенного брата вдоль пристани Порт-Рояла. Уэйды решили прогуляться до доков. Горацио поделился итогами своего визита к губернатору. И Джулиан удивился, как быстро священник перескочил с так недавно еще беспокоившего вопроса порядков на службе на рассказ о жене Его высокопревосходительства.

— Она посещает трущобы, оставляя беднякам бесплатно лекарства. И учит их правилам чистоты и порядка.

— Миссис Блад и впрямь необыкновенная женщина, — старший прищурился, наблюдая за реакцией младшего.

— Я не поверил своим ушам, когда услышал ее сомнения в милосердии Бога, — Горацио не замечал намеков брата. — Однако поступает она как настоящая Его последовательница, меня даже бросило в жар от этого контраста. Она не жалеет себя и помогает людям от чистого сердца.

Джулиан положил еще одно словечко на весы собственной догадки.

— Не слишком ли много у тебя сегодня в голове госпожи губернаторши?

Горацио отмахнулся.

— Ты не понимаешь, она действует. Ей не безразлично! Настоящая помощь. Взять, к примеру, герцогиню Албемарль или других дам, они так не делают… Хотя… я даже не знаю, что делают другие дамы…

— Обычно богатые леди жертвуют суммы приходу или отдают свои вышедшие из моды платья.

— Вот видишь! А миссис Блад раздает лекарства, — молодой человек остановился, переводя дух от длительной ходьбы. — Я тут задумался. Я слишком много говорю, часто не знаю, как сделать. Не знаю даже, что хуже. Что я не умею делать или что я считал своё умение достаточным. А она просто идет и помогает…

Мальчишка на верфи уже давно заприметил долговязую фигуру священника и приветливо махал Горацио, не имея возможности отлучиться от порученных ему работ. Джулиан подтолкнул брата в сторону явно знакомого тому паренька. Уэйд-средний отвлекся от своих рассуждений и узнал Нэта. Помощник боцмана, следящий за исполнением, кивнул мальчишке, отпуская, и тот радостно подбежал поприветствовать преподобного.

— Сэр! Как ваше здоровье? — Нэт сначала обрадовался, но, увидав разодетого лорда Уэйда-старшего, осекся и стал усердно разглядывать свои грязные босые ноги.

— Благодарю, Нэт, мне много лучше. Отсутствие качки одно из главных преимуществ суши.

— Команда вспоминает вас. Вы же не списаны на берег?

— Нет, — улыбнулся Горацио, — я все еще капеллан «Викторьез».

— Отличная новость, сэр! Извините, мне надо вернуться.

Мальчик убежал, а Горацио поделился с братом:

— Это сирота, юнга с нашего корабля. Он напоминает мне Актеона. Такой же шустрый, вечно попадает в переделки.

— Я рад, что ты сходишься с людьми. Радость мальца была неподдельна… Мы довольно далеко зашли сегодня, — Джулиан оценил состояние родственника, взглянув ему в лицо. — Не пора ли вернуться?

— И пообедать?

— И пообедать…

Осень принесла вести с политических фронтов. Союзники терпели одно поражение за другим. В Ирландии силам якобитов под командованием полковника Ричарда Грейса, удалось отстоять Атлон. Тамошний гарнизон католиков численностью четыре тысячи человек, разрушив мост через реку, успешно выдержал осаду двенадцатитысячного войска Вильгельма Оранского. Крепость продолжала оставаться ключевой переправой в западные области острова. Протестанты ничего не смогли сделать и через неделю отступили. А здесь, в Новом Свете, французы под предводительством губернатора де Кюсси дочиста разграбили Сантьяго-де-лос-Кабальерос, столицу области Сибао на Эспаньоле, и, отступая, оставили выжженную полосу до самой границы. Весть привела адмирала Игнасио Переса-Каро, губернатора испанской части острова, в неистовство, и он разослал приказы окружным командирам объединить усилия и собирать войско.

Именно в этот момент Питер Блад и собрался предложить испанцам услуги своих сил для нанесения удара по людям Тарена де Кюсси. Поводом для тайных переговоров отлично служила потребность в лекарстве от лихорадки. К сентябрю губернатор уже имел некоторые итоги переписки с контактом Слоана на Эспаньоле, и теперь Бладу нужен был надежный посыльный с «деловым» предложением. Фигура болезненного и честного священника как нельзя лучше подходила в качестве курьера к иезуитскому клирику в Санто-Доминго.

Получив от господина губернатора письмо и инструкции, не подозревающий о том, чт́́о́́́́́ на самом деле он везет испанцам, лорд Горацио Уэйд сел на подготовленное специально для этих целей неприметное торговое суденышко и через полторы недели благополучно прибыл на Эспаньолу.

*- «Микрография» Роберта Гука — изданная в 1665 году, известная своими выдающимися гравюрами микромира, в частности раскладывающимися листами с насекомыми, книга подтверждает необыкновенные возможности нового микроскопа. Хотя книга наиболее известна демонстрацией возможностей именно микроскопа, она также содержит описание удалённых планетных тел, волновой теории света, органическое происхождение ископаемых и другие философские и научные интересы автора.

Перебираясь через тесные ряды крепко спящих работников, молодой паренёк, стараясь не наступить на чью-нибудь руку или голову, выбрался из-под навеса. Храп Паршивого Санчо вдруг завис в сумраке и вновь стало слышно зудение комаров, которое в этой местности сопровождало существование от рождения до могилы. Мальчишка замер на мгновение с занесенной ногой. Санчо прерывисто выдохнул, повернулся на другой бок, и храп вновь стал мерным. Парень аккуратно опустил ногу за порог, сделал движение и тут же, поскользнувшись в мокрой глине, упал пребольно прямо в грязную лужицу, испачкав штаны. Тихо охая, встал и поковылял в ближайшие кусты справить малую нужду.

Ллуидас Халл мелькнул за деревьями светлым пятном, жесткие листья пальм шелестели, словно кто-то бесконечно открывал и закрывал огромный веер, резкий вскрик птицы потуу заставил невольника вздрогнуть. Мальчик еще не закончил свои дела, как вдруг стало необычно тихо. Он почувствовал, что волоски на его спине встали дыбом — несколько темных силуэтов проскочило справа в сторону хозяйского дома. Не придумав ничего лучше, парень от страха спрятался тут же в кустах, закрыл глаза и замер, боясь пошевелиться…

На следующий день губернатору Бладу донесли, что ночью в районе Спаниш-Ривер, южнее Мочо бандиты разорили поместье Фрэнсиса Уиндема. Сам плантатор был найден повешенным под окнами собственного дома, отца семейства пытали, чтобы тот выдал тайник. Его сына обнаружили пригвождённым саблей к стене. Сердце убитой горем матери не выдержало, тело миссис Уиндем лежало, обнимая труп сына. Дочь хозяина и еще около тридцати человек рабов пираты увели с собой, как живой товар, и исчезли по реке в заливе. Майор Мэллэрд с отрядом милиции уже отбыл на место, приказано было искать свидетелей.

Но усердствовать долго не пришлось. В субботу утром на пирсе старик-аптекарь, вышедший на ранней заре посидеть с удочками, наткнулся на труп девушки, которая пропала около месяца назад. К ее телу ножом крепилась корявая записка: «200 фунтов за дочку Уиндема. Две недели или отдам своим ребятам. Таверна «Перья». У нас везде уши. В. Грубинг»

— Мерзкий человек этот Грубинг, — Мэллэрд сплюнул в сторону, наблюдая, как солдаты уносят тело погибшей. — Наш, здешний. Перекинулся к французам, когда полковник Бишоп изгнал пиратское отродье из Порт-Рояла.

— Понятно, почему прошел незамеченным, — всматриваясь в даль и что-то обдумывая, произнес Блад.

— Да, знает каждую бухту, расписание патрулей. Ночные высадки с отливом, уходит до рассвета. Но в этот раз, паскуда, обнаглел.

— Собери мне капитанов эскадры. Объявим награду за поимку.

После совещания с капитанами дежурных судов Блад устало дымил в своем губернаторском кресле в компании полковника Лилли.

— Кажется, я опоздал. Нельзя было медлить с предложением патентов. У нас на руках парочка бригантин и несколько шлюпов, которые могут только спугнуть пиратов, но не вступить в бой.

— Грубинг — головорез, разведка боем. Но его вседозволенность приведет за собой бо́льшие силы, — Лилли листал за столом том с полок кабинета и не мог сосредоточиться на содержимом страниц.

— Я больше беспокоюсь о том, что связан по рукам и ногам своей должностью. Словно пудовые гири и тысячи поклонов в разные стороны мешают мне действовать с необходимой резкостью, — в голосе Питера горчили нотки досады. — Кристиан, поговори со спикером Саттоном, пусть организует сбор выкупа по подписке среди плантаторов. Украденная девушка осталась сиротой, община не может остаться равнодушной.

Полковник кивнул.

— Что ж, — стремительно вскочил он на ноги, захлопнув книгу. — Отправлюсь к нему немедленно.

— И поднажми на Ассамблею, пусть не жалеют денег на оборону, французы сейчас в силе.

Чтобы не злить упыря и не рисковать жизнью заложницы, было решено не вести активных действий до возвращения пленницы. Корабли заступали на дежурство как обычно. Блад в это время по своим каналам собирал информацию о наиболее лояльных командирах пиратов.

Через неделю, когда община собрала не без скрипа деньги на выкуп, и переговорщик отнес сумму хозяину таверны, все стали с нетерпением ожидать следующего хода. На второй день после выплаты девушку привез испуганный рыбак, которого, по его словам, пираты подкараулили недалеко от бухты и, пригрозив смертью, спустили с борта в его лодчонку мисс Уиндем без сознания.

Позднее в доме преподобного Мэя, где решено было поселить несчастную, пока суд не назначит ей опекуна, врач осмотрел бедняжку. Доктор с прискорбием заявил, что инцидент с похищением и смерть близких лишили девушку рассудка, и он дает слишком мало шансов на то, что мисс Уиндем сможет оправиться от столь страшного удара.

Сентябрь душил липкой влажностью и жарой. Жизнь в городе шла своим чередом.

Миссис Блад и доктор Слоан собирались сегодня уже покидать пристань. Торговый флейт «Ребекка» поднимал паруса. Он увозил прочь леди Элизабет, герцогиню Албемарль, близкую подругу Арабеллы. Опасаясь неприятных последствий морской болезни, вдова сразу же спустилась в свою каюту, так что слезные махания и обещания никогда не забывать остались на берегу. Ханс, хоть и являлся семейным доктором знатной леди, выпросил себе еще несколько месяцев для упорядочивания уникальной коллекции. И, видимо, слова о необходимости целого корабля для перевозки столь ценных экспонатов отнюдь не были преувеличением. Отплытие покровительницы только сильнее обозначило близкое окончание этого столь увлекательного для него, как для натуралиста, странствия на Карибы.

Сейчас они вдвоем наблюдали корму «Ребекки». Каждый находил своё в установившемся в компании молчании.

— Странно, как судьба жены зависит от судьбы мужа, — задумчиво произнесла Арабелла. — Вот его не стало, и ты едешь домой, как коробка с нераскрытым подарком.

Доктор Слоан в который раз поражался метким наблюдениям этой женщины. Её прямолинейности было трудно что-либо противопоставить. Но поскольку замечание не требовало ответных реплик, он, сложа руки за спиной и покачиваясь на каблуках, продолжал прислушиваться к гомону чаек над бухтой.

Провожающие уже собирались было отправиться домой, когда их внимание привлекла незнакомая персона на пирсе.

Совсем недалеко от них немолодая женщина в дорожной одежде в окружении кучи сундуков и саквояжей о чем-то спорила с портовым смотрителем. Рядом, усевшись на один из ящиков и беззаботно болтая ногами, расположилась девушка-индианка лет двенадцати, видимо, служанка. Женщина показывала чиновнику свои бумаги, а он лишь разводил руками, с трудом подбирая слова на голландском.

Ханс попросил у спутницы разрешения узнать в чем дело. И минут через пять невероятно возбужденный вернулся к Арабелле, чтобы пояснить ситуацию.

— Эта путешествующая дама, миссис Мериан — дочь основателя одной из самых известных типографий «Театрум Европеум», знаменитой своими гравюрами и атласами путешествий. Кажется, она села не на тот корабль, и он примчал ее в Порт-Роял, вместо Парамарибо. Английский у нее никакой.

— Мы можем ей чем-нибудь помочь? — сразу же откликнулась Арабелла.

Ханс удалился и снова вернулся через несколько минут с порцией новостей.

— Мистер Харкорт, смотритель, ничего не может ей предложить. Корабли на Суринам отходят из Порт-Рояла редко. Он рекомендует ей дождаться оказии до голландского Кюрасао, а там уже искать судно до ее места назначения. Я посоветовал ей остановиться на ночлег в Спаниш-Таун. Местное ночное сообщество не для респектабельных леди. Мне не известно ни одного приличного постоялого дома в окрестностях порта.

— У нее есть рекомендательные письма?

Доктор Слоан вновь поспешил выполнить поручение.

— Да, миссис Блад, одно подписано в том числе моим давним знакомым Джеймсом Петивером, в околонаучной паутине это весьма известная личность. Он резидент нашего маленького клуба Temple Coffee House Botany Club*, — буквально переполненный восторгом сообщил медик.

Смотритель порта, решив, видимо, что его полномочия исчерпаны, покинул сцену событий, оставив вновь прибывшую путешественницу наедине с ее поклажей и проблемами. Теперь было видно, что она, излишне тщательно сворачивая бумаги и засовывая их в дорожную сумку, нервничала в незнакомом месте, оставшись без языка и без помощи.

Наконец решившись, Арабелла попросила Слоана представить ее миссис Мериан. Используя знакомый доктору и путешественнице французский, Ханс представил госпожу губернаторшу гостье. Миссис Блад попросила своего спутника перевести новой знакомой предложение переночевать в резиденции. На что, посетовав на вынужденные затруднения и причиняемые неудобства, миссис Мериан с извинениями согласилась. Ханс перевел. Арабелла кивнула. Путешественница протянула руку, считая, видимо, предложение сделкой. Миссис Блад, на секунду замешкав, пожала протянутую ладонь. Жест вышел уверенным и четким. Арабелла удивилась своим ощущениям.

*- Temple Coffee House Botany Club — неформальный научный кружок XVII-XVIII веков в Лондоне, считается самым ранним обществом натуралистов в Британии. Ключевыми фигурами были ведущие умы того времени, в том числе сэр Ханс Слоан и Джеймс Петивер.

Придерживая шляпу и открыв рот от удивления, Горацио наблюдал, как его корабль заходит в величественный Санто-Доминго, главный порт испанской части острова Эспаньола. Форталеза Осама, цитадель столицы, громадное, похожее на шахматную ладью сооружение, грозно, не спуская глаз, следило своими пушками за прибывающими в тесный коридор реки судами. Приземистые, медового цвета, толстые камни городской стены сердитыми охранниками встречали путешественников. Антильское солнце парило как никогда, и лорд Уэйд не понимал, кружится у него голова от этого невероятного великолепия XVI века или от знойной духоты и перенасыщенного влагой воздуха. Пока стражник дотошливо проверял документы, преподобному стало как-то неловко за воспоминания о деревянной, позеленевшей от влаги или местами свежей, словно хвастающейся новизной и обилием заноз дощатой набережной Порт-Рояла. Капитан судна, на котором капеллан прибыл в Санто-Доминго, отозвал в сторону проверяющего, столь скептически оценивающего долговязого лорда Уэйда, и через несколько минут дело было улажено. Печать, дозволяющая перемещение по городу, была получена.

Двухсотлетняя мостовая кораллового известняка, когда-то светлого, а теперь скорее желтовато-пшеничного оттенка, через широкие ворота вела сразу в центральную часть города. Прижимая одной рукой дорожную суму, Горацио не шел по улице, а, задрав голову вверх, медленно ступал, не замечая пути под ногами. Редкие в такую жару прохожие и прячущиеся в тени проулков многочисленные нищие с удивлением наблюдали протестантского священника в логове закрытого католического порта под монополией Севильи.

Улица привела молодого человека на главную площадь, где по одну сторону высилось здание городского суда и казначейства, а по другую — начинались дворцы местной знати. Потрясенный искусностью архитектуры и сбивающим с ног богатством, лорд Уэйд зацепил взглядом возвышающийся меж домов крест и решил двигаться туда. От жары становилось трудно дышать, священник с трудом передвигал ноги, слабость не до конца восстановившегося тела давала о себе знать.

Здание, к которому он приблизился, оказалось главным католическим собором острова. Оно было построено из того же светлого известняка, словно слегка карамелизованного под палящим карибским солнцем. Однако колокольни и шпиля с крестом не было. Лишь невысокая звонница-стенка венчала катедраль, а каменные кресты, один из которых и заметил преподобный, располагались на торцевых фронтонах и башенках каменных стен, окружавших церковь. Через огромные двустворчатые металлические двери капеллан шагнул внутрь.

Белоснежный внутри, собор взметнулся вверх своими готическими сводами. Даже здесь в бодрящей холодности камня голова кружилась, ослабляя восприятие. Прислонившись к колонне, Горацио успел заметить совершеннейшее роскошество установленных в храме статуй Девы Марии, узких цветных витражей и фигурок святых в позолоченных обрамлениях. Целые ниши были заполнены многоярусными алтарными сооружениями, искусно выполненными из дерева и драгоценных металлов. Фигуры были покрыты настоящими одеждами из шелка и бархата, а украшения и короны на головах сверкали неподдельными гранатами и изумрудами.

Немного отдышавшись в прохладе храма, Горацио вышел за ворота, огляделся в поисках того, у кого можно было бы спросить дорогу, и… упал в обморок.

…Когда Уэйд открыл глаза, он увидел над собой довольно низкий брус темного от времени деревянного потолка. Щели между досками были заткнуты соломой и паклей. Раздавался тихий шорох каких-то мерных однообразных движений. Рука невольно потянулась под полу сутаны — так и есть, кошеля с письмом и документами не было. Сердце забилось от волнения. Горацио попытался подняться, но предшествующий приступ так внезапно вернувшейся лихорадки, которую он принял за жару, отнял все силы, и, едва встав на локоть, священник упал обратно на кровать. Ложе было достаточно жестким, Уэйду показалось, что тело от настила разделяет совсем уж тонкая циновка. Он только и смог, что повернуть голову направо. Там, у противоположной стены, повернувшись к болеющему спиной, у рабочего стола стоял невысокий полноватый человек в темном подпоясанном одеянии. Пожилой мужчина, придерживая в руках каменную ступку, что-то, не спеша, растирал в ней. Сбоку от стола на высоком табурете сидел второй человек, гораздо моложе. В такой же темной одежде и в черной угловатой шапочке. Заложив перо за ухо, он, шевеля губами, читал какую-то книгу. Горацио догадался, что находится в каком-то похожем на монастырь месте.

Услышав шорох за спиной тот, что постарше обернулся, отложил ступку и поспешил к кровати. Внимательно оглядел больного, взял его за запястье, чтобы посчитать пульс. На Горацио смотрели пронзительно карие, усталые, но одновременно очень живые и проницательные глаза. Морщины на лбу пересекали бугристую кожу и поднимались ступеньками вверх даже выше залысин прямо на кожу черепа. Мужчина что-то сказал тому второму, они обменялись фразами на непонятном языке. Аккуратно вернув на место руку Горацио, мужчина отошел к другому углу комнаты, где в очаге с неостывшими углями все еще стоял котелок с горячей водой, и принялся готовить для больного травяной чай. В комнату зашел еще один человек в таком же аскетичном одеянии, о чем-то поговорил со старшим и увел его за собой. Тогда молодой человек, сидевший за книгой, поднялся и доделал напиток. Подождав некоторое время, этот второй процедил получившийся настой и поднес его Горацио. Аккуратно приподнял больного в сидячее положение и дал выпить. Сильный запах пота разил от этого брата, его черные совсем прямые короткие волосы неаккуратно торчали из-под шапочки. Лорд Уэйд видел обезображенное с одной стороны ожогом лицо молодого послушника. Разглядывая незнакомца, путешественник вдруг наконец ощутил вкус напитка и чуть было не выплюнул его, так горек был чай. Но парень твердо придерживал чашу у губ больного, так что пришлось выпить все до капли. Служитель в шапочке аккуратно уложил капеллана на кровать и прикрыл легким покрывалом, которое Горацио даже сначала и не заметил на своих ногах.

Горячий напиток уже разогревал уставшие от приступа и озноба члены англичанина, и скоро сознание Горацио вновь отключилось, теперь уже на сон.

Следующее пробуждение случилось в темное время суток. Лорд Уэйд совершенно не понимал, где он, и сколько прошло времени. Проснувшись, он почувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, и очень удивился собственному состоянию. Трясучка от лихорадки так быстро не заканчивалась ранее. Или ему было в этот раз так плохо, что он и не заметил второй и третьей волны? В этот раз он отдохнул достаточно, чтобы самостоятельно сесть на кровати.

Узкое окно прямо напротив грубого стола с различными емкостями, ножами и аптекарскими весами на краю было темно. Почти рядом с изголовьем кровати, которая теперь числилась за Горацио, стоял второй столик поменьше, на нем лежали принадлежности для письма и несколько книг. На стене левее висело простое деревянное распятье. В дальнем углу стояла вторая кровать, на ней отдыхал тот молодой монах. Сундук в углу и кувшин с тазом на подставке у входа завершали скромное убранство комнаты. Пожилой монах, облокотившись локтем о стол, читал при свете фитиля в глиняной плошке и периодически бросал взгляд на больного.

— Как вы себя чувствуете? — на латыни услышал Горацио неожиданный вопрос.

— Я… Я где? Кто вы? — англичанин не знал с чего начать.

— Если вы чувствуете себя в силах сесть, то, пожалуй, могу вас успокоить, что вы в хороших руках. Меня зовут падре Алонсо Нуньес, я являюсь клириком ордена иезуитов. И вы находитесь в нашей коллегии, в келье, которую я делю с братом Матео, — спокойно и даже ласково ответил мужчина, отложив книгу.

Патер Алонсо! Именно к этому человеку и посылал капеллана губернатор Блад. Горацио растерялся. Без сопроводительного письма ему вряд ли поверят. Преподобный мучительно соображал, что ему сейчас необходимо было бы сделать, и никак не мог сосредоточиться. Поверит ли иезуит слову протестантского священника? А английскому дворянину? Ситуация была безвыходной…

— Не мучьтесь в неведеньи, лорд Горацио! — прервал его тревоги голос испанца. — Вы в нужном месте и в нужное время.

Преподобный вздрогнул, услышав свое имя. А клирик едва улыбнулся произведенному эффекту.

— Я не понимаю… — бормотал молодой человек.

— Может быть, вы голодны? — падре пристально посмотрел капеллану в глаза.

— Я… я… похоже, я в вашей власти, патер Алонсо… И да, я голоден, — совсем тихо закончил Уэйд фразу.

— Ну, вот, так-то лучше. Значит, кризис миновал, — и пока он произносил эти слова, иезуит встал, подошел к большому столу, приподнял полотенце, прикрывавшее оставленную еду. Потом обернулся на больного, оценив того состояние, взял табурет, принес к кровати и выставил на табурет большую глиняную миску с мясным бульоном. Падре принялся крошить туда большую лепешку из маниоки, а затем внимательно следил, чтобы Горацио всё доел. Трапезу завершали апельсиновый сок и маленькая чарка вина.

Не отвечая на дальнейшие вопросы гостя, клирик уложил Уэйда обратно в кровать, приказал на латыни отдыхать до утра и задул светильник.

Утро требовало ответов. Горацио приподнялся в кровати, удивившись наличию сил, скинул покрывало и застал в келье примерно ту же картину, что и вчера. Только теперь, при свете солнечных лучей отец Алонсо сидел на табурете и подписывал какие-то конвертики. А брат Матео стоял к кровати Горацио спиной, лицом к окну и распределял за столом в пакетики порции сухих измельченных трав. Иногда они тихо переговаривались между собой на испанском.

Иезуиты не обернулись на звуки пробуждения гостя, давая тому возможность заняться утренними делами. На самом краю кровати лежала длинная полотняная рубаха и такое же темное шерстяное одеяние, как у монахов. После умывания и обтирания, Горацио предпочел все-таки сменить свою сутану, в которой он, возможно, проболел несколько дней, и, переодеваясь, с удивлением заметил собственную дорожную сумку, лежащую на сундуке. Он остолбенело глядел на это чудесное обретение, и именно в этот момент на тишину за спиной иезуиты обернулись. И неожиданно засмеялись.

Длинноногий Горацио смотрелся в иезуитском одеянии весьма комично. Голые ноги, слишком уж выделялись из-под краев платья. Одежды едва прикрывали ему колени, рукава доходили только до локтей. Преподобный замер в недоумении, но склонив голову вниз, понял причину веселья и тоже облегченно засмеялся.

Отец Алонсо указал гостю на оставленную для него еду. Но прежде снова напоил горьким настоем.

— Пришли в Мерру и не могли пить воды в Мерре, ибо она была горька. И возроптал народ на Моисея, говоря: что нам пить? Моисей возопил к Господу, и Господь показал ему дерево, и он бросил его в воду, и вода сделалась сладкою. Так Бог дал народу устав и закон и там испытывал его*, — на латыни процитировал с улыбкой Горацио, поморщившись от столь горького снадобья.

— Так вы не знаете, что вы пьете, лорд Горацио? — удивился клирик.

Преподобный непонимающе глядел на иезуита. Вдруг внезапная догадка заставила его выпрямить спину. Кровь ударила в голову от осознания. Горацио сначала похолодел и побледнел, а потом его щеки залились краской.

— Вы дали мне ваш драгоценный перуанский порошок?.. Мне?.. Иноверцу?.. — ему пришлось присесть, чтобы выдержать эту мысль.

Отец Алонсо, сложив перед собой свои немного короткие руки, спокойно наблюдал за внутренней борьбой англичанина. Брат Матео уже давно продолжил свою работу за столом и не обращал на говоривших внимания.

— Позавтракайте, лорд Горацио. И потом я отвечу на все ваши вопросы.

— Мне нелегко смириться с мыслью, что я… что вы… — Горацио не знал, как выразить огнем сверлившую его душу правду. — Мне казалось…

Отец Алонсо знаком остановил его.

— Я все понимаю, преподобный. Однако факты упрямая вещь, — он улыбнулся. — Проклятые испанские фанатики дали вам лекарство, спасшее вашу жизнь, — он вновь указал на еду.

После того, как Горацио в спешке позавтракал, желая наконец узнать, как он очутился в коллегии иезуитов, гость и хозяин расположились на скамейке во внутреннем дворике здания общества Каса-де-лос-Хесуитас возле небольшого открытого колодца. Во все стороны расходились коридоры к кельям, своды поддерживались колоннами. То и дело мимо проходили по своим делам другие братья ордена, облаченные в одинаковые мешковатого вида грубые одежды. Впрочем, Горацио теперь был неотличим от них, разве что его бледный вид супротив южного оттенка кожи местных жителей выдавал в нем чужака. На беседующих совершенно не оборачивались, и скоро капеллан перестал чувствовать неудобство.

— Вам не передать степени моего стыда, патер Алонсо…

— Молодой человек, оставим этот вопрос на время… Пока вы сможете здраво рассуждать на подобные темы, — клирик помедлил. — Может быть, вы хотите узнать, откуда мне известно ваше имя? — он хитро улыбнулся, заглядывая Горацио в глаза.

— О! Этот вопрос смущает меня не меньше, чем предыдущий. И я страшусь узнать на него ответ.

— Хорошо. Тогда я начну издалека. Расскажите мне, что последнее вы помните до того, как попали в коллегию?

— Что я помню?.. — Горацио мучительно перелистывал страницы собственной памяти, надеясь обнаружить хоть что-то для прояснения ситуации. — Я сошел с корабля и шел по улице вашего прекрасного города. Было так жарко и душно, что я подумал, что моя голова не выдержит еще даже чуть-чуть этого тропического солнца. Я увидел собор и решил зайти в него перевести дух. Но голова продолжала кружиться. Последнее, что я помню, это земля, несущаяся мне навстречу. Схватиться было не за что, и я упал. А дальше — уже вы. Я увидел свою дорожную сумку у вас на сундуке, но там нет сопроводительных писем. К сожалению, потайной кошель с документами и деньгами пропал. И теперь я не знаю, что мне делать, — молодой человек в совершеннейшей растерянности развел руками.

— А что еще, кроме документов и денег было в этом кошеле? — отец Алонсо внимательно наблюдал за выражением лица протестантского священника.

Молодой человек колебался.

— Я не могу вам сказать. Я был послан к вам с миссией от очень влиятельных людей. Но теперь я подвел их, и не в праве раскрывать информацию.

— И все же, лорд Горацио. Подумайте хорошенько. От этого может зависеть судьба вашей миссии и вашей жизни. Что еще было в том кошеле?

— Патер Алонсо, вы знаете моё имя, хоть я его не называл. Вы читали письмо и знаете, зачем я приехал? И вы не угрожаете мне смертью, поскольку только что спасли меня от нее? Господь Всемогущий, поспеши на помощь мне понять, делаю ли я правое дело и не совершаю ли ошибку… — преподобный замер во внутреннем диалоге.

— Успокойтесь, молодой человек, я знаю, что вас послал губернатор Ямайки. Я ждал вашего приезда, доктор Слоан писал мне, что вы будете искать встречи. Но я в последний раз повторяю, что еще было в вашем потайном кошеле, о чем вы умалчиваете? От вашего ответа зависит то, как дальше сложится наш разговор.

— …Я понял, господин Нуньес… — преподобный совершенно сбился в своих мыслях и сдался. — Это был вот такого приблизительно размера, — Горацио показал руками, — золотой крест, украшенный гранатами. С частицей Истинного Креста.

— Вот этот? — иезуит достал из-за пазухи завернутый в его, Горацио, тряпицу тот самый крест драгоценных камней, который Блад велел ему передать тому, кто явится на переговоры.

Отец Алонсо с благоговением держал на ладонях немного тяжелый, выполненный из чистого кованного золота, латинский крест, каждый конец которого расцветал тремя лепестками гранатов. Расположенные в строгом порядке эти темно-багряные капли, размером не меньше ногтя мизинца каждый, на свету становились абсолютным подобием алой крови Христовой. На перекрестье за маленьким слюдяным окошком хранилась под печатью самого архиепископа щепа Креста Господня.

Лорд Уэйд ошарашено смотрел на потерю.

— Боже мой!.. Благодарю Тебя… — шептал он тихо по-английски.

— Ваш влиятельный покровитель снабдил вас всем необходимым, чтобы ваша миссия увенчалась успехом. Ведь именно этот крест, эта Вера-Крус спасла вашу жизнь, а вовсе не я.

И отец Алонсо поведал следующую историю.

Когда преподобный Горацио упал в обморок на улицах Санто-Доминго, первыми его персоной заинтересовались шелудивые проходимцы, заприметившие чужеземца еще на входе в город. Едва тело капеллана коснулось земли, воры увели его дорожную сумку и тут же срезали потайной кошель. Не всякий решится подойти к упавшему на улице, ведь вполне им может оказаться буйный пьяница или заразный больной человек, тем более в одеждах протестантского еретика. Поэтому еще какое-то время капеллан пролежал на столь восхитившей его двухсотлетней мостовой, как лежал бы брошенный на обычной земле в кварталах Порт-Рояла. Пока торопившийся домой аптекарь не обнаружил Горацио без сознания в непосредственной близости от собора Катедрал де Санта Мария ла Менор. Как опытный в делах врачевания человек, аптекарь распознал признаки лихорадки и перенес иностранца в свой внутренний дворик. К тому времени воры поспешили обрадовать своей добычей главаря. Однако ушлый испанец, хоть и предводительствовал над шайкой негодяев, воспитан был в строгости католицизма и в миг признал в драгоценном кресте священную реликвию. Решив, что, пожалуй, он лучше избежит кары за святотатство, главарь приказал немедленно вернуть письмо и крест владельцу. А деньги, так и быть, взять в качестве возмещения за беготню туда-сюда. Приказ был выполнен. Аптекарь был крайне удивлен, когда его разыскали местные ретивые люди, всучили дорожную сумку и сопроводительное письмо, которое уже было вскрыто. По нему-то добрый человек и узнал, куда направлялся тот, кто теперь в болезненном приступе мучался у него во внутреннем дворике. Послали за братьями ордена.

Так Горацио и оказался прямиком у адресата.

*- Ветхий Завет. Исход 15:23-25

— Я совсем не так представлял эту встречу, — рассеянно сказал капеллан.

Солнце, поднимаясь всё выше, уже заливало ярким светом большую часть дворика коллегии. Невысокое лимонное деревце у колодца стояло недвижимым, даже легкий ветерок не трогал его листа. Звонкое утреннее пение птиц сменялось на одиночные редкие трели. Тропическая жара вновь вступала в силу. Двое по-прежнему сидели на скамейке. Разговор получался не простой.

— Если вам это так необходимо, мы можем начать всё с самого начала, преподобный.

Лорд Уэйд встал, выпрямился, поправил на себе коротковатое иезуитское одеяние, про себя произнес небольшую молитву и снова сел.

— Патер Алонсо, письмо господина губернатора у вас? Могу я его видеть?

Падре кивнул. Пожилой клирик, почти неслышно передвигая ногами, сходил за документами в свою келью, вернулся и протянул бумаги Уэйду.

— Воры вернули крест и все ваши свитки, даже проездные документы, лорд Горацио.

Тот внимательно рассмотрел листок, с сожалением оглядел сорванную печать.

— Что ж, — улыбнулся преподобный через горький вздох, — благодаря лихим людям, я не пропал и прибыл к вам, как посылка. От меня потребовалось только быть и даже не обязательно в сознании… Вот уж курьезный посыльный, точно Евтих*, ничего не скажешь! Вы читали письмо? И следовательно, знаете, что я прибыл просить у вас лекарства для наших прихожан?

— Да, абсолютно верно, лорд Горацио. Свалились, словно юноша в руки апостола Павла.

Официальные бумаги в руках вернули гонцу немного уверенности.

— Я совершил непростительную ошибку, не удостоверившись в вашей личности, патер. Беспамятство тому причиной и… вынужден признаться, моя неопытность. Если вы действительно тот, к кому меня посылали, вы должны знать ответ. Недуг острова не одной корой исцелится.

Веселые карие глаза клирика, не отрываясь, смотрели на лорда.

— Но также твердой рукой и в надлежащий час.

Горацио выдохнул, услышав необходимый отзыв, мысленно снова поблагодарив Бога.

— Доктор Ханс Слоан много рассказывал о вашем чудодейственном снадобье против лихорадки. Наши люди страдают от нее. Вы должны нам помочь, патер! Если действие перуанского порошка такое, какое я ощутил на себе, то, во имя Милосердия, вы должны помочь нам!

Пока преподобный думал, не стоит ли умолять о лекарстве на коленях, в его голове уже выстраивался образ, как он, скромный протестантский священник привезет на Ямайку лекарство от страшной болезни, но внезапно осекся, увидев выражение лица иезуита.

Веселье в глазах испанца сменилось на непроницаемую холодность.

— Вы ошибаетесь, преподобный. Мы вам ничего не должны.

Горацио побледнел, сердце словно замерло и рухнуло в бездну, а стена начала заваливаться вбок.

Заметив состояние больного, падре Алонсо удержал молодого человека за запястье, проверил сердцебиение.

— На данный момент переговоры приостанавливаются. Вам необходимо подкрепиться, лорд Горацио.

Он взял капеллана под руку и, поддерживая, отвел в келью, усадил за письменный столик. Затем, отдав на испанском распоряжения для Матео накормить гостя, удалился.

Горацио, не имея особо сил к моральному и физическому противостоянию и не понимая, как внутри себя совместить столь грубый ответ клирика и заботу о здоровье чужеземца, был вынужден обреченно согласиться с подобным ходом событий.

Пообедав и оставшись в обществе усердно занятого черноволосого иезуита, Горацио не знал, куда себя применить. Сидеть на лежанке не хотелось. Он побродил по келье, потом решился выйти в коридор. Обойдя патио по периметру, лорд Уэйд обнаружил выход на хозяйственный двор и кухню, увидел вывешенную сушиться свою сутану, братья постирали ее. Он смутился, подумав об этом.

Вернувшись в знакомую галерею колонн, за одной из открытых дверей священник заметил стеллажи с книгами. Сердце теолога радостно забилось. «Ваше место в библиотеке, как по мне,» вспомнил почему-то Горацио слова капитана Барнса. Запахи пергамента, камфары и тропической плесени ударили священнику в нос, когда он шагнул в помещение. Комната под книги была небольшая, но, по меркам Карибов, собрание трудов было очень даже внушительным. Только фолианты стояли почему-то корешками к стенке. Горацио недоумевал, как можно отличить книги по бумажным торцам. Посередине стоял большой стол, заваленный томами. Один большой раскрытый лежал, придавленный по углам камешками. Рядом располагались письменные принадлежности, песочница для присыпки и несколько чистых листов бумаги.

Уэйд не решился трогать книги, не зная, какую берет. Его заинтересовала большая, нарисованная от руки карта Эспаньолы, занимавшая почти полстены. Он нашел столицу и принялся разглядывать пометки, оставленные на плане.

За этим занятием его и нашел брат Матео. Он сообщил, что падре Алонсо вернулся и готов продолжить разговор. Поспешив к себе, Горацио постарался запомнить дорогу в библиотеку.

В этот раз для беседы, присев на высокие массивные табуреты, переговорщики расположились в келье за большим рабочим столом. Клирик внимательно осмотрел преподобного, проверил пульс и выжидательно замер, слегка вытянув вперед шею.

— Патер Алонсо, простите мне мою наивность. Но почему вы не поможете нам? — последовал вопрос.

— Вы невнимательны, юноша. Я сказал, что не должен помогать вам, а вовсе не то, что не помогу.

Горацио зарделся, ощутив очередной щелчок по носу.

— А кроме того, я просто не могу сделать то, о чем просит ваш губернатор. Питер Блад хочет лекарство. Как товар. У меня его нет.

Горацио удивленно смотрел на испанца.

— Кора, которой мы с братом Матео поили вас, принадлежит коллегии. И я не вправе распоряжаться ценным порошком в коммерческих целях.

— Значит, обмен или торговля невозможны? — Уэйд вообще перестал разбирать, хочет иезуит помочь или нет.

— Это зависит не от меня, но в том числе и от того, что может предложить ваш Блад. Губернатор велел что-то передать на словах? — падре Алонсо всё так же спокойно сидел напротив, сложив на коленях руки замочком.

— Да. Он велел сказать вам, — Горацио сделал паузу, чтобы дословно освежить в голове слова своего покровителя, — что лихорадка, расползающаяся с западных болот равно жестока и к вашим, и к нашим. Болезнь не разбирает флагов, а посему должна быть пресечена там, где зарождается, прежде чем выкосит оба берега. Губернатор надеется, что за корой последует доверие, а за доверием — общее дело.

Внимательный взгляд иезуитского священника не отпускал лицо Горацио. По окончании фразы ничего не произошло. Пауза длилась и длилась. Но преподобный не понимал ее причины.

— Пока вы еще очень слабы, — наконец промолвил падре Алонсо. — Вам следует поднабраться сил. А потом я сведу вас с человеком, который скорее окажет вам посильную помощь, чем я. Можете спокойно бродить по нашей с братьями коллегии, только не вступайте ни с кем в разговоры. Если что-то понадобится, обращайтесь ко мне или к Матео. В город пока ходить не стоит. Вы не пленник. Просто я беспокоюсь за ваше здоровье…

— Патер! Я не знаю, как благодарить вас и вашего собрата, за то, что вы облегчили мне приступ, дав такое дорогое лекарство!

— «Если у кого-то из вас сын или вол упадет в колодец, разве вы не вытащите его немедленно, даже если это будет в субботу?» — процитировал клирик Евангелие от Луки. — Милосердие не спрашивает ни цены, ни Символа Веры. Разве нет?

Совершенно разбитый столь метким замечанием, Горацио сидел, опустив голову, и теребил конец веревки, которой было опоясано его одеяние.

— Может быть, у вас есть еще вопросы, лорд Уэйд?

— Да, патер Алонсо, есть… Вы же хорошо разбираетесь в болезнях?

Иезуит кивнул.

— Обычно приступы шли волнами одна за другой, — голос преподобного выдавал волнение. — Я не совсем помню, сколько я провалялся в бреду, когда упал у стен собора и очнулся у вас в келье. Но мне показалось, что второй волны не последовало. Значит ли это, что ваш порошок излечил меня и я могу больше не ожидать мучительных переживаний?

Падре сомнительно покачал головой.

— Расскажите-ка мне, как долго вы болеете, и как именно проходили ваши приступы раньше.

Последовал непродолжительный рассказ Горацио о своем недуге.

— Юноша, — испанец тщательно подбирал слова, — мне жаль вам это говорить, но похоже, лихорадка поселилась в вас навсегда. Любое тяжелое переживание, смена климата или даже простуда могут вновь запустить её механизм.

— Значит, я должен принимать лекарство всю жизнь?

— Увы, преподобный. Порошок, если он у вас будет, облегчит приступы, но не избавит от них. Если же порошка не достать, воспользуйтесь алкоголем покрепче, вреда не будет, но волны пройдут легче, хоть и все.

Горацио окончательно растрепал узелок на конце своего пояса и теперь пытался как-то завязать его обратно. Пальцы не слушались…

Падре не торопил.

— …А можно мне вернуть мое платье? — наконец тихо попросил молодой человек.

*- Евтих. По преданию, апостол Павел проповедовал в Троаде до полуночи. Собрание затянулось, было душно, и один юноша по имени Евтих (что по-гречески значит «счастливый» или «удачливый») заснул и упал с подоконника третьего этажа. Апостол Павел чудесным образом возвратил его к жизни.

Прошло несколько дней. Горацио чувствовал себя намного лучше физически. Чего нельзя было сказать о его душевном состоянии. В голове у него творилась полная неразбериха, как относиться к событиям вокруг. Оставалось только лишь воспринимать их ход и судить по последствиям. Так преподобный пока и решил для себя.

Братья иезуиты вставали затемно. И весь день их был расписан по часам. Внутренняя продолжительная молитва, легкий завтрак, бесконечная череда служений в аптеке, классах или по хозяйству. В полдень — испытание совести, снова молитва и разговор с самим собой, затем общий обед под чтение вслух Святого Писания. Затем снова служения, навестить умирающего, исповеди, мессы, книги и письма. Вечером — требник, ужин и снова молитва с полным осмотром себя в сегодняшнем дне. Наблюдая это, Горацио вспоминал свои годы в Университете, ту же тишину коридоров, ритм, заданный молитвами. Жизнь ордена казалась ему преисполненной смысла. Послушание близкое к абсолюту. Собственная мечта на чужом языке.

Видя интерес молодого человека к книгам, падре Алонсо охотно познакомил преподобного с устройством библиотеки. Показал секции латинской классики, научных трудов, духовной литературы. Отдельную полку занимали реляции — подробные отчеты братьев из разных концов мира, тоненькие тетрадки о жизни ордена в Перу, Парагвае, Китае и даже Филиппинах. Горацио был удивлен, обнаружив среди томов трактат янсениста Блеза Паскаля «Письма к провинциалу» с жесткой критикой иезуитской морали. Здесь, в Ордене? В самом его ядре? Труд, который лорду Уэйду довелось изучать во время учебы, теперь расставлял совсем другие акценты, чем преподносилось с кафедры в Оксфорде.

Но больше прочих заинтересовала капеллана книга картахенского члена ордена иезуитов брата де Сандоваля «О спасении негров», выбранная наугад с полок, где тома стояли корешками внутрь. (Падре Алонсо объяснил, что община бережет переплеты и ориентируется по надписям на обрезе или оставленным закладкам.) Горацио был потрясен, его даже вывернуло наизнанку от слов католического священника про трюмы кораблей, перевозящих невольников, в которых штабелями лежали живые среди мертвых, и задыхались в собственных нечистотах, так, что даже матросы не спускались в эту вонь. Попросив у клирика тряпку, чтобы убрать за собой, Уэйд пояснил случившееся. Отец Алонсо добавил:

— Да, брат Сандоваль прослужил в Картахене сорок лет и крестил невольников, но его ученик пошел еще дальше. Педро Клавер назвал себя рабом рабов и не пропустил ни одного корабля, пока оставался жив, обращая пленённых в Веру Христову. Я сам из тех мест и лично видел отца Клавера, когда был чуть младше вас… — клирик осекся, углубившись в воспоминания. — «На что дан свет страдальцу и жизнь огорченным душою?»*- добавил он со вздохом.

Потом глянул на преподобного:

— Не хотите ли воды?

Перед визитом к влиятельной персоне падре Алонсо проинструктировал Уэйда.

— Вам разговаривать не за чем. Я передам вашу просьбу и крест… Да, вы правы в своей догадке, — улыбнулся он выражению лица капеллана, — крест предназначался не мне. Говорите, только если я скажу вам. И ничего не бойтесь.

Резиденция вельможи, к которому клирик отвел лорда Уэйда, больше походила на небольшую крепость, чем на богатый дом. Приземистое двухэтажное здание, андалузский фасад, узкие окна, с резными деревянными решетками. Привратник с оружием в руках не шелохнулся открыть дверь, пришлось ожидать камердинера. Гостей провели через внутренний дворик, несколько кур шмыгнуло из-под ног, кто-то аккуратно прикрыл дверь одной из комнат. Горацио с падре вошли в довольно большую, темноватую залу, служившую гостиной. Одна из стен была увешана оружием, на другой красовались фамильные гербы. Длинный дубовый стол стоял в центре помещения, на единственном стуле, больше похожем на кресло, в темного сукна дорогом халате прямо на ночную одежду небрежно развалился хозяин аскетичного дворца. Одутловатое лицо, испещрённое перенесенной оспой, и рыхлое полное тело принадлежали пожилому идальго за шестьдесят. Его голову покрывали поредевшие седоватые волосы, зачесанные назад. На столе перед ним были разложены нарезанные фрукты, хлебные лепешки, лежал сыр, в фаянсовых формочках был подан джем, еще какая-то паста. Стояло вино. Мужчина завтракал. Справа и немного за спиной стоял слуга в ожидании приказов. У противоположной стены на скамье преподобный заметил еще одного человека, но кроме того, что у него был строгий вид, невозможно было определить ни род занятий, ни какие-то характерные черты.

Свет, падающий в узкое окно, словно отделял человека от присутствующих и мешал увидеть подробности.

Камердинер, представив гостей, не удалился, а встал рядом с таким видом, что Горацио поёжился от неудобства. Видимо, чтобы посетители не задерживали господина своими просьбами. Приглашения к столу не последовало.

Падре Алонсо обратился к хозяину на родном языке:

— Дон Франсиско, вот человек, про которого я вам говорил. Посланник губернатора Ямайки. Юноша полагает, что прибыл просить у нас разрешения на покупку перуанского порошка. Его покровитель сопроводил лорда Уэйда письмом и прислал вам в знак доброй воли вот эту вещицу.

Иезуит открыл шкатулку, которую держал все время в руках. В ней на бархатной подстилочке лежала Вера-Крус с частицей Истинного Креста, доставшаяся Бладу при разграблении Картахены. Вельможа, не проявив интереса, проигнорировал жест, отправляя в рот несколько ломтиков гуавы. Падре поставил подношение на край стола тут же рядом, приближаться не дозволялось.

— Он понимает по-испански? — дон Франсиско де Сегура Сандоваль-и-Кастилья оглядел смиренно стоявшего перед ним протестантского священника.

— Исключено, — ответил Алонсо.

Вельможа прищурился, услышав ответ, и медленно, специально отчетливо проговаривая слова, произнес:

— Убийца и осквернитель Педро Сангре прислал нам крест с этой тощей полудохлой английской собакой и теперь требует от нас милости? Спаси меня, Боже, и все черти разом!

Иезуит сделал вид, что переводит слова идальго, обращаясь к преподобному на латыни:

— Лорд Горацио, то устное послание, что вы говорили мне, предназначено этому человеку. Повторите ему то, что сказал губернатор Блад.

Горацио так же на языке богословов и ученых повторил про лихорадку западных болот и флаги. Падре Алонсо перевел на испанский.

— Раны Христовы! — в сердцах отреагировал хозяин. — Немыслимо! Доверия, вы слышали!

В этот момент он почувствовал на себе взгляд человека, который на протяжении всего разговора сидел молча у окна. Неприметного вида мужчина в черном одеянии с побитой сединой клиновидной бородкой едва видимо покачал головой из стороны в сторону.

— Дьявол! — де Сегура стукнул кулаком по столешнице, с серебряного блюда упала пара виноградин и покатились по столу. — Доктора не советуют мне волноваться, иначе бы протестантский святоша плавал бы сейчас с парой дырок в Осаме**… Что ж, падре Алонсо, — обратился он к клирику, — я дам ответ завтра, в это же время. Переведите, — он сделал единственный учтивый поклон головой.

Падре перевел последнюю фразу.

Затем оба священника покинули резиденцию дона Франсиско.

Визит на следующий день прошел очень сухо. Вельможа в этот раз принимал посланца в традиционном черном камзоле с белоснежным жестким воротником в той же обеденной зале. Горацио не было сказано ни слова. Стол был пуст, только шкатулка с крестом стояла там же, куда её вчера поместил падре. Рядом поставили весы. Де Сегура приказал слуге отмерить для гостя столько перуанского порошка, каков был вес драгоценной реликвии. Камердинер исполнил, передав преподобному снадобье в холщевом мешочке, а также подав запечатанное письмо. Весь визит падре Алонсо простоял у лорда Уэйда за спиной, также не проронив ни звука.

Не ответив на благодарственный поклон, влиятельный испанец развернулся и покинул залу.

Переговоры были окончены. Можно было возвращаться домой.

*- Иов 3:20.

**- река, на которой стоит Санто-Доминго.