Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Генри прошёл в гостиную и сел в кресло у погасшего камина. Домовик появился рядом, поставил на стол поднос с чаем и исчез, не дожидаясь приказаний.

Серебряный чайник на подносе был старше самого Генри. Башня и три звезды — герб Принцев — потемнели от времени, но всё ещё различались на его боку. Чайник принадлежал Полонию Принцу, отцу Генри, а прежде — его деду. Им пользовались люди, которые считали себя хозяевами этого дома и не сомневались, что после них непременно придёт следующий Принц.

Теперь Генри сидел у погасшего камина и вспоминал лицо сына Эйлин на крыльце. Северус Снейп был похож на неё: те же чёрные волосы, бледное лицо и тяжёлый взгляд. Только магия в нём была гораздо сильнее.

Генри позвал домовика.

— Если Северус Снейп придёт снова, ворота не открывать.

Домовик поклонился и исчез.

Генри открыл шкафчик с зельями, переставил несколько флаконов, заглянул на дальнюю полку и обнаружил, что успокаивающее зелье закончилось. Осталось, словно в насмешку над ним, лишь слабительное. Он выругался и послал домовика в аптеку.

Вернувшись к креслу, Генри налил себе чай, но пить не стал. Ему было не по себе. Он чувствовал, что привычный покой старого поместья исчез, и вместо него в воздухе разлилось напряжение.

В доме воцарилась неудобная, тяжелая тишина: дождь по-прежнему хлестал по высоким окнам, но его шум больше не слышался, словно дом разом отгородился от внешнего мира, и теперь мрачно готовился к чему-то важному.

Генри поежился, но ещё не понял, в чем дело.

Тем временем в погасшем камине шевельнулся пепел, серебряная ложечка поднялась над чашкой и замерла в воздухе, а на боку серебряного чайника ожил герб Принцев — башня проступила ярче, а три звезды замерцали одна за другой.

Камень в кольце Главы Рода вспыхнул тусклым синим светом и стиснул палец.

Затем из глубины дома донёсся низкий гул. Он шёл не по воздуху, а поднимался из-под каменных оснований, проходил сквозь стены и отзывался в каждой двери, каждой балке, каждом стекле.

И наконец внизу, в самой древней части дома, раздались тяжёлые удары, похожие на биение огромного сердца. Генри побледнел. Он знал, что это значит: Алтарь призывал главу рода.

За всю его жизнь это случалось лишь дважды: в день смерти Полония Принца, отца Генри, когда он стал Главой рода, и после свадьбы Эйлин, когда Алтарь отказался признать её наследницей Принцев — тот раз Генри предпочитал не вспоминать.

Он медленно поднялся. Дверь гостиной открылась сама. В коридоре один за другим зажглись старые светильники, указывая дорогу в ту часть дома, которой давно никто не пользовался.

Перед ним сами собой отпирались двери, отступали тяжёлые портьеры, гасли наложенные много лет назад защитные чары. Чем дальше он шёл, тем старше становился дом. Исчезли обои, резные панели и ковры; стены вновь сделались каменными, а под ногами проступили плиты, стёртые шагами прежних Принцев. Последняя дверь была низкой и узкой, над ней светилась синим вырезанная в камне башня и три звезды. Генри вздохнул, положил ладонь на дверь, и она распахнулась.

В центре комнаты стоял Алтарь — широкий серый камень, гладкий от времени и прикосновений многих поколений, только по краю ещё различались старые, почти стёртые знаки.

На камне сидел Хранитель рода — Горностай — тонкий, белый, с чёрным кончиком хвоста и гордо поднятой головой. В его тёмных глазах не было ни почтения, ни даже доброжелательности.

Горностай не любил Генри с детства. Однажды, когда десятилетний наследник попытался его погладить, вцепился ему в запястье и оставил два глубоких следа от зубов.

Хранитель смерил Генри взглядом. Чёрный кончик хвоста раздражённо дёрнулся.

— Бесплодная ветвь Рода, а туда же — смеет решать, кому входить в Дом.

Генри выпрямился.

— Я глава рода Принцев.

— Ты носишь кольцо главы, но твоя ветвь засохла, — отрезал Горностай.

Он бесшумно соскользнул с Алтаря и ударил хвостом по краю камня, и над серой плитой поднялось родовое дерево, сотканное из зелёного и серебристого света. От имени Полония Принца расходились две большие ветви: одна была крепкой, широкой, покрытой густой зелёной листвой, по ней свободно струился яркий свет, уходя всё дальше в неизвестность. Вторая ветвь была тоньше, искривлена и почти вся высохла, кора на ней почернела, листья осыпались — рядом с ней было написано имя Генри Принца.

Горностай указал на тонкую, кривую, сухую ветвь.

— Смотри. Я предупредил его — живой ветви в этом браке не будет. И вот он результат — стоит передо мной. Ты родился, но ветвь, начавшаяся с тебя, с самого начала была сухой и бесплодной. Сам ты ещё можешь носить кольцо и имя Принцев, но продолжения твоя ветвь дать не может.

Генри дернулся, как от пощёчины.

Мать Генри происходила из старого и богатого рода, хранителем которого был Уж. Брак считался выгодным: хорошая кровь, сильная магия, земли и связи, сама невеста была хорошо воспитана, с покорным нравом, но Полоний говорил, что заключил его вопреки воле Хранителя Принцев.

Полоний прожил с женой двадцать лет, прежде чем родился Генри. Лекари не находили у супругов явного изъяна. Зелья не помогали. Ни один родовой обряд не дал результата. В конце концов после двадцати лет бездетного брака Полоний решился на особенно сильный обряд продолжения рода. К нему готовились год, оба супруга пили все это время специальные зелья. Обряд провели в закрытой комнате восточного крыла, куда не допускали даже домовиков. Через несколько месяцев жена Полония, Натриса, забеременела, но когда новорождённого Генри принесли к Алтарю, Горностай не вышел навстречу, свет на камне померк, а свежие ветви, положенные перед ним, за одну ночь высохли.

Теперь Генри вспомнил то, чему прежде не придавал значения. Полоний Принц почти не заходил в Алтарную комнату. Если его всё же призывали, он возвращался мрачным и запирал дверь собственноручно. Отец избегал Хранителя.