Против течения времени (гет)

Ремус никогда не считал себя везучим. В свои неполные шестнадцать лет он успел привыкнуть к мысли, что удача — это роскошь, которую судьба приберегает для кого-то другого. Для тех, кому не нужно врать каждому встречаемому на жизненном пути человеку о том, почему они исчезают раз в месяц. Кто может смотреть на луну без содрогания. Кто вообще может жить, не обращая ни малейшего внимания на лунные циклы.

Ремус не мог всем этим похвастаться. Шла вторая неделя сентября — она уже подходила к концу. Начиналась первая лунная четверть. Он мог бы сказать это, не глядя ни на календарь, ни на ночное светило, всё больше наливающееся силой. Он чувствовал это обеими своими сущностями — и человеческой, чахнувшей от усталости, никак не связанной с навалившейся академической нагрузкой, и звериной, крепнувшей где-то, пока ещё глубоко, внутри. Оставалась всего неделя. Такая страшно короткая и в то же время мучительная длинная. Можно было не сомневаться — она обязательно растянется, даст ему в полной мере насладиться нарастающей ломотой в висках и вообще во всём теле. Словно он не успел этого прочувствовать за все годы до. Словно ему не хватило.

Первым и, слава Мерлину, единственным уроком в ту пятницу стояло сдвоенное ЗоТИ. Учителя как будто понимали, что после двух недель изнурительной учёбы им необходима небольшая передышка. И, на удивление, решили смиловаться и эту передышку предоставить.

Ремус знал, что расписание ещё не раз будет корректироваться — в начале года всегда предоставлялось черновое, — и поэтому старался даже не мечтать о том, что у них будет такой практически выходной день каждую неделю.

А также он понимал, что тот распорядок, по которому они жили сейчас, совершенно никуда не годится. Прошло уже практически две недели, а сегодня у них было только первое занятие по защите. Зато остальных предметов, таких как чары и трансфигурация, в расписании стояло едва ли не вдвое больше положенного — явно забивали пустые места. И вся причина была в том, что их новый преподаватель никак не мог найти на них время.

По школе слухи курсировали разные, и впервые Ремус считал, что причин для их появления предостаточно. Потому что в этом году в Хогвартсе на одну должность назначили сразу двоих.

Сухой старичок Уик уже две недели вёл лекции и семинары у всех курсов с первого по четвёртый, в то время как старшие студенты, к которым, очевидно, теперь относился и их курс, пока от занятий по предмету были освобождены. Представленный на торжественном ужине преподаватель не объявлялся.

Ремус не обратил особого внимания на него во время объявления, не запомнил ни лица, ни имени, та же ситуация была с его друзьями — людьми, которым, при всей их любви к неуместным шуткам, он всегда верил на слово. Лили, когда он её спросил, также призналась, что в тот момент слишком была занята первокурсниками, чтобы обращать внимание на что либо ещё. К прочим студентам Ремус таким абсолютным доверием не пылал.

И поэтому уже который день недоумевал, ловя краем уха обрывки разговоров. Люди и вправду верили, что такое возможно. Что на старших курсах им будет преподавать один из известнейших авроров.

Аластор Грюм был легендой. Ремус не мог вспомнить его лица. И от этого только больше проникался уважением к этому человеку, бывшему героем чуть ли не каждой статьи об остановленных нападениях в Пророке, но явно не стремящимся превозносить свои заслуги. Человеку, трудящемуся во имя дела, а не славы.

Поверить, что такого человека действительно уговорили оторваться от дел, что такого человека отпустили — учитывая то, что творилось в стране, — было невозможно. Но для Ремуса главным аргументом против этой версии всё же была его собственная забывчивость. Объяви Дамблдор подобное, разве забылось бы это толпами студентов даже в суете будней, разве вылетело бы это из его собственной головы?

Ремус не знал, какому безумцу в голову пришла такая околесица и не понимал студентов, в неё верящих, и всё же внутри у него грелась наивная надежда. Надежда, которая и мешала ему пойти и прямо спросить у Макгонагалл имя преподавателя — ему, как старосте, она, может, и открыла бы эту тайну.

Пятница начиналась отвратительно. И в то же время почти хорошо. Отвратительно он себя ощущал физически. А в окно комнаты гриффиндорских пятикурсников били редкие для Англии лучи солнца, и под высоким потолком эхом отражался от стен смех.

Этот смех, собственно, и выдернул Ремуса из липкого, неприятного полузабытья. Он не спал уже около двух часов, разбуженный резкой, как выстрел, боли в висках. Та не проходила — ослабевала, отдалялась отливами, а потом накатывала новыми волнами. И весь час Ремус колебался: идти к мадам Помфри или нет. С одной стороны, он умел терпеть. Это было чуть ли не главным его талантом. С другой — терпеть не хотелось, да и вряд ли это благотворно сказалось бы на качестве учёбы… Так и не осилив логичный, но требующий невозможного — выползти из кровати раньше времени и сбегать в Больничное крыло — выбор, он сел в постели. Хотелось понять, что вызвало такой приступ веселья у Сириуса.

Звук шёл от постели Джеймса. Там Бродяга и обнаружился: облачённый в одни только пижамные штаны, более обычного кудрявый со сна, он сидел верхом на укутанном с головой в одеяло Сохатом, который отчаянно извивался.

— Бродяга, — вечно вихрастая голова, сейчас выглядящая так, словно на ней всю ночь состязались в том, кто принесёт больше разрухи, ураганы, вынырнула-таки из кокона, — если ты сейчас же с меня не слезешь — пожалеешь, что не успел договориться о месте в клубе заранее с Патриком Делэйни-Подмором. Я ведь отшибу тебе бошку, а тебя всё равно могут и не взять в их братство охотников…

В этом был весь Джеймс. Спросонья мог сыпать интеллектуальными угрозами, запугивать трансфигурацией, упоминая законы, иногда даже не изучаемые на занятиях Макгонагалл… И при этом быть совершенным шалопаем на уроках.

— Ничего страшного, — беззаботно отмахнулся Сириус. — Самое главное — у меня есть лошадка. Тёплая, мягкая, которая будет катать меня ещё долго… Гони галлеон, кстати.

— Какой ещё галлеон?! — возмутился Джеймс, хлопая глазами так, словно надеялся друга с себя сдуть.

— Проигрыш, Сохатый. Ты проспорил, что проснёшься раньше меня. Я встал в полседьмого, специально проверил твою тушку — дрых без задних ног. — В подтверждение своих слов Сириус помахал собственными, насколько он вообще мог это сделать.

— Я всё тебе отдам, слезь только! — Джеймс дёрнулся, порываясь подняться, и выглядело это как попытка флоббер-червя переростка, прижатого кирпичом, научиться ходить. Ремус не выдержал — фыркнул.

— О, Лунатик проснулся! — Сириус просиял. — Иди сюда, поможешь мне. У меня ещё в планах запытать нашего соню щекоткой, это должно будет научить его не проигрывать в спорах…

Договорить ему не дали. Напуганный не иначе как щекоткой — иного объяснения искать просто не хотелось, — Джеймс изловчился вытащить из одеяла руки и, помогая себе ими, резко крутанулся на кровати.

Не ожидавший такой норовистости от жеребца наездник слетел на пол, приложившись локтем о край собственной кровати. Джеймс тут же навис над ним, торжествующе ухмыляясь.

— Это ты должен мне галлеон. В качестве моральной компенсации за согнанный сон. У меня, между прочим, интересный был!

— Какой? О том, что Пивз подлил в чай Дамблдору зелье молодости и тот превратился в младенца?

Джеймс отрицательно покачал головой. Сириус разочарованно вздохнул.

— Значит, об Эванс, согласившейся пойти с тобой в Хогсмид? — Заметив, как загорелись от счастливых воспоминаний глаза друга, Сириус поспешил съязвить, чтобы жизнь мёдом не казалась: — А потом посмотревшей на тебя ещё раз и осознавшей, как катастрофически ошиблась?

— Ах ты ж… — Джеймс, с ещё закутанными в одеяло ногами, рухнул на друга сверху, и они покатились по полу, глухо стукаясь о ножки кроватей и сдавленно ругаясь.

Ремус постучал кулаками по вискам, надеясь, что клин клином выбивают. Народная мудрость не помогла. Чтобы меньше концентрироваться на боли, Ремус продолжил наблюдать за разворачивающей потасовкой с чувством странного, почти болезненного умиления. Со стороны это походило на схватку двух медвежат: много шума, пыли и совершенно никого вреда.

— Парни… — раздался сонный голос с кровати Питера. — Вы чего? Ещё ж рано…

— Спи дальше, Пит, — пропыхтел Джеймс, пытаясь удержать вырывающегося из захвата друга. — Тут взрослые разбираются.

— Какие же вы взрослые, — фыркнул Ремус. — Вам обоим лет по пять, не больше.

Сириус встретился с ним глазами и на мгновение замер, словно впечатленный его простыми словами. Джеймс поспешил воспользоваться моментом, резво перевернув того на живот и оказавшись сверху.

— Есть! — торжествующе воскликнул он. — Сдавайся!

— Ни за что! Блэков в плен не берут, нас можно только убить. — Сириус дёрнулся, но безуспешно. — И вообще, во всём виноват Ремус. Он слишком проникся духом Эванс. Старосты, Мордред.

— В бою все средства хороши! — назидательно изрёк Джеймс, игнорируя его последние фразы.

Ремус потянулся за палочкой, чтобы вызвать Темпус и посмотреть время. Без пятнадцати семь. Первый урок в полдесятого. Чисто теоретически можно было понежиться в кровати перед завтраком, а эти двое уже устроили тут светопреставление. Спорщики.

Впрочем, понежиться у него бы всё равно не вышло.

— Сдавайся, — повторил Джеймс, налегая на Сириуса всем телом.

— Не дождёшься, Сохатый!

— Может… — вновь встрял неуверенно Питер, высовывая из под одеяла пол-лица, как крот из ямки. — Может, вы просто… ну… помиритесь? И дадите нам поспать?

Джеймс и Сириус одновременно повернули головы в его сторону — хотя последнему сделать это было довольно проблематично. Выражение их лиц было настолько схожим, что Ремус не выдержал и тихо засмеялся в так и не разжатый кулак.

— Пит, а ты вообще за кого? — возмутился Джеймс. — Хочешь, чтобы мы прервали бой, когда я уже практически одолел жизненное кредо всех Блэков?

— Я ни за кого, я за сон, — честно признался Питер, нырнув обратно под одеяло.

И в этот самый момент Сириус высвободился из захвата. Мгновение — и Джеймс оказался распластанным на ковре.

— Жизненное кредо Блэков гласит: «Хочешь жить — умей вертеться. Не хочешь жить — поверти перед смертью другими». — Довольно хохотнув, он поднялся на ноги. — Не зевай, Сохатый. Признаю ничью.

Пошатываясь, он дошёл до кровати — снова почему-то джеймсовой — и упал на матрас.

Ремус, дождавшись финала великой битвы, слез с кровати. И только сделав пару шагов до шкафа, где хранились полотенца, понял, что его качает, как на волнах. И если пьяной походке Сириуса было достойное объяснение — схлынувший после драки адреналин, — то у его собственной оно отсутствовало.

— Рем? Ты в порядке? — Джеймс через мгновение оказался рядом.

— Да, — Ремус скривил губы, цепляясь за ручку шкафа, — конечно. Всё как всегда. В душ схожу и буду в норме.

Оклемался он даже быстрее. Стоило хорошенько проморгаться, пару раз потянуться, достать из шкафа полотенце, и до того ходивший ходуном мир наконец обрёл опору.

Душ и вовсе оживил. Даже боль под плотным напором ледяных струй сдалась. Впрочем, боль, похоже, была из Блэков — уговорить её удалось лишь на ничью. Ослабшая, притихшая, она всё равно возвращалась и напоминала о себе. Перед завтраком Ремус закинул в рот любимую сладость — шоколадную лягушку, иногда спасавшую положение, но сегодня строптивую представительницу древнейшего и благороднейшего этим было не задобрить.

Завтрак прошёл спокойно — если не обращать внимания на нарастающий гул полных предвкушения шепотков о новом преподавателе. Которого, к слову, в Большом зале не было.

Ремусу кусок в горло не лез. Он безуспешно буравил глазами тарелку с овсянкой и старался не обращать внимания на то, как сверлит его собственными Сириус. Вскоре и последнее стало бесполезным.

— Рем, ты точно в норме? — спросил тот шёпотом.

— Да. Просто не голоден, — отмахнулся Ремус, откладывая так и не пригодившуюся ложку.

Кабинет ЗоТИ располагался на третьем этаже. У его дверей уже толпились студенты, кто шепчась, кто обсуждая в голос. Предположения звучали самые фантастические.

Ремус остановился, прислонившись к стене, и с появившейся как-то без его участия улыбкой стал наблюдать за друзьями. Джеймс и Сириус спорили, что случалось с ними не так уж редко, но спор их по обыкновению был интеллектуален, беззлобен, практически шутлив, и Ремус глядел на них с таким же удовольствием, с каким, наверное, смотрел бы на разыгрываемую с задором двумя талантливыми актёрами сцену из сатирической пьесы.

До звонка оставалось всего несколько минут, когда появилась Лили. С начала года столь поздний приход стал для неё чем-то обыкновенным. Ремус не раз предлагал ей свою помощь с первокурсниками, но она постоянно отказывалась, утверждая, что ей доставляет несравнимое удовольствие делать что-то хорошее с самого утра. Сегодня, к слову, это хорошее должно было закончиться около часу назад: у первачков занятие начиналось раньше; и Ремусу было искренне любопытно, что задержало её на этот раз. Маккиннон и Оакби шептались о чём-то между собой, и пока Лили не присоединилась к ним, Ремус отправился к ней.

— Доброе утро, Лили, — помахал он ей ладонью, подходя.

— Доброе, Рем. Ты как?

Ремус неловко замер — прямо с рукой в воздухе. Опустил её.

— Эм… В порядке. А что?

— Ничего, — легко пожала Лили плечами. — Просто спросила. Нельзя?

Ремусу захотелось приложить себя по голове чем-нибудь тяжёлым, но он осмотрительно сдержался: во-первых, под рукой не имелось ничего подходящего, разве что стопка учебников в сумке; во-вторых, выставлять себя ещё большим идиотом не хотелось. Ну почему даже в самом простом, почти формальном вопросе ему вечно слышится подтекст?

Ему было страшно. Всегда страшно, что его тайну раскроют, что она станет достоянием общественности. Что он превратится для окружающих из тихого, ничем не примечательного студента в опасного монстра. Впрочем, «превратится» — слово неподходящее. Он уже является монстром. Вопрос только в том, как долго люди ещё смогут этого не замечать.

— Можно, конечно, — выдавил из себя смущённую улыбку Ремус. — А у тебя всё хорошо?

— Ага. Я просто зачиталась.

— Новая книга, — скорее констатировал, нежели спросил, Ремус.

— Именно! — закивала Лили. — «Зелёный переключатель» Сьюзан Купер.

— Сьюзан Купер? — удивился Ремус. — Я читал у неё первые две книги серии «Восход тьмы»…

— Так это третья!

— Так я знаю, — рассмеялся он. — Дашь почитать?

— Обязательно! — Лили аж засветилась от этой идеи. — Так, завтра уроков не будет, значит, я теоретически могу ночь не поспать и дочитать, и тогда… — начала она планировать вслух.

— Подожди! — остановил её Ремус. — Лили, никакой спешки. Я проживу без неё пару дней. И даже дольше. Хотя… Не буду отрицать, что мне очень любопытно было бы ознакомиться с продолжением. Как твои родители только её достали, она же вышла совсем недавно?

— Ремус, она вышла в прошлом году. И мой папа — волшебник. — Лили тепло, обворожительно улыбнулась. — Даже без магии. Кстати, а ты слышал, что скоро планируется публикация четвёртой части?

Ответить Ремус не успел.

— О чём речь? — закончив с Джеймсом и беспардонно вклинившись в разговор, поинтересовался Сириус. — Эванс оспаривает законы мироздания?

— В смысле? — не поняла Лили.

— Ну смотри. Любой ребёнок — ну или по крайней мере любой Блэк — с детства знает, что волшебник — человек, обладающий магией. По твоему же мнению, Эванс, волшебники — все, а магия — так, вторичный признак…

Лили захихикала в ладошки.

— А я думала, что любой Блэк с детства знает, что волшебник — человек с чистой кровью, обладающий магией, — вклинился в их разговор красивый, но холодный голос. Ремус резко обернулся.

Рядом с ними стояла стайка когтевранок, и одна из «орлиц», похоже, решила клюнуть. Причём попала в самое темечко. Кордия Фоули была столь же красива, сколь строптива и остра на язык. Густые послушные чёрные волосы, собранные в аккуратную изысканную причёску, пышные ресницы, идеальные черты, словно лицо её было вылеплено античным мастером-скульптуром. Ремус ничего этого не видел — его слишком занимала та желчь, что выплеснулась из этого неземного создания и что эфемерной струйкой стекала сейчас с уголка в меру пухлых губ.

— Корди… — дернула её за плечо подруга — Мирабель Хейл. — Ты что такое говоришь?

— Ничего такого, Мири, — отмахнулась Фоули. — Ты знаешь, что я этого не поддерживаю. Но, знаешь, так легкомысленно отгораживаться от многолетних традиций семьи… Нехорошо.

Ремус мог поспорить, что Фоули всё поддерживает. По её поведению было это очевидно. Неделю назад ему выпала сомнительная в своей прелести возможность дежурить вместе с ней, и как откровенно свысока смотрела на него эта не пойми что о себе возомнившая самопровозглашённая королева! Таких ещё поискать!

По Сириусу было видно, что он едва останавливает себя от того, чтобы, так сказать, не бросить когтевранке перчатку. От вызова на дуэль Фоули спасло то, что она всё-таки была девушкой, несмотря на то, что, видимо, генетически процентов на девяносто являлась змеёй. А ещё сыграла свою благотворную роль наконец открывшаяся дверь в кабинет.

Первые направившиеся в кабинет студенты — близнецы Майло и Себастьян Стеббинс — замерли на пороге. Все, позабыв о конфликтах, поспешили подойти поближе, чтобы посмотреть, что же они увидели там такого. И тут раздался он.

— Заходите. — Голос говорившего напоминал стук камня по камню — звук такой же резкий и чёткий. — Живо.

Кто-то из когтевранцев подтолкнул сокурсников вперёд, и всё же оказались они все внутри не сразу. Чуть ли не каждый следовал примеру близнецов Стеббинс. И Ремус не стал исключением.

За кафедрой и вправду стоял он. Живая легенда. Герой. Тот, о ком, оказывается, не врали летающие стаей сорок по школе слухи. Когда мозг наконец отошёл от первоначального шока, а вслед за ним пришли в рабочее состояние и ноги, Ремус поспешил занять свободное место. Бо́льшая часть учеников до него старалась сесть подальше — здоровое опасение в них перевешивало любопытство, но Ремус направился прямо ко второй парте, потянув за собой упирающегося Питера. Ремус быстро победил в немом противостоянии, и скоро они уже сидели прямо за замершей с выпрямленной по струнке спиной Лили.

Маккиннон и Оакби присоединились к большинству и явно стремились на самое дальнее место, но, увы, уступили его Макдональд и Саммерс. Те были не разлей вода и очень сильны в своём тандеме, а потому одолеть их в споре не вышло бы и у Джеймса с Сириусом, что уж говорить о Марлин и Ребекке.

— Долго вы ещё будете топтаться? — Застучали камни, словно сыпясь на головы некоторым всё ещё не рассевшимся колеблющимся когтевранцам.

Ремус смотрел на этого человека уже с минуту и всё ещё не мог поверить своим глазам. Сказать, сколько стоящему за профессорским столом мужчине лет, было решительно невозможно. По крайней мере, сказать — и угадать. Лицо его напоминало эскиз, который не раз перечёркивали и пересовывали. Что, к слову, на результате сказалось далеко не лучшим образом. Наружность Грюма напоминала иллюстрацию к мрачному детективу: сеть морщин, много раз битый нос и… Ремус видел такое впервые. Искусственный глаз. Небесно-голубой, бешено вращающийся. Ремус невольно — и точно зря — представил, как, наверное, это ощущается. Его замутило, и дело было далеко не в приближающемся полнолунии.

— Как, думаю, вам известно — меня зовут Аластор Грюм, — представился их новый педагог. — И если вдруг вы думаете, что я согласился тратить на вас время ради того, чтобы просвещать молодёжь на тему прелестей — слово было произнесено со сдержанной иронией — своей профессии, спешу уверить, что вы глубоко ошибаетесь. Моя задача — научить вас защищаться. И поверьте, этот навык может пригодиться вам в самом скором времени. А теперь, когда с этим лирическим вступлением покончено, мой первый вопрос к вам. — Он поднял учебник — пособие Волла — и чуть потряс им. — Кто из вас прочёл это?

Несколько студентов несмело подняли руки. Заметив, что и Лили оказалась в их числе, Ремус всё же присоединился.

— И что вы о нём думаете? На самом деле.

Руки, как по команде, упали. Ремусу, как и остальным, наверное, не хотелось попасть под раздачу от незнакомого профессора. И тут он вновь увидел это: Лили снова резко вскинула ладонь. Этот жест выглядел импульсивно и дерзко, словно она едва сумела решиться и поспешила исполнить свой замысел, пока не передумала.

— Мисс?.. — перевёл на неё взгляд Грюм.

— Эванс, — представилась она. — Лили Эванс.

— И что же вы, мисс Эванс, думаете об этой книге?

— Я бы не назвала предложенную в ней информацию совсем недостоверной, — деликатно начала Лили, явно осторожничая, — и всё же я сумела обнаружить здесь пару неточностей. Техника описана не совсем достоверно, вполне можно было бы добавить несколько лежащих на поверхности деталей, что могли бы существенно помочь на практике. Для достижения качественного результата в любом случае необходимо будет обращаться к другим источникам. Иначе информации будет просто недостаточно. По крайней мере, так показалось мне, — робко вставила она, стремясь смягчить. — И я бы не стала так громко заявлять, не совпади моё мнение с мнением одного моего друга.

Ремус скорее почувствовал шеей, чем услышал, как резко выдохнул сидящий за ним Джеймс, прекрасно понявший, о каком таком друге вещала Эванс.

Весь остальной класс, казалось, уже и не думал о выступившей студентке. Они сидели, замерев в ожидании, глядя на Грюма и будто страшась, не бросится ли тот на имевшую наглость оспорить выбор учебника.

Грюм не бросился. Просверлив Лили тяжёлым взглядом, он довольно улыбнулся — выглядело это не сказать чтобы приятно: покрытое шрамами лицо от такого подвига мимики пугающе исказилось.

— Пять очков Гриффиндору за смелость. — Он подкинул книгу в воздух и взмахнул палочкой, левитируя её. — Ваша сокурсница верно заметила, что этот учебник — не лучший вариант. Я бы даже сказал — худший. Можете его сжечь. — По велению короткого пасса фолиант охватило пламя. Горстка пепла опала на тёмный полированный стол. — Он вам не понадобится.

В аудитории повисла тишина.

— Профессор… — раздался спокойный голос. Двадцать студентов синхронно повернулись на звук. Староста Когтеврана выглядел как подавляющее большинство парней с его факультета, проводящих часы не на квиддичном поле, а в уютном зале библиотеки за чтением фолиантов — худощавый подросток с очками и россыпью веснушек на бледном лице, на котором единственными яркими пятнами были не глаза — те были серыми и тусклыми, — а синяки под ними. Впрочем, этот конкретный когтевранец не был зачуханным зубрилой, а имел в своих манерах что-то статное, почти величественное. Что-то аристократичное. Что-то слизеринское, хотя все в школе знали, что он — маглорождённый. — Простите, не могу не спросить… Вы купили два бесполезных учебника?

— С чего вы взяли, что два?

— Ну… Вы сейчас сожгли один, а что вы будете делать в другой группе, со слизня... слизеринцами и пуффендуйцами?

Грюм чуть помолчал, затем хмыкнул.

— Хороший вопрос, мистер… — Он сделал паузу, давая выступившему представиться.

— Джеральд Фолкнер.

— Так вот, мистер Фолкнер, это была копия. — Грюм вытащил из ящика стола точно такой же учебник. — Я побрезговал ради демонстрации тратиться. — Он поморщился, словно книга и вправду вызывала в нем отвращение. — И знаете, мистер Фолкнер, вы натолкнули меня на хорошую мысль. Раз уж никто не успел выполнить мой последний при… Вернее, последовать моему предыдущему предложению, у меня для вас будет новое домашнее задание. Кто за ближайшие две недели найдёт наибольшее количество неточностей в этой книге и сумеет своё мнение аргументировать, в идеале с ссылками на более достоверные источники, получит пятьдесят баллов от меня.

Студенты возбуждённо загомонили, предвкушая получение неслыханной награды. Некоторые прямо сразу принялись судорожно листать учебник.

Ремус даже через гомон услышал, как Лили хмыкнула себе под нос: «Слизерин выиграет». Похоже, в способностях своего друга к критике она не сомневалась ни на секунду.

Грюм, молча вскинув руку и дождавшись, пока все замолчат и успокоятся, заговорил вновь:

— Предупреждаю вас, что все зачёты по практике у меня вы не будете способны пересдать. В будущем смерть отмотать назад вам будет невозможно. Также вы должны учесть, что это первое и последнее предупреждение, что вы получаете от меня. В реальном мире вас могут ударить в любой момент. В спину в том числе. А я, на вашу удачу, — Грюм говорил так, словно для него самого это была величайшая неудача, — ваш билет в реальный мир.

— Но сэр, а как же экзамены?! Не можем же мы только и делать, что практиковаться в боевой магии?!

— Мистер Фолкнер, как, по-вашему, задабривает ли меня на допросах тот факт, что виновный когда-то сдал все возможные ЖАБА безупречно? Нет, верно. Ровно так же и убийц совершенно не будут интересовать ваши оценки. Экзамены не являются вещью первостепенной важности, и моя основная задача — дать вам как можно больше практических знаний, потому как очень велик шанс, что они вам понадобятся в самое ближайшее время. Вдаваться в подробности не буду. Если вы не глухи и не слепы — понимаете, о чём я. Если же предпочитаете закрывать на очевидное глаза — не имею цели вас переубеждать.

Грюм замолчал, давая каждому в полной мере прочувствовать на себе вес его слов.

— А теперь. Если всё же результаты СОВ для вас имеют значение, придётся поработать. И поработать хорошо. Но вне занятий. Все ваши домашние задания — а их будет много — будет проверять профессор Уик. Он же иногда будет заменять меня, если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства — пока вас не касающиеся и которых вам своими излишне длинными носами пока касаться не следует. Если во время самоподготовки будут возникать вопросы — вы можете поискать другие книги на эту тему. Если вы не сможете найти подходящие — обращайтесь ко мне, я посоветую. Если же вопрос окажется достойным обсуждения — он может стать темой одного из занятий и отнять время и у ваших сокурсников. На этом всё. Вопросы?

Ремус впервые понял, что значит устойчивое выражение «лес рук». Иначе это и правда было не назвать.

— Давайте вы, — позволил Грюм одной из когтевранок.

— Мы весь год только и будем, что учиться сражаться?

— Не только, но в основном.

— Друг с другом?

— Поверьте, в мире полно тварей страшнее и опаснее пятикурсников Хогвартса. — Ремус невольно вздрогнул. Вдруг, через много лет, и его будут представлять так, как животное в зоопарке: опасная тварь, полезная для тренировки… — И, насколько это в моих силах, я научу вас защищаться и от них.

Полетели вопрос за вопросом. Примечательно было, что за любое проявленное лично к нему любопытство — расспросы, касающиеся его службы в Аврорате, — Грюм карал снятием баллов.

Сам Ремус тоже не удержался и задал парочку. И крупно об этом пожалел. Ремус не знал, как ощущали себя его сокурсники, взаимодействуя с новым профессором, но лично на нём это общение — даже не так, короткий обмен репликами, — оставило неизгладимое впечатление. Грюм смотрел прямо в душу, видел насквозь. Может, такое ощущение создавалось из-за магического глаза, но Ремусу казалось, словно все его секреты лежат как на ладони у этого человека, словно он прямо сейчас видит не обычного пятнадцатилетнего подростка, а монстра.

Ремус знал, что весь профессорский состав осведомлён о его пушистой проблеме. Первые годы это ощущалось особенно отчётливо. Да, бо́льшая часть профессоров состояла из людей толерантных и добрых, но чувствовалось, что и у них он словно инстинктивно вызывал отвращение. Впрочем, а как иначе? Клеймо оборотня было не выжечь, оно будет с ним вечность, до самой смерти, вызывать в одних людях ненависть, в других — жалость, ну а в третьих — презрение. Ремус свыкся с этой мыслью, и всё же иногда она умудрялась больно уколоть.

Как обстояла ситуация с преподавателями ЗоТИ, сменяющими друг друга ежегодно, Ремус не знал, но надеялся, что Дамблдор не раскрывает его тайну всем подряд. К слову, о профессорах ЗоТИ: Ремус совершенно не понимал, как возможно наложить проклятие на должность. Звучало это столь же реалистично, как убийство одним «Да чтоб ты сдох!» Хотя… дед по отцовской линии ему даже о подобном случае рассказывал… Впрочем, его дед слыл известным выдумщиком. В прямом смысле: выйдя на пенсию, стал выпускать сказки для детей волшебников.

Но в одном не было сомнения: Грюм точно был осведомлён о его болезни. И оставалось лишь надеяться, что это не станет причиной для предвзятости.

Профессор говорил с ним холодно, но, казалось, так же он держался и с остальными. И Ремус старался не загоняться по пустякам.

Когда же вагон вопросов опустел или просто ученики сами от себя устали — даже когтевранцы, профессор дал им странного вида работу. Одним из заданий было «проанализировать свои навыки владения боевыми заклинаниями». Второе — «описать программу предыдущих курсов». Похоже, профессор надеялся таким образом выявить пробелы в их знаниях, связанные с постоянной сменой учителей. Ремус, понимая важность этой задачи, старался отвечать максимально возможно полно. А в голове вертелся вопрос: кто будет проверять эту работу — сам Грюм или уже Уик? Его задавать он не стал.

Прежде чем со звонком выйти из кабинета, Ремус обернулся на пороге. И заметил то, что прежде ускользнуло от его внимания. Сейчас профессор стоял в проходе между партами, тогда как весь урок находился за преподавательским столом, и стало очевидным, что искусственного у него в теле — не только глаз. Одна из ног Грюма была деревянной. И у Ремуса закралось предположение, что именно это и есть основная причина его назначения на должность преподавателя ЗоТИ. Аврор с протезом представлялся слабо… Хотя Грюма, судя по всему, не отстранили полностью…

Ремус так ни до чего не додумался — спешащие покинуть кабинет студенты вытеснили его, вставшего прямо на проходе, а потом ему пришлось догонять друзей, которые направились обратно в гостиную. Ремус пристроился чуть позади них и вскоре стал невольным слушателем разговора сокурсниц. Он ни за что не стал бы подслушивать в иной ситуации, это было совершенно неэтично и не в его характере, но этот диалог был едва ли не на повышенных тонах и начинался слишком интригующе…

— Ну и урод же этот Грюм! — жаловалась Оакби. Та самая Ребекка Оакби, что была тихой, неприметной и казалась спокойной, вежливой, нежной и не способной на грубость. Подобные высказывания можно было ожидать от более пылкой Маккиннон, но… — Не, ну он серьёзно?

— Бекки, ты чего? — Лили, судя по голосу, пребывала в не меньшем недоумении, чем Ремус.

— Да он ненормальный! Заставить курс студентов купить учебник только для того, чтобы сделать первое занятие запоминающимся! Словно он не в Аврорате работает, а сотрудничает с «Флориш и Блоттс»! Продажи им поднимает!

— Одно другому не мешает, — хмыкнув, заметила Маккиннон.

— Мне кажется, это нужно было для того, чтобы развить у нас критическое мышление… — попыталась сгладить углы Лили.

— Какое критическое мышление, Лили?! — воскликнула распалившаяся Ребекка. — Половина его даже не открывала! А ещё четверть — когтевранцы, которые любое печатное слово принимают за чистую монету и считают непреложной истиной…

— Бекки, если тебе это настолько критично, хочешь, я тебе на те же деньги, что ты потратила на этот учебник, подарю каких-нибудь журналов по травологии? — неожиданно предложила отчаянно стремящаяся к миру Эванс. — Чтобы ты не переживала об этом… Мне как раз родители дали много на карманные, а мне ничего и не нужно особенно…

— Лили, ты знаешь, что у меня самой всё хорошо с деньгами, — непривычно холодно отчеканила Ребекка. — И вообще, ты же со Снейпом дружишь, как ты только не боишься такие предложения людям делать?

— А что в этих предложениях не так? — Голос Лили звучал ещё более недоумённо. — А что касается Сева… Ну, ему я и не говорю ничего такого, я же не бессмертная…

Ремус невольно улыбнулся, думая о том, как этому миру повезло с Лили Эванс. Тёплая, добрая, заботливая и стремящаяся помочь всем, осчастливить каждого… Ах, вот бы только было таких людей побольше!

Лили была такой же хорошей, как всегда. А вот Оакби представала через этот диалог с совершенно другой стороны. И Ремус замечал, что чем больше он узнавал об этой своей сокурснице, тем сильнее разгорался в нём интерес к ней… Он давно думал о том, чтобы подружиться с ней, но всё никак не удавалось найти достойного повода… Общих интересов у них было мало.

Да и нужны ли ему новые друзья теперь? И так имеющимся удаётся уделять не так много времени — куратор взялась за старост обеими руками, и вряд ли она ослабит свою хватку, а значит, свободного времени будет всё меньше и меньше… Да и дружба, в его случае, не про надёжность, а про риск.

Ремус перестал бессовестно внимать чужим, никак его самого не касающимся разговорам и догнал друзей.

— Чем займёмся? — поинтересовался он. И тут же поспешил предложить: — Можем пойти в комнату и там начать эссе, профессора же просто завалили…

— Ни за что, Лунатик! — вскинулся Бродяга. — Никаких уроков! Их и так по горло было!

— Ага, — засмеялся Ремус. — Особенно сегодня. Как ты только выжил?

— Сам не понимаю! — Сириус театрально покачал головой. — Предлагаю так. Частично слушаем Лунатика: айда в комнату. А там — спать, спать, спать… Тихий час.

— Я не против, — зевнул Питер.

— Значит, решили, — резюмировал Бродяга.

Ремус подумал, что и ему бы не помешало вздремнуть. Джеймс же… Джеймс же странно молчал и в разговоре вообще не участвовал, шёл на автомате.

Его состояние нашло объяснение в спальне. Джеймс сел на свою кровать, поднял глаза, взгляд которых до того был направлен куда-то внутрь, обвёл ими комнату и твёрдо сказал:

— Стану аврором. Как минимум ради того, чтобы продолжить у него учиться.

Вопросов, кого он имел в виду, не возникло.

— А если он к моменту, как мы закончим Хогвартс, умрёт? — осторожно поинтересовался Питер.

— Всё равно, — отрезал Джеймс убеждённо.

— Не слишком скорое решение? — постарался остудить явно бывшего под сильным впечатлением, а значит, возможно, мыслящего не слишком трезво друга Ремус. — Джеймс, это же серьёзно…

— Я знаю! И я думал об этом раньше!

— Вообще-то, — встрял Сириус, — мне ты говорил, что совершенно без понятия и либо пойдёшь в профессиональный спорт, либо будешь смотреть по результатам СОВ.

— А ты мой личный дневник, чтобы я с тобой вообще всем делился? — фыркнул Джеймс.

— А ты ведёшь личный дневник, Сохатый? — присвистнул Сириус. — Там есть сонеты, посвящённые Эванс? «Твои глаза, как два болота, и во мне вызывают рвоту…»

Эта не такая уж невинная фраза просто не могла не стать причиной, достаточной для начала потасовки. Теперь уже менее шутливой, чем утром: Джеймс твёрдо вознамерился если не защитить честь своей «дамы сердца», то непогрешимость собственных чувств, в способы демонстрации которых явно не входило написание сонетов сомнительного качества.

На этот раз Сириус прекратил драку первым.

— Знаешь, Сохатый, — всё ещё лежа на полу и рвано дыша, с ходящей ходуном грудной клеткой начал Сириус. Ремус ожидал очередную колкость или шутку, но друг удивил, добавив совершенно серьёзно: — Я пойду ловить тёмных магов вместе с тобой.

— Но ведь твои родители… — робко начал было Питер.

— Именно поэтому и пойду, Хвост. Чтобы ловить таких, как мои родители. И как Снейп.

Ремус мог бы что-то сказать по поводу того, что не стоит разбрасываться подобными голословными обвинениями, но не стал.

Спорить с друзьями не хотелось. Северус Снейп всегда был для Сириуса как крясная тряпка для быка. А последний год для Джеймса — и того хуже.

— Лунатик, а ты кем планируешь стать? — неожиданно спросил Питер, заполняя тишину.

— Я не думал об этом, Пит, — мягко покачал головой Ремус, надеясь замять вопрос.

— Чтобы наш ответственный Ремус — и о таком не думал? — удивился Сириус, и Ремус даже не сумел разобрать, искренне или притворно.

— Ты знаешь почему, Сириус, — непривычно холодно для самого себя ответил он. Эта тема его тяготила и вызывала горечь.

Повисла пауза — пока довольно короткая, но уже невыносимая. Ремус почувствовал, как в груди невольно просыпается зависть. Не к кому-то конкретному — просто к людям. Которые могут добиться чего-то хотя бы трудом. Которым открыты если не все, то хоть какие-то двери. Какая неслыханная для него самого роскошь!

— Знаете, а мы ведь собирались сегодня кое-что сделать, — внезапно сказал Сириус.

— Что? — этот вопрос вырвался у всех остальных одновременно. Они совершенно точно ни о чём не договаривались.

— Наконец попробовать анимагию! — восторженно провозгласил Сириус, как будто это было очевидно. — Мы обязаны! Вы мне обещали, что сегодня это наконец свершится! Собирайтесь, я как раз знаю прекрасное место!

Ремус похолодел.

— Нет, Сириус, ещё рано!

Тот закатил глаза:

— Как будто ты не будешь так говорить до самой старости. У вас пять минут.

И, не дожидаясь их ответа и, главное, тирад Ремуса, вылетел из комнаты.

— Я его убью, — выдохнул Ремус. Да, возможно, друзья заслуженно называли его «само́й миролюбивостью», но это было совершенно точно выше его сил.

— Да ладно, и вправду пора, — подбадривающе похлопал его по плечу Джеймс. — Некуда больше ждать.

Ремус мог бы сказать, что ждать можно ещё целую вечность, но знал, что сейчас его не послушают. И в глубине души понимал: он и не хочет, чтобы слушали.