Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Генри проснулся до рассвета. Комната оставалась серой и тихой, в камине под золой тускло краснел один уголёк. На портрете Натриса спала в кресле, склонив голову к плечу.

Бархатная змея лежала у Генри на груди. Он взял её обеими руками — мягкий бархат, немного неровные стежки и блестящие глаза змеи были ему ближе всего, что окружало его в родовом доме. Он теперь ясно вспомнил, как Натрикс приходил к нему в детстве, говорил с ним и сторожил его сон, и как однажды он проснулся и не нашёл его рядом. Отец тогда велел ему не задавать глупых вопросов и готовиться к уроку родословных.

Теперь Натрикс вернулся и помог ему обрести равновесие после череды событий, которые практически взорвали его устоявшуюся жизнь.

* * *

До появления Северуса жизнь Генри была давно устроена и понятна. История с Эстеллой осталась в прошлом, обязанности перед Домом были определены, а представления Генри об алтаре, Хранителе и старых законах Принцев много лет оставались неизменными — теми, которым его учил отец, Полоний Принц, глава Рода и единственный человек, которому Генри доверял безоговорочно. От него Генри узнал историю семьи, правила Дома и обязанности его главы. Отец рассказал ему, как следует обращаться с алтарём, чего ждать от Хранителя и какие обычаи достались Принцам от предков. Генри мог не соглашаться с ним в отдельных вопросах, но никогда не сомневался ни в его знаниях, ни в том, что Полоний действует в интересах Дома и собственного сына.

За один день всё это рухнуло. Сначала появление Северуса вернуло Генри к тягостной истории, которую он тридцать пять лет считал законченной. Затем его призвал алтарь, а Хранитель набросился на него и обвинил в угасании Дома. А потом одно стало выясняться за другим. Оказалось, дверь в алтарную комнату запирали вовсе не по древнему обычаю: Полоний запер ее, чтобы погрузить Хранителя в сон. Также оказалось, что Генри бесплоден и что отец давно об этом знал — а причиной этого было проклятие, которое на Дом навлек сам Полоний. Он скрыл это от сына, как скрывал многое другое. Оказалось, отец выдавал свои решения за законы предков и не раз поступался интересами Генри, оставляя ему последствия своих ошибок.

Всё это обрушилось на Генри разом и без предупреждения, и сначала он просто не успевал понять, где правда, где гнев, а где попытка заставить его отвечать за чужие решения.

Натрикс помог ему быстро отделить одно от другого, и напоследок дал хороший совет.

— Горностай говорит, что Дом погибает, но что у Принцев осталась ещё одна ветвь, — сказал он Генри. — Знаешь, прежде чем что-либо предпринимать, нужно узнать, так ли это на самом деле. В Домах с римскими и лесными корнями, таких, как Гринграссы и Принцы, главы умели узнавать судьбу Рода с помощью земли, воды, крови и древесных знаков. Ты знаешь этот обряд?

— Отец, кажется, скрыл от меня очень многое, — ответил Генри. — Он учил меня родовой магии, но именно об этом обряде я никогда не слышал.

— Непростительно многое, — согласился Змей во сне. — И поссорил тебя с Хранителем. Но теперь мы с тобой во всем разберёмся. Для начала попробуй призвать перстнем Лорда Дома все то, что помогало прежним главам Принцев узнавать судьбу Рода.

* * *

Генри провёл пальцем по бархатной спине змеи. Он вновь чувствовал себя не обманутым ребёнком, которого застали врасплох, а Главой Рода.

Он осторожно положил змею возле подушки, оделся и перешёл в библиотеку. Генри и прежде призывал перстнем родовые книги, ключи и печати, когда они требовались для управления имуществом, так что сейчас он привычно освободил большой стол, отодвинув в сторону чернильницу и стопку счетов, и положил на тёмное дерево руку с перстнем.

— Я, Генри Принц, глава Дома Принцев, призываю все предметы, которые помогали прежним главам Рода спросить о его судьбе.

Перстень нагрелся. Где-то в глубине дома тяжело сдвинулись старые запоры. По каменному полу прошла серебряная полоса, поднялась вдоль резной ножки стола и замкнулась вокруг руки Генри, а воздух над столешницей потемнел, словно библиотеку на миг накрыла тень кроны огромного дерева.

Первой перед ним появилась длинная коробка из почерневшего дуба. Крышка её была покрыта мелкими трещинами, но серебряные петли оставались целыми. Внутри лежали девять пластинок, вырезанных из разных пород дерева — на каждой тянулась длинная черта с короткими поперечными насечками. Лесные кельтские письмена, понял Генри.

Рядом возникла неглубокая бронзовая чаша. По её краю шли три слова на латыни: Sanguis. Terra. Domus. Кровь. Земля. Дом.

Генри был прекрасно знаком с правилами родовых обрядов Принцев — земля связывала вопрос с владениями Дома, кровь подтверждала право спрашивающего, вода принимала образ, а дерево показывало судьбу — и когда он увидел кельтские знаки и бронзовую чашу, сразу понял, что делать дальше.

Он вышел в сад и набрал горсть тёмной влажной земли, набрал в старом колодце немного воды и принёс все это в библиотеку. Там он расстелил на столе льняную салфетку и ровным кругом рассыпал по ней землю, в середину круга поставил чашу и налил в нее воду до первой насечки на внутренней стороне.

Среди принадлежностей в дубовой коробке нашлась тонкая серебряная игла. Генри проколол палец и позволил одной капле крови упасть точно в середину чаши. Вода дрогнула, а по бронзе прошёл тихий чистый звон, словно чаша узнала кровь главы Дома.

Теперь можно было спрашивать.

— Есть ли у Дома Принцев живая ветвь?

Звон стал ниже. Вода потемнела, и из её глубины медленно поднялось дерево, сотканное из зелёного и серебристого света. От имени Полония Принца расходились две большие ветви. Одна была сухой и тонкой; свет в ней едва теплился. Другая росла крепко и широко, под её корой мерцало зелёное сияние, а густая крона уходила за край чаши и терялась во мраке, куда власть Принцев уже не простиралась.

Генри долго смотрел на неё. Ответ был ясным. У Рода действительно оставалась сильная живая ветвь.

— Находится ли она вне Дома Принцев?

Он опустил руку в дубовую коробку и перемешал древесные знаки. Пластинки негромко постукивали одна о другую, пока одна не выскользнула из общей связки и не прижалась к его пальцам — это был боярышник.

На светлом дереве проступил древний кельтский знак Успеха, наполняясь мягким зелёным сиянием. Да, ветвь находилась вне Дома, то есть это не была ветвь самого Генри. Но знак Успеха говорил, что Принцы ещё могли её обрести.

Генри положил боярышник рядом с чашей и задал следующий вопрос.

— Могу ли я, Глава Рода, найти путь к этой ветви?

Пластинки вновь пришли в движение. На этот раз к его руке медленно повернулся тис. Вырезанный на нём знак работы или усилий загорелся ярко и ровно, без малейшего колебания. Да, найти ветвь он сможет. Но это потребует усилий.

Итак, живая ветвь существовала где-то вне Дома, и искать путь к ней предстояло главе Принцев. Ни лица, ни имени, ни места обряд не показал.

Генри вернул боярышник в коробку, но тисовая пластина осталась лежать возле чаши. Он попытался поднять ее, но дерево не поддалось, словно пустило корни в стол. Обряд считал работу по восстановлению Рода начатой.

* * *

Генри накрыл чашу салфеткой и поднялся в портретную галерею. Там он снял со стены портрет отца, набросил на раму плотное покрывало и понёс в алтарную комнату. Он столько лет он запирал эту комнату, не сомневаясь, что исполняет старый закон Дома!

Он поставил закрытый портрет у стены, подошёл к Алтарю, положил ладонь в предназначенное для неё углубление и без предисловий произнёс:

— Я, Генри Принц, глава Дома Принцев, клянусь кровью, магией и Алтарём, что не знал о том что запертая дверь погружает Хранителя в сон. Я не лишал его намеренно ни голоса, ни возможности действовать. Я считал, что он молчит по собственной воле. Когда я был ребёнком, отец сказал мне, что дверь алтарной комнаты должна оставаться запертой, потому что таков закон Дома.

Вокруг его руки сомкнулся серебряный круг. Свет прошёл по прожилкам камня, из глубины алтаря донёсся тяжёлый удар, и на серой плите появился Горностай.

— Клятва принята, глава Рода. Я ошибся. Я приношу извинения.

* * *

Генри убрал руку с камня.

— Ни в одной книге не говорилось, что запертая дверь усыпляет Хранителя. Отец никогда мне этого не объяснял. После того как ты укусил меня, когда мне было десять лет, я решил, что ты просто не хочешь со мной разговаривать.

Горностай виновато опустил голову и прижал уши.

— Прости. Я тогда был в ярости и хотел укусить Полония, а ты просто оказался ближе.

Несколько мгновений они молчали. Потом Горностай поднял голову.

— Я прошу тебя, глава Рода: давай после стольких лет недоразумений, в которых виноват Полоний Принц, начнём сначала.