Неудача капитана Блада (джен)

Стоя на палубе судёнышка, взявшего курс на Ямайку, лорд Горацио вглядывался в горизонт.

— Вы держитесь, милорд, как заправский моряк, — отвлек его от размышлений капитан.

Уэйд и сам не заметил, как качка перестала его раздражать. За последние полгода он действительно приноровился к болтанке. И хотя взгляд его пытался опознать впереди очертания вершины Блу-Маунтин, мысли его были в соборе Святой Марии на Эспаньоле.

Прекрасная Дева Воплощения стояла перед его мысленным взором в свете множества свечей богатого испанского катедрале. Та, которую Горацио увидал в свой первый день в Санто-Доминго. Нежнейшая кожа лица и руки, удерживающие младенца. Трепет пламени, играя на щеках статуи, создавал впечатление, что фигура вот-вот сделает вздох. Хотя, по сути, это было тщательно и с любовью обработанное дерево, покрытое краской и лаком. Белые одежды, расшитые золотой и серебряной нитью, бледно-пурпурные драпировки дорожного плаща из дамасского шелка. Но самое пронзительное — словно живые, искусно сделанные из стекла глаза изумрудного цвета. И смиренное, отрешенное выражение слегка наклоненного лица Девы Марии. Никогда еще всё его англиканское благочестие с прочно усвоенной скромной протестантской традицией не заставляло преподобного столь благоговейно созерцать Мать того, кто пострадает за наши грехи. И хотя прошло почти две недели с того момента, как он увидел статую в храме, Дева неотступно присутствовала в мыслях Горацио, вынуждая переживать немыслимые ранее внутренние противоречия.

Ещё недавно, пересекая Ямайский пролив в восточном направлении, когда соленый ветер точно так же пытался сорвать с его головы шляпу и выбросить ее за борт, лорд Уэйд представлял себе испанцев как ослепленных идолопоклонников, своим папством и инквизицией исказивших толкование Святого Писания. Все эти рассказы о вычурных изображениях и статуях Святого Семейства или даже отдельных Святых были ровно тем самым нарушением Второй Заповеди. «Не сотвори себе кумира». Прямое доказательство переноса Веры с истинного Бога на неодушевленные предметы. Всё это преподобный понимал и сейчас.

Но эти глаза… Этот жест пальцами правой руки, эти чуть сведенные вместе большой и указательный. Та, описание которой он столько раз читал и слышал. И та, которую внезапно увидел воплощенной в деревянной скульптуре чужой церкви. Сейчас, вспоминая и выстраивая свой визит к иезуитам по минутам, Горацио не мог для себя определить, кружилась ли у него голова в соборе от лихорадки или от этого… присутствия. Он столько лет учился смотреть внутрь себя. Как вдруг один внешний взгляд сумел перевернуть тщательно выстроенную систему.

Держась за ванты, преподобный невидящими глазами смотрел вдаль. Хлопанье парусов на ветру сбивало ритм и словно мешало сделать ему этот единственный, достаточный, глубокий вздох, равный пониманию. Нет, его не хватало. Ни вздоха, ни понимания.

Её невозможно было забыть. Абсолютно белый, нежнейшего кружева испанский широкий воротник был поднят сзади над головой Девы Марии будто нимб. Под белоснежными сводами собора она была воплощением кротости и милосердия для этих людей. Для иезуитов, идолопоклонников и лицемеров, которые дали ему выпить кору, более того, зная про иноверие чужеземца. Это не укладывалось в голове. А простой аптекарь? Кто поднял бы испанца, упавшего без сознания в грязь улиц Порт-Рояла? Смог бы кто-то из колонистов выстирать сутану подобранного в переулке еретика? А ведь испанцы, одевающие статую Богоматери в драгоценные одежды, проявили сострадание к ближнему без единого вопроса. Как же так?

Внешняя досадная качка не входила ни в какое сравнение с сомнениями внутренними.

Так же воры, явившие чудо возвращения креста. Как быть с ними? Горацио был бы похоронен со всей своей миссией, если бы не Божий промысел в поступках грабителей. Страх перед Господом в сердце самого последнего местного разбойника. Преподобный силился вспомнить схожий эпизод за время своей службы в Ньюгейте. Или он тогда был слишком молод, чтобы обращать на это внимание? Перехватывало ли дыхание у английских головорезов от одного воспоминания о Деве Марии? Испанцы ведь видят подобные фигуры с детства. Она сопровождает своим смиренным взглядом всю их жизнь. И никак не возможно отрицать их набожность. Грязные руки не мешают сотворению добрых дел. Гофрированный воротник, ему снова пришла на ум статуя, подданных Эскориала как граница, отделяющая значение внешнего, наносного от настоящего, внутреннего в вопросах истинной Веры…

Горацио вдруг вспомнил вспыльчивого испанского чиновника, с которым свел его падре Алонсо. И высокомерное упрямство идальго на второй день переговоров. Интересно, какие мотивы двигали этим человеком, отсыпавшим порошок проклятым врагам с соседнего острова. И что преподобный везет в ответном письме?

Лекарство! Еще одна неразрешимая задача. Горацио, по совету иезуита, тщательно упаковал снадобье в непромокаемый ящичек. Клирик снабдил гостя также тонкой тетрадью, в которой собственной рукой на латыни описал способ приема коры, дозы в зависимости от стадии заболевания и, что немаловажно, как отличить поддельный или выдохшийся порошок от настоящего, свежего. Тетрадь предназначалась доктору Слоану, но падре также объяснил и записал для самого преподобного, как и сколько тому следует принимать настой, когда болезнь вновь даст о себе знать. Только как вот теперь разделить ценный груз? Он же везет его общине. Надо отдать госпоже Блад, она лучше знает, кому необходима помощь. Но как быть, если вновь заболеет он сам? Просить у неё? Или отдать тому, кто лучше понимает природу недуга — доктору Слоану? Но ведь и сам Горацио теперь понимает, как идут волны, он был там, внутри лихорадки. Оставить немного себе? В мешочке, падре Алонсо говорил, примерно на пятнадцать раз, на пятнадцать случаев. При благоприятном исходе, чуть-чуть сэкономив, может быть, на восемнадцать. Восемнадцать…на болезнь, которая уносит, как он видел на «Викторьез», десятками. Если взять себе две-три порции, останется совсем ничего. В письме должно быть заключение контракта с испанцами, иначе он зря ездил на Эспаньолу.

Опять это слово «должно»!

«Мы вам ничего не должны», — вспыхнуло в голове священника. Не может быть, он же только что рассуждал о милосердии недавних врагов. Сострадание по прейскуранту? Нажива за жизнь? Достаточно ли будет английского золота, чтобы покрыть стоимость лекарства? И где Блад собирается брать это золото?

Каждый вопрос становился тяжелее предыдущего. То воодушевленное настроение, с которым лорд Уэйд покидал католическую цитадель, окончательно рушилось под грузом новых проблем.

С кем ему обсудить произошедшее? Джулиан? Пожалуй, да… К Мэю дипломат велел не соваться. Или все-таки поговорить? О религиозных противоречиях, наверно, можно. С остальным — сначала к губернатору. Но если ни брат, ни Мэй не помогут? Где, в каких книгах ему теперь искать ответ, на который можно будет опереться?

— Ветер попутный, послезавтра будем на месте, преподобный, — вновь обратился к пассажиру капитан.

Горацио кивнул, прижимая к телу под складками одежды небольшой молитвенник. До горизонта во все стороны бесконечным разливом расходилась темно-зеленая гладь Карибского моря.