Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Три дня Почтенные Дочери безраздельно распоряжались во дворце, не впуская никого, даже императорских слуг. Им предстояло подготовить тело Короля-Жреца к погребению и совершить тайные обряды, защищавшие его от тления. Жрицы омыли покойного, начертали на лбу священный треугольник и извлекли внутренности. Их сожгли, пепел собрали в урну, залили освящённым маслом, а саму урну запечатали красным воском.

Говорили, будто жрицы добавляют к пеплу собственную кровь, но правду знали лишь они сами. Другие шептались о колдовстве, однако доказать это никто не мог. За окнами дворца горели только погребальные свечи, а тишину нарушали лишь голоса Почтенных Дочерей, сливавшиеся в протяжный скорбный плач.

Пока жрицы совершали тайные обряды, Почтенные Сыны заботились о народе. В сопровождении рыцарей и отрядов Скатасов служители Паладайна разъезжали по городу на золотых колесницах. На каждом перекрёстке и на каждой площади они останавливались, чтобы объявить о смерти правителя.

— Бинаруд, Истарас фарнас, усас стимно рубат.

Их низкие голоса эхом отдавались под арками и куполами.

Скорбите, дети Истара: голос бога умолк.

Прежде смерть Короля-Жреца порой оборачивалась беспорядками. В Истаре до сих пор рассказывали о пожарах после убийства Теороллина и о Ночи Десяти Тысяч Копий, когда после пяти дней волнений, вызванных смертью Ардосеана II, в дело вмешалась имперская армия.

Но теперь всё было иначе. Высшие жрецы заранее объявили о болезни Симеона, а тот успел назвать наследника. Курноса ещё не величали Королём-Жрецом — престол он пока не занял, — но в винных лавках уже спорили, каким окажется новый правитель.

Большинство горожан молилось у святилищ и вывешивало у домов синие полотнища. Некоторые, однако, следовали старым обычаям: громко причитали, рвали на себе одежду, били на улицах глиняную посуду. Жрецы смотрели на это неодобрительно, но не вмешивались. Сейчас было не время преследовать людей за ересь.

Великий Храм погрузился в траур. Хрустальный купол, обычно сиявший ослепительной белизной, окрасился в сумрачную синеву. С центрального шпиля донёсся скорбный звон колоколов. Поговаривали, что статуи во дворах Храма плакали настоящими слезами, а розы в личном саду Короля-Жреца увяли и рассыпались в прах.

Наконец, на четвёртый день, Почтенные Дочери вышли из дворца и перенесли тело в Храм. В Зале Аудиенций его положили на погребальное ложе из розового мрамора и окружили венками синих роз. Следующие три дня многие священнослужители молились у тела Короля-Жреца. Знатные вельможи, богатейшие купцы и сановники приходили отдать последние почести. Каждый оставлял на ложе подношение — опалы и жемчуг, пряности и душистые бальзамы, — чтобы Симеон взял их с собой в загробный мир.

На закате шестого дня началась погребальная служба. Верующие собрались в сердце Стольного города: знать заполнила Храм, а простой народ теснился на Великой площади. Эльфийские хоры пели торжественный гимн.

В Зале Аудиенций Бальтера, по-прежнему заменявшая Илисту на посту Первой Дочери, накрыла погребальное ложе покрывалом из серебряных нитей. Прежде чем навсегда скрыть лицо Симеона, она поцеловала треугольник на его лбу.

Скорбящие склонили головы. Курнос шагнул к телу. На нём уже был украшенный драгоценностями нагрудник Короля-Жреца, но короны ещё не было. С серьёзным и гордым видом он начал заупокойную молитву за императора:

— Аулфорам ансинфамо, Симеон Поубирта, гасирас кильмо э усас стимно.

Мы провожаем нашего государя, Симеона IV, владыку императоров и голос бога.

Собравшиеся в зале шевельнулись. Их ответ прокатился глухим рокотом, словно далёкий гром. Хрустальный купол подхватил слова и усилил их. Люди снаружи услышали ответ и тоже присоединились. Десятки тысяч голосов взлетели в темнеющее небо:

— Ансинфамо.

Служба продолжалась. Курнос перечислял деяния Симеона, вспоминал годы его жизни и правления, молил Паладайна уберечь усопшего от мук Бездны и даровать ему покой за звёздами. Снова и снова ответная молитва прокатывалась сначала по Храму, а затем по Великой площади.

Наконец, спустя два часа, Курнос обошёл погребальное ложе, останавливаясь у каждого угла и начертывая знак треугольника. Затем вновь встал у изголовья и произнёс последнее благословение:

— Опоруд, Симеон. Паладо тас дрифас бисат.

Прощай, Симеон. Да направит Паладайн твои шаги.

— Сифат, — прошелестел Стольный город.

С балкона над залом раздался удар серебряного гонга.

Погребальное ложе вспыхнуло.

Те, кто не знал обряда и не присутствовал на похоронах Симеона III восемь лет назад, ахнули. Над телом поднялось призрачно-белое пламя с голубыми краями. Его языки переплетались, словно танцоры или влюблённые, устремляясь всё выше.

Но никто не бросился бежать: скорбящие знали, что этот огонь не причинит вреда. Ни дыма, ни запаха гари, ни жара. Священное пламя очищало. Оно вздымалось совсем рядом с Курносом, но тот не отступил, даже когда огненный столб достиг хрустального купола.

Воздух наполнился чистым, громким звоном. Снаружи люди в изумлении вскрикивали: синий свет, шесть дней сиявший над Храмом, вспыхнул звёздной белизной, а затем обрёл привычный серебристый оттенок.

В Зале Аудиенций пламя дрогнуло и погасло, не оставив ни следа. Вельможи и жрецы смотрели на тело под серебряным покрывалом и чертили перед собой знак треугольника.

Бог явил свою милость и принял душу Симеона.

Король-Жрец ушёл. Теперь все взгляды обратились к человеку у изголовья.

Курнос повернулся и направился через зал к возвышению с золотым троном. Толпа расступалась перед ним. У подножия ступеней он преклонил колено, затем медленно поднялся по ступеням и остановился на предпоследней. На верхнюю ступень не смел ступить никто, кроме самого Короля-Жреца.

Курнос повернулся к собравшимся и воздел руки.

— Эк, Курнос, луфо э Форпурмо, церамфекапио. Пелго ме биседдит?

Я, Курнос, наследник и Первый Сын, заявляю право на корону. Есть ли тот, кто выступит против?

В зале стояла тишина, которую лишь изредка нарушал негромкий кашель. Люди тревожно переглядывались. Именно в этот момент обряда, когда Васари II готовился принять новую топазовую корону, перед ним появился Прадиан в изумрудной диадеме и оспорил его право на престол.

Но сегодня никто не произнёс ни слова.

Курнос слегка улыбнулся.

— Сам геннуд, тусстуло лоисит ниспитур.

Тогда принесите её, дабы престол больше не пустовал.

В дальнем конце зала распахнулись золотые двери. Скорбящие обернулись.

Вошёл Лоралон. Траурное синее облачение он сменил на серебряные одежды Паладайна. На шаг позади шёл Кварат с белой атласной подушкой в руках. На ней лежала сапфировая тиара Короля-Жреца.

Толпа расступилась. Эльфы медленно прошли мимо погребального ложа и поклонились перед возвышением. Кварат остановился, протянув подушку. Лоралон взял тиару и поднялся по ступеням.

— Курнос, усас фарно, гасиро бруд калфос бид иридам э орам?

Курнос, дитя бога, будешь ли ты править этой империей справедливо и милосердно?

Глаза Курноса сияли. Он кивнул.

— Оспиро.

Клянусь.

— Сас ладад смидос, таир сифт понфос?

Будешь ли ты разить её врагов, где бы они ни скрывались?

— Оспиро.

— Усам мотилос, э сас холлас сомли?

Будешь ли ты говорить от имени бога и исполнять его волю?

— Оспиро.

— Да будет так.

Лоралон поднял тиару. Сапфиры сверкнули в свете купола.

— Фе Паладас кадо, бид Истарас апало, тарн Бабам агито.

Во имя Паладайна, силой Истара нарекаю тебя Королём-Жрецом.

Он возложил корону на голову Курноса.

Курнос поднял голову и начертил перед собравшимися знак треугольника.

Впервые — как полновластный правитель.

— Са, Курнос Порсто! — раздались крики.

Слава Курносу Первому!

Под эти возгласы он ступил на верхнюю ступень и наконец подошёл к своему трону.

* * *

Глубоко под Великим Храмом в скальном основании города была высечена огромная тёмная усыпальница — Фидас Кор Село, Дом Древних Императоров.

Эта усыпальница появилась раньше самого Храма. Ещё древние военные правители Истара устроили её под своим дворцом в сердце Стольного города. Дворец давно исчез: первый Король-Жрец приказал его снести. Но усыпальница сохранилась.

Здесь, в просторных сводчатых залах с колоннами, на мраморных плитах покоились останки всех законных правителей Истара. Двери каждой гробницы украшали алебастровые рельефы высотой больше шести метров — огромные, поразительно живые изображения погребённых внутри.

Черты древних военачальников со временем стёрлись. Теперь во мрак смотрели гладкие безликие головы. Но изображения Королей-Жрецов оставались такими же чёткими, как в день, когда скульптор завершил работу. Говорили, что их хранит милость бога. Каменные глаза неподвижно вглядывались в темноту.

Пройдя по усыпальнице, можно было увидеть правителей многих столетий: суровое лицо Теороллина II, бывшего гладиатором до принятия жреческого сана; добрые черты Сулариса Соламнийского; старческое лицо Квендоруса Миротворца, усмирившего волнения после убийства Короля-Жреца Джузеккио. За ними виднелись ещё более двух десятков лиц — о многих из этих правителей теперь помнили лишь мудрецы.

Однако пустых гробниц было куда больше, чем занятых. Дальше коридоры тянулись и тянулись. По обеим сторонам зияли открытые входы, словно каменные пасти, ожидавшие властителей грядущих веков. Даже на заре своей истории правители Истара знали: их держава простоит тысячелетия.

Перед одной из пустых гробниц, в небольшом круге света, стоял Курнос. В его руке горела свеча. Вокруг было тихо.

Он поднял руку к сапфировой тиаре, всё ещё непривычно тяжёлой, и всмотрелся в темноту за порогом.

Моя, — подумал он, вздрогнув. Однажды я буду лежать здесь.

Курнос посмотрел налево. Ещё несколько часов назад соседняя гробница тоже пустовала. После службы Почтенные Дочери тайно перенесли сюда тело Симеона и уложили его внутри вместе с подношениями подданных. Теперь дверь была закрыта навеки, а швы залиты свинцом.

Невориан из Калаха, один из величайших скульпторов империи, уже начал высекать на сером камне ангельское лицо. Пока же на двери висела лишь бронзовая табличка с именем Симеона IV.

Прочитав имя, Курнос содрогнулся.

О Ваше Святейшество… Это я отправил вас сюда.

Он пытался оправдать себя. В конце концов Симеона подвело сердце. Ослабленное болезнью, оно остановилось во сне. Лоралон назвал это тихой кончиной.

Но Курнос знал правду.

Да, Король-Жрец, скорее всего, уже не оправился бы от недуга. Да, Сатира не убила его сразу. Но она нанесла достаточно вреда, чтобы приблизить конец. И сделала это по его приказу.

Курнос опустил взгляд на изумрудный перстень. Он поморщился — так случалось каждый раз с тех пор, как несколько недель назад он впервые призвал демона. Даже здесь, в подземной тьме, он ощущал её тень внутри камня.

Она ждала.

Зарычав, Курнос схватился за кольцо и попытался стянуть его с пальца. С той страшной ночи он почти каждый день пытался от него избавиться. Но перстень не поддавался, сколько бы Курнос ни крутил его, стирая кожу до крови.

— Так легко от него не избавиться.

Курнос вздрогнул и обернулся, всматриваясь в ряды пустых гробниц, серевших во мраке. О здешних призраках ходили легенды — всё-таки это была древняя усыпальница. Но этот холодный голос принадлежал не привидению.

Из мрака проступил человеческий силуэт. Курнос затаил дыхание. От человека в чёрном капюшоне словно повеяло ледяным ветром.

Курнос смог заговорить лишь с третьей попытки:

— Почему? Теперь я Король-Жрец. У меня есть власть.

— Несомненно. — Фистандантилус склонил голову. — Только много ли от этой власти проку, если её отнимет другой?

— Отнимет? — Курнос прищурился.

— Любимец Первой Дочери. Монах. У него ещё нет короны, а силы уже немало.

Тёмный маг негромко усмехнулся.

— Вы ведь даже не знаете, где сейчас госпожа Илиста и этот брат Бельдин?

Курнос угрюмо покачал головой. Затем вдруг понял и резко взглянул на чародея.

— Пограничные земли. Он в Таоле?

— Именно. Если сомневаетесь, спросите своего советника — посланника. С помощью магии я подслушиваю его тайные разговоры с Первой Дочерью. Они что-то замышляют против вас, Ваше Святейшество. Пока не говорят об этом прямо, но это лишь вопрос времени. Если, конечно, вы наконец не воспользуетесь властью, которой так гордитесь, вместо того чтобы только говорить о ней.

Хрипло рассмеявшись, Фистандантилус отступил и исчез во тьме.

Курнос остался один. Он дрожал и не сводил глаз с изумруда. Тень внутри камня плясала, словно насмехаясь над ним.

Он отвернулся — и сразу пожалел об этом. Перед ним снова была пустая гробница, где однажды должно было покоиться его тело.

В голове всё ещё звучал голос Фистандантилуса. И теперь Курнос впервые подумал: а что, если этот день наступит гораздо раньше?

* * *

Утром следующего дня, принимая придворных, Курнос впервые увидел Зал Аудиенций с трона. Отсюда всё казалось другим. Люди внизу выглядели маленькими, словно зачарованные фигурки кхаса, принадлежавшие Симеону.

Но теперь фигурки принадлежали ему. Как и дворец. И Храм. И империя.

Он был Королём-Жрецом. Когда придворные обращались к нему, в их голосах и взглядах чувствовалось подлинное почтение.

Первым делом Курнос избавился от части прежнего окружения. После каждой коронации расстановка сил при дворе менялась. Эта не стала исключением. Некоторым высшим жрецам он доверял больше других — особенно тем, кто охотнее поддерживал его решения. Поэтому Аврам, служитель Бранчалы, и Тенделес, служитель Маджере, лишились своих постов и были отправлены в городские храмы.

Затем Курнос назначил нового Первого Сына: молодого черноволосого жреца по имени Стринам, обещавшего неизменно поддерживать его при дворе.

Бальтеру он пока оставил. Ею было легко управлять, к тому же настоящей Первой Дочерью она не была. А на Илисту у него были свои планы.

Расставив живые фигуры по своему вкусу, Курнос улыбнулся и поёрзал на троне. Тот оказался не таким удобным, как выглядел, да и подлокотники были слишком высоки. Затем он поднял украшенную перстнями руку, призывая к тишине.

Пора было сделать первый ход.

— В первый день своего правления я объявляю: я не Симеон.

Купол подхватил его голос.

— Я не стану сидеть сложа руки, пока моя империя распадается.

Придворные зашептались, переглядываясь. Некоторые, в том числе лорд Хольгер, одобрительно кивнули. Другие нахмурились.

Курнос помедлил, запоминая недовольных. Скоро они последуют за Аврамом и Тенделесом. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и продолжил:

— Разумеется, я говорю о предателях в Таоле. Если бы мы действовали с самого начала, этих разбойников было бы нетрудно переловить. Но мы бездействовали. Теперь в их руках Говинна и её патриарх, а положение становится всё хуже.

Он обвёл зал взглядом.

— Больше этого не будет. Я не потерплю мятежа в своих землях. Лорд Хольгер отправится в Исмин, примет под начало вторую и четвёртую Дромы и немедленно выступит к пограничным землям.

Зал загудел голосами. От нестройного гула задрожал хрустальный купол.

Дрома была одним из крупнейших соединений имперской армии — около десяти тысяч воинов. Перед такой силой падали города. А Курнос посылал сразу две.

Ни разу за всё своё правление Симеон не принимал столь суровых мер против собственного народа. Придворные восклицали, спорили, перебивали друг друга.

— Рубудо! — рявкнул Курнос, поднимаясь с трона.

Молчать!

Все мгновенно затихли и обернулись к возвышению. Ведь Симеон никогда даже не вставал с трона.

— При моём дворе будет порядок! — бросил Курнос.

Лицо Курноса побагровело, ноздри раздулись. Слева от трона вперёд вышел Лоралон и поклонился, но Курнос резким жестом остановил его.

— Время примирения с врагами прошло. Теперь армией империи командую я — и намерен пустить её в дело. До наступления нового года каждый таолец, поднявший оружие против этого престола, окажется на виселице. Это ясно?

Лоралон моргнул, склонил голову и отступил. Между его бровей пролегла тревожная складка.

Курнос сердито посмотрел на него, затем снова повернулся к Хольгеру и продолжил отдавать распоряжения. Но даже во время разговора с рыцарем он чувствовал на себе взгляд древнего эльфа.

Он позволил себе хищную улыбку.

Лоралон станет противиться — в этом Курнос не сомневался.

На это и рассчитывал.

* * *

Улыбка вернулась час спустя, когда в дверь личной столовой негромко постучали. Курнос не отозвался. Он неспешно обедал кокатрисом, фаршированным инжиром, и салатом из фалтанской зелени.

Стук повторился. Курнос отпил разбавленного красного вина и наконец поднял глаза.

— Войдите, посланник.

Лоралон вошёл, начертив знак треугольника, и почти бесшумно двинулся по тарсисским коврам. Курнос пил из хрустального кубка и наблюдал за приближением эльфа.

— Ваше Святейшество, я должен попросить вас пересмотреть…

Курнос с силой поставил кубок на стол. От такого звука большинство людей вздрогнуло бы. Лоралон лишь моргнул, но умолк.

— Теперь я Король-Жрец, — прорычал Курнос. — Решение принято. Я не намерен во всём следовать вашим советам, как это делал Симеон.

Лоралон помедлил, сложил руки перед собой и продолжил:

— Я понимаю. Но есть ещё кое-что, о чём вам следует знать. Госпожа Илиста находится в Таоле, на пути армии.

— Мне это известно, посланник. — Курнос отпил вина. — И я, как и вы, знаю, зачем она там.

— Государь? — Эльф приподнял брови.

Курнос резким взмахом руки сшиб кубок со стола. Тот ударился о стену и разлетелся вдребезги, оставив багровое пятно на белом мраморе.

— Не прикидывайтесь глупцом! — отрезал он. — Я знаю, что она со своим монахом заодно с разбойниками! Своим вероломством Илиста лишилась благосклонности престола и церкви.

Лоралон мог бы возразить, но лишь вздохнул и опустил глаза.

— А монах?

— Его я тоже отвергну. Вам запрещено впредь общаться с ними обоими. Если узнаю, что вы ослушались, отправлю вас обратно к королю Лораку.

Вскоре Лоралон ушёл. На его лице застыла тревога.

Всё ещё кипя от гнева, Курнос повернулся к столу — и замер. Взгляд упал на изумрудный перстень.

Он сверкал на пальце в свете высоких окон. В глубине камня маняще колыхались тени. Кольцо покалывало кожу. Курнос поморщился и попытался отвернуться.

К своему ужасу, он не смог.

Изумруд с тёмной фигурой внутри приковал его взгляд, не позволяя отвернуться.

Призови меня.

На этот раз в голове звучал не голос Фистандантилуса, а резкое шипение Сатиры. В камне вспыхнули две крошечные зелёные точки. Они смотрели на него.

Что изменит ещё одно убийство, если ты уже однажды отдал мне такой приказ?

Она была права. Курнос это знал. Сатира погубила Симеона. Не сразу, а медленно — но исход был тем же. И так же расправится с любым, на кого он укажет. Достаточно произнести её имя и выпустить на свободу.

Если я снова призову демона ради блага империи, разве это будет злом?

Он открыл рот. Существо внутри камня подобралось, готовое хлынуть наружу потоком тьмы и ненависти.

И вдруг Курнос замер.

Во имя Паладайна, теперь я Король-Жрец! Мне подчиняются жрецы, рыцари и имперская армия. Что смогут сделать против такой силы Илиста и Бельдин, даже если за них встанут все разбойники Таола? Разве демон способен на что-то, с чем не справятся Хольгер и его Скатасы?

— Нет, — прошипел он. — Ты мне не нужна.

Сияющие глаза в камне сузились. Курноса кольнул страх.

Но затем в голове раздался тихий издевательский смех — и страх уступил место холодному ужасу.

О Ваше Святейшество… — произнесла Сатира. Я вам ещё понадоблюсь. Ещё понадоблюсь.