Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Генри не знал до сих пор ни об обряде, с помощью которого он был зачат, ни о том, что ветвь, начавшаяся с него, с самого начала была сухой.

Как сердито объяснил ему Хранитель, Генри мог носить кольцо и имя Принцев, но продолжения эта ветвь дать практически не могла, разве что если бы он занимался все время только обрядами продолжения рода вроде того, который провел его отец.

— Хранитель, но я ведь не знал этого, у меня ведь была дочь, и я двадцать лет понятия не имел о том, что моя жена обманула меня, — сказал Горностаю Генри. — И мне никто не сказал о бесплодии.

— Твоя жена заплатила за измену — она умерла — а ты мог бы жениться опять. Ты почти бесплоден, но если бы очень постарался, может что-то и получилось бы. Но нет, ты не женился снова, а просто держал алтарную комнату запертой, чтобы усыпить меня. А сегодня я все-таки проснулся, потому что в дом пришёл сильный волшебник — не связанный клятвами с другим родом — в котором сохранилась кровь Принцев, доставшаяся Эйлин от Эстеллы. Дом отозвался ему. А раз так, Алтарь мог бы испытать его. Ты обязан был позвать того, кто пришёл сам и кому отозвался Дом, но ты его прогнал, — бушевал Горностай и в такт словам стучал по Алтарю красивым пушистым хвостом.

— Но, Хранитель, ведь этот Северус — сын женщины, которую отверг Алтарь.

— Алтарь отверг Эйлин тридцать пять лет назад. Тогда все могло измениться. А теперь других наследников нет и не будет, а "этот Северус" — сильный маг, и в нем есть наша магия. И он, в отличие от остальных родственников Эстеллы, не связан клятвой с Корнфутами — так что, попробовать стоило.

— Но ведь ты мне никогда об этом не говорил. А сказал бы, я бы впустил его.

Горностай показал белые, острые клыки.

— Нечего снимать с себя ответственность. Ты называешь себя главой Рода — так решай проблему наследия.

— Каким образом?

— А ты поговори об этом со своим отцом. Именно его давняя ошибка привела Род к нынешнему состоянию. Он знает, что сделал, так пусть расскажет тебе об этом и предложит выход. А лучше всего, пусть поможет вернуть настоящего наследника, которого потерял по глупости и жадности.

— Но его портрет не любит со мной говорить.

— Так заставь его. Ты же Глава Дома, мямля!

Генри стоял, ошеломленный всем, что на него свалилось, и не знал, что ответить.

— Найди решение или верни настоящего наследника. А если нет, твоей магии не поздоровится. Ты ведь не хочешь стать сквибом?

И разъяренный Хранитель исчез в расселине под Алтарём, не объяснив, кого именно считает настоящим наследником и почему не сказал об этом раньше.

* * *

Генри ещё долго стоял перед серой плитой Алтаря, совершенно растерянный и выбитый из колеи.

Теперь он понял, почему его отец, Полоний Принц, всегда запирал дверь в Алтарную комнату — чтобы усыпить Горностая! Сам Генри запирал эти двери просто по примеру отца, он думал, что в Доме Принцев так положено поступать. Он понятия не имел о том, как действуют на Хранителя запертые двери. А ещё он понял, что отец не зря выбрал ему в жены именно Эстеллу — дальнюю родственницу Принцев — её кровь должна была укрепить ослабевшую линию. Ничего этого отец ему никогда не объяснял...

А теперь Горностай обвинил его в том, что он выгнал Северуса. Но ведь он поступил с Северусом по тому же правилу, которое сам Алтарь применил к Эйлин, его матери! А к тому же он, оказывается, бесплоден из-за ритуала, проведенного его отцом. Он и в этом, по мнению Хранителя, был виноват! И то, и другое обвинение было абсолютно несправедливо.

Наконец Генри с тяжелым сердцем поплелся говорить с отцом, как ему только что приказал Хранитель. Он поднялся в портретную галерею и подошёл к отцовскому портрету.

Полоний Принц, в ярко-синей мантии, осанистый, с мужественными чертами лица и длинноватым носом, сидел в высоком золотом кресле, похожем на трон. Руки его лежали на золотом набалдашнике трости. За его спиной тянулись книжные шкафы, написанные так тщательно, что на корешках можно было разобрать названия.

— Отец, меня сегодня вызвал Алтарь, — сказал ему Генри. — Горностай утверждает, что нынешнее положение дома стало следствием какой-то твоей ошибки и требует, чтобы ты рассказал мне о ней и предложил выход.

Полоний даже не изменил позы.

— Я принимал только те решения, которые были нужны Дому и Главе дома, — произнес он скучающим тоном.

— Какое же из них лишило нашу ветвь силы?

— Генри, если бы ты не прогнал сегодня того мальчишку, сейчас тебе не пришлось бы беспокоить мой портрет, задавать глупые вопросы и искать виноватых. Почему ты никогда ничего не можешь сделать как следует?

— Подожди, отец, но Горностай говорил именно о твоём решении как о корне бед Рода и требовал, чтобы ты рассказал мне о нем. Он также сказал, что я бесплоден — из-за ритуала, который ты проводил перед моим рождением. Ты знал об этом?

— Я именно потому не люблю с тобой говорить, Генри, что ты вечно несешь ерунду. Горностай чего-то "требовал"? Не позволяй зверю ничего от тебя требовать! Ты Глава дома или тряпка? Противно смотреть.

С этими словами Полоний поднялся, отошёл к нарисованной двери и исчез за ней.

Генри ещё несколько минут смотрел на пустое кресло на его портрете и вспоминал, как отец всю жизнь учил его, что достойный сын не требует объяснений по поводу решений главы семьи.

* * *

Генри всегда старался быть достойным сыном. Он хорошо учился и хорошо себя вел, и никогда не создавал отцу проблем. Он подчинился Полонию, когда тот выбрал ему жену. Он честно исполнял обязанности мужа, хотя не испытывал к Эстелле желания. А теперь из слов Хранителя выходило, что он все это время был бесплоден или почти бесплоден — из-за решения, принятого Полонием задолго до его рождения, причём и Горностай, и отец об этом знали с самого начала, но ему никто ничего не сказал. Кажется также, Хранитель был в ссоре с отцом, но оба ничего не захотели объяснять Генри. И они оба говорили с ним пренебрежительно, хотя он ни разу за все время не сказал слова поперек ни тому, ни другому.

Он никак не мог в это поверить: он всю жизнь вёл себя честно, не нарушил ни одного правила. И всё же разбираться со всеми последствиями каких-то прошлых чужих ошибок предстояло именно ему. Это было несправедливо и нелогично.

А ведь отец обещал ему, что если он будет себя хорошо вести и слушаться отца, то и с ним все будет хорошо, — по-детски подумал он.

* * *

Генри был так растерян и подавлен, что и сам не понял, как ноги сами вывели его туда, где он давно не был — к портрету его матери, Натрисы.

Натриса, урожденная Гринграсс, происходила из старого рода, Хранителем которого был Уж (по-английски уж — grass snake, почти Greengrass). На портрете она сидела у окна с раскрытой книгой на коленях, а вдоль подлокотника её кресла расположился змей с двумя светлыми пятнами возле головы.

Генри редко приходил сюда. Мать умерла, когда ему исполнилось пять лет, и воспоминаний о ней у него осталось немного. Всё, что он знал о Натрисе, он слышал от отца: тихая, воспитанная, послушная жена, честная и добрая. Он смутно помнил её ласковый голос, тепло и игрушку — змею.

Натриса подняла глаза от книги.

— Генри? Ты расстроен, малыш?

От её ласкового обращения у него чуть не потекли слезы. Он наколдовал себе стул и сел напротив портрета.

— Мама... Я всю жизнь слушался отца, — сказал он. — Я был достойным сыном, отлично учился и исполнял всё, что он от меня требовал. Я честно вёл себя с женой. Не любил её, но не обманывал, не унижал и добросовестно исполнял обязанности мужа.

Мать молча ждала.

— Я не смог дать дому наследника. Хранитель сказал сегодня, что я практически бесплоден с рождения из-за обряда, который провел отец — а я об этом не знал. Жена, на которой меня заставил жениться отец, родила дочь от другого мужчины и позволила мне считать её своей. Через двадцать лет прямо на её свадьбе, на глазах у семьи жениха, Алтарь Принцев насмерть поразил жену и отверг дочь. Мама, я ничего плохого не делал, я ни перед кем ни в чем не виноват, но и Горностай, и отец обвиняют меня во всех неудачах дома, и исправлять всё должен я.

Натриса опустила ладонь на спину ужа. Тот поднял голову и посмотрел на Генри.

— Я понимаю, — сказала она.

Генри ожидал обычных слов о долге, терпении и необходимости простить умерших. Но Натриса вместо этого сказала:

— Я тоже старалась всё делать как положено. Была Полонию покорной и верной женой и уважала его как Главу семьи. Не спорила с ним, не жаловалась на него родным, и старалась ему угодить.

Она немного помолчала.

— Полоний меня не любил. Я это знала. Но продолжала исполнять свой долг, потому что верила: если буду достаточно честной, терпеливой и правильной, всё в конце концов устроится.

На её лице появилась горькая усмешка.

— Мне это совсем не помогло, Генри. И, как я вижу, не помогло и тебе.

Он впервые заметил, насколько похож на мать. Та же привычка сидеть прямо, когда хотелось согнуться. Та же осторожность в словах. Та же многолетняя уверенность, что безупречное исполнение обязанностей однажды будет вознаграждено — по крайней мере, справедливостью.

— Ты сердилась на отца? — спросил он.

— Да. Но при жизни я не позволяла себе этого признать. Я думала о том, что скажут мои родные, его родные, соседи, портреты предков. Думала о том, какой должна быть хорошая жена. Но не думала о том, что нужно мне самой. А думала бы, дольше оставалась бы с тобой и дольше смогла бы тебя поддерживать.

Натриса смахнула с глаз слезы.

— И ты, я вижу, жил так же, малыш. Старался быть сыном, к которому нельзя предъявить претензий, мужем, которого не в чем упрекнуть, и Главой дома, который соблюдает все правила. Мы оба с тобой надеялись, что правильное поведение защитит нас от всего, и верили в абсолютную покорность Главе Дома.

Она помолчала, затем заговорила вновь, и в голосе её все яснее слышался гнев.

— У меня не было мужества сердиться на Полония из-за того, как он вёл себя со мной — но как он смел поступить так с тобой? Как он смел взвалить на тебя вину за свои ошибки! Горностай прав, мы провели обряд для рождения ребенка — и это понадобилось потому, что на Полонии, как я узнала лишь через двадцать лет брака, было давнее и тяжелое проклятие. Он мало что мне об этом рассказывал, и, разумеется, не сказал об этом моему отцу, когда просил моей руки. Но я и понятия не имела о том, что в результате этого обряда ты можешь оказаться бесплодным.

На портрете Уж, Хранитель Гринграссов, медленно скользнул по подлокотнику ближе к её руке.

— Хватит, Генри. Больше не думай о том, что скажут люди, а тем более, твой отец, — продолжила Натриса, и голос её звучал всё более уверенно и сильно, теперь он, казалось, наполнял собой всю галерею.

— Реши, что нужно тебе, и подумай, как это получить. А твой отец всегда думал только о себе, так что его одобрение сейчас вообще не имеет значения. Горностаю Принцев я никогда не нравилась тоже, и, кажется, от него толку для тебя немного. Вместо споров с ним поговори сначала с нашим Хранителем, Натриксом.

Она погладила ужа.

—В детстве ты всегда говорил с ним, но Полоний быстро отучил тебя от этого, когда меня не стало.