Против течения времени (гет)

Сириус привёл их в пустой класс, ещё пару лет назад служивший кабинетом трансфигурации. Интересно, что сказала бы Макгонагалл, узнай она, что именно здесь её ученики, ещё недавно не способные даже превратить крысу в кубок с первой попытки, будут тренироваться в анимагии? И вообще узнай, что они занялись этим… Явно ничего хорошего.

В самом начале они пробовали стать анимагами стандартным методом, описание которого отыскалось в семейной библиотеке Поттеров. Ритуал казался закрученным, но вполне реализуемым. И они попытались его провести, игнорируя предупреждения о всех тех карах, что обещали обрушиться на голову совершившим в нём хоть малейшую ошибку.

Они не смогли осилить даже первый этап. Проносить целый месяц во рту листок оказалось не так просто, как могло показаться сначала. Сперва друзья долго уговаривали Ремуса на то, чтобы ограбить профессора Спраут: «Да ей от трёх листочков не убудет!» Так и не уговорили, но листочки добыли: просто перестали ждать одобрения своего слишком, по их мнению, правильного приятеля.

И началась череда неудачных попыток. Первая, завершившаяся тем, что Бродяга проглотил лист вместе с бутербродом. Вторая, оборвавшаяся тогда, когда во сне Джеймс закашлялся и инстинктивно прочистил рот. Третья… На четвёртый раз Джеймс предложил заклинанием приклеить листок к верхнему нёбу, но от заманчивой идеи пришлось отказаться: воздействовать на ингредиент магически запрещалось. Пятая попытка, прервавшаяся, когда Питер чихнул и лист у него вылетел вместе с оглушительным «А-а-а-апчхи». Сириус и Джеймс его тогда едва не убили. Более того — произошёл инцидент прямо на уроке, на глазах у сокурсников и преподавателя. Повезло, что то была история магии и Бинсу не было дела до поведения студентов, а сокурсники вроде бы не стали зацикливаться. Шестая попытка…

Она стала последней. И вовсе не потому, что тогда пора было разъехаться по домам на каникулы или они устали, ведь убили на свои неудачи полгода! Мародёры были готовы трудиться во имя цели и дольше, а сдаваться не умели вовсе.

Просто наконец заработал мозг. Критическое мышление подбросило очевидный вопрос: «А что они вообще творят?»

Он пришёл вместе с шуткой. Одним вечером, собираясь ко сну, Бродяга предложил со ставшим привычным акцентом, вызванным лежащим во рту листом: «А представьте, чтобы Макгонагалл так же месяц ходила с листом во рту сутками!»

Представить такую глупость фантазии не хватило даже им. А потом и Ремус задумался: почему для выполнения сложнейшей самотрансфигурации нужно следовать странным инструкциям, а в конце пить зелье? Как это вообще было связано?

Они стали копать глубже, и открыла глаза Ремусу профессор Макгонагалл, рассказав о собственном пути и обронив фразу о том, что на пути этом имело место быть заклинание. Это перевернуло всё. Искать заклинание для анимагии в разы легче, чем искать «сам не знаешь что». Сириус обнаружил в недрах библиотеки Блэков подходящую книгу, и из неё ребята наконец узнали, что становление анимагом требует не умения следовать алгоритму и держать рот закрытым. Оно требовало высочайшей концентрации. И тогда начались месяцы медитаций, кажущихся глупыми. Они сидели в кругу — Ремус за компанию — и пытались удержать в голове мысль, которая вечно ускользала.

Но теперь всё это осталось в прошлом. Сейчас у Ремуса перед глазами проносились воспоминания о всех их стараниях. Вспомнил он, как впервые обнаружил этих вечных шалопаев корпящими над такими впечатляющими стопками книг, что впору было записывать их в когтевранцы. Как читал с ними вместе, как выискивали они информацию везде, где только можно было. Как раз за разом практиковали медитацию, способствующую трансформации. Как снова и снова во время этого процесса срывались на смех и приходилось начинать сначала, как… Всё вспомнить было невозможно, и тем не менее у Ремуса в голове проносилась тысяча картинок. Сколько трудов было ими приложено, чтобы перестать срываться. Чтобы наконец научиться слышать тишину внутри себя… Неужели сегодня? Сейчас?!

Сириус, Питер и Джеймс встали на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и лица их синхронно приняли предельно сосредоточенное выражение. С одной стороны, за месяцы занятий медитациями серьёзность стала почти привычной. С другой — она всё ещё выглядела чуждо на лице известного весельчака Сири.

Они предполагали, в каких животных превратятся, и ожидания эти полностью себя оправдали. Ещё в прошлом году они с Сириусом на уроках нумерологии высчитывали тотемное животное с помощью ужасно сложной — ну или тогда кажущейся им таковой — формулы. Стоило копнуть чуть глубже школьной программы, и выяснилось, что тотемное животное — не простая символика. Оно отражало суть человека. Тогда же они и придумали свои прозвища: Бродяга, Сохатый и Хвост. Лунатиком сам Ремус слыл уже с конца второго курса.

Ремус находил ироничным то, что ему буквально предначертано было стать волком. Он пересчитывал не пять раз — десять, выучил запутанную нумерологическую формулу практически наизусть, и всё равно результат был один. Не превратись он в оборотня, мог бы стать анимагом-волком. Очередная насмешка судьбы. Начнет ли он хоть когда-нибудь их понимать?

Тотемные животные демонстрировали саму сущность человека и были так же неизменны, как и анимаформы, хотя те же патронусы имели свойство время от времени меняться. К слову, отец ещё прошлым летом пообещал Ремусу научить его вызывать патронуса. Задача была не из лёгких, особенно для едва закончившего третий курс Хогвартса подростка, но Ремус обрадовался образовавшейся возможности и с энтузиазмом взялся за тренировки. Впрочем, перегорел он быстро, и дело было далеко не в мотивации. Он искренне страшился того, какое обличие примет срывающееся с кончика палочки облачко ослепляющего света. И страшился совсем не неизвестности.

Стоило только представить, что у комочка света вырастут четыре лапы, оканчивающиеся длинными серповидными когтями, и вытянется морда — все светлые воспоминания разом вылетали из головы. Мир превращался в боль и непреодолимое ощущение ужаса. Тренировки Ремус бросил, несмотря на упрёки отца и его же слова, что был он в шаге от прорыва.

К успеху Ремус был не готов. Или не был готов к нему идти. Слишком болезненно воспринимались так реалистично — то была заслуга какой-никакой ментальной магии — заново проживаемые воспоминания о полнолуниях после самых его счастливых. Слишком непроглядной казалась тьма на контрасте с чистым светом. Его каждый раз затягивало в омут, на глубину, и далеко не всегда он успевал перед этим вдохнуть, оказываясь полностью поглощённым чувством совершенной безысходности и собственной порочности.

— Парни, давайте по очереди, если плохо станет всем вам троим, я не смогу помочь… — попросил было Ремус, но его снова не послушали.

Он как никогда остро пожалел, что не может смотреть в трёх направлениях одновременно — последний раз подобная скорбь посещала его в первый день в Хогвартсе, когда хотелось запомнить лицо каждого проходящего мимо человека, каждую мелкую, но от того вдвое более ценную деталь замка. Запомнить всё, потому что был уверен, что больше такого ему увидеть никогда не удастся.

Ремус ожидал, что это займёт минуты. Но нет — всё произошло в один удар сердца. Секунда растянулась в целую вечность — секунда, в которую Джеймс вытянулся и изогнулся, как кусок глины под пальцами гончара, за которую и Сириус оброс чёрной шерстью, а Питер… Ремус вначале побоялся, что друг вообще испарится. Но опасения его были напрасны.

Вечная секунда всё же подошла к концу, и вот перед ним — в пустом кабинете, в котором друзья просто не успели бы спрятаться, пока он позволил себе неверяще моргнуть, — стояли самые настоящие звери: олень, собака и очевидно не верящая в происходящее не меньше его самого крыса.

Ремусу столько раз снились сны об этом, что он, не сдержавшись, ущипнул себя за локоть. Вышло больно. Очень больно.

Отметив его действия, слишком умное и наглое для того, чтобы быть собакой, создание довольно затявкало, и это чем-то напомнило Ремусу до боли знакомый смех. Он видел их уже нечетко — в глазах помутнело, но не от пугающей до потери пульса нереальности происходящего, а от слёз. Самых настоящих и самых искренних.

Животные, явно не менее радостные, чем он сам, отошли от оцепенения и перестали изображать статуи. Олень нетвердо, но уже натужно горделиво зашагал по кабинету, пес понесся в догонку за собственным хвостом, завертевшись волчком, а крыса, попытавшись за своим более крупным товарищем повторить, потерпела фиаско или, наоборот, достигла успеха: догнать такой длинный хвост оказалось простейшей задачей.

Ремус осторожно опустился на колени, боясь, что если не встанет на них сам, то организм его вынудит. Бережно протянул дрожащие пальцы. Грызун робко посмотрел на него своими чёрными глазками-бусинками, осторожно подошёл и несмело забрался на ладонь. Ремус поднёс его к глазам, к самому лицу, и смотрел, смотрел, смотрел, не думая ни о чём. Ни о том, как, наверное, смущен таким пристальным вниманием сейчас Питер. Ни о том, как сам смешно выглядит со стороны: придурок, с благоговением рассматривающий крысу.

Пес — нет, Сириус, — не растерявший с перевоплощением ни единой бесценной черты своего характера, тут же ревниво подскочил и, требуя переключить всё внимание на себя… лизнул Ремуса в щёку. Потом он на мгновение замер, словно сам от себя такого не ожидая. А затем вновь тишину кабинета нарушило тявканье, и пес подбился прямо Ремусу под руку, как будто в своеобразное объятье.

Олень не мог остаться в стороне и попытался присоединиться к ним в этот прекрасный момент. Помешали рога, которыми он рисковал проткнуть присутствующих. В конце концов Джеймс лёг на живот, пес забрался прямо ему на спину, игнорируя сердитое ворчание, а Ремус усадил Пита оленю на голову, сам обнимая могучего зверя за шею.

Так они и просидели около десяти минут — тихо осмысливая произошедшее чудо. Когда годами идёшь к какой-то цели, сложно принять тот факт, что ты её достиг, в одно мгновение. Ремусу казалось, что на это вообще и жизни не хватит. Сириус и Джеймс же были на этот счёт другого мнения.

Они больше не могли вынужденно молчать: перевоплотились обратно — слава Мерлину и Моргане, обошлось без инцидентов — и загомонили, шутя, споря, описывая Ремусу свои ощущения. Он пытался их понять — и не мог, и просыпалась внутри горечь и глухая, нежеланная зависть. Но казались они в этот момент такими мелочными, что Ремус и вовсе не обращал на них внимания. Питер, тоже вернувший себе человеческий облик, коротко пожаловался, что это не так комфортно, как он надеялся. Сириус и Джеймс начали бессовестно насмехаться над его анимаформой, сочтя её жалкой. Питер заметно зажался, и Ремус поспешил заткнуть болванов. И переубедить склонного к сомнениям в себе друга.

— Пит, ты же теперь практически неуязвим для обнаружения! — улыбнувшись, заметил Ремус. — Это бесценный дар.

Питер посмотрел несколько секунд ему в глаза недоверчиво, а потом плечи его медленно расправились. Ремус не успел ничего обдумать, потому что в следующий момент вскочил Сириус.

— Так, народ! — хлопнул он в ладоши, привлекая к себе внимание. — В гостиную! Сейчас же! Прямо сейчас! Мне нужно срочно переварить мысль о том, что я теперь официально самый красивый пёс в этой школе.

— И единственный, — подколол Джеймс. — Собак в Хогвартсе не держит.

— Не единственный! — возмутился Бродяга подобному обесцениванию. — У Хагрида есть шишуга!

Они вышли из кабинета и, гордые за свой успех, зашагали по коридору плечом к плечу, не прекращая своей шутливой перепалки.

В гостиной, как всегда, было людно, но Ремус никого не видел. Он смотрел только на них. Физиономии друзей светились ярче мощнейшего огонька Люмос Максима, иллюминировали, и Ремус поклясться был готов, что и его физиономия сейчас такая же очевидно счастливая. Ему казалось, что по одному их виду окружающие с лёгкостью поймут, что они только что сотворили. Такие мысли обычно посещали его после полнолуний: Ремус всегда чувствовал, что по его измождённому виду, по новым царапинам на коже любой дурак увидит начертанное на его натальной карте проклятие. Но люди оставались слепы к его проблеме, и от этого Ремус был счастлив. Пользовался моментом, пока мог ещё быть счастливым.

— Что вы натворили? — окидывая их насторожённым взглядом и упирая руки в бока, спросила Лили, заметив их и вскочив из кресла. Маккиннон и Оакби, разговор с которыми она прервала, лишь чуть нахмурились.

Ремус мимолётно отметил, что на Лили были надеты самого магловского вида джинсы. Она была маглорождённой, и внешний вид её об этом кричал. Её уверенность в себе, её смелость не скрывать тех своих качеств, что могли кого-то возмутить… Это было недоступно самому Ремусу и восхищало и пугало его одновременно. Если точнее, Ремусу становилось немного страшно за неё.

— А с чего это мы обязательно что-то натворили? — засмеялся Джеймс.

— Я не вчера родилась, Поттер, — вскинула подбородок Лили. — И знаю: если у вас такое выражение лица — жди беды. Или снятия баллов.

— Эванс, поверь, специально ради тебя у меня будет такое же выражение лица, когда мы в этом году в очередной раз благодаря мне заберём кубок по квиддичу, — подмигнул ей Джеймс. — Постарайся не забыть это до конца года.

— А что это меняет? — фыркнула она. — Сегодня Гриффиндор может выиграть квиддичный матч, а завтра вы потеряете все заработанные очки из-за очередной безрассудной выходки. Но ладно, — вздохнула она великодушно, — я поверю, что ничего не произошло. Только потому, что Ремус был с вами.

Ремусу приятно было осознавать, что Лили ему доверяет, пусть доверие это и основывалось на висящем у него на груди значке.

— С каких это пор мы получаем квиддичный кубок только благодаря тебе, Поттер? — встряла Маккиннон. Она в сборной стояла на той же позиции, что и Джеймс.

— Маккинон, все мы — ну или, по крайней мере, я точно — знаем, что всё только благодаря тебе, — польстил Сириус, выполняя галантный поклон и расплываясь в обворожительной улыбке. — Пойдёшь со мной в Хогсмид?

— Поход только через четыре недели, — ухмыльнулась Марлин.

— Ради тебя я могу его и приблизить.

— Предпочитаю не торопить события, — покачала она головой.

Сириус от отказа нисколько не пострадал. Уж он-то всегда сумеет отыскать себе компанию.

Ремус заметил, какой взгляд кинул на Лили Джеймс, и незаметно ущипнул его за локоть, призывая сбавить пыл. Насколько понимал Ремус, шансы друга на согласие пока были на нуле, и не хотелось подрывать его веру в себя. Кто знает, как именно Лили станет отказываться? Иногда сделать больно можно было самыми мягкими словами, так же как одеялом — удушить.

Когда Марлин и Оакби поднялись со своих мест и стали укладывать вещи в сумки, Сириус полюбопытствовал:

— Прелестницы, а вы куда?

— В дуэльный клуб, — ответила молчавшая до этого Оакби, закалывая выбившуюся из пучка прядь заколкой с цветком асфоделя. Нежный цветок смотрелся особенно невинно на её волосах цвета красного вина. Или крови. — Вы разве не идёте?

— Да у меня, когда я вас увидел, всё сразу из головы вылетело! — Улыбка Сириуса стала шире.

— У тебя всё вылетело из головы, когда ты в зеркало посмотрел, — фыркнула Маккиннон.

— Раскусила! — захохотал он, прикладывая руку к сердцу.

Маккиннон лишь закатила глаза, но её губы расползлись в улыбке. Харизма Сириуса не могла оставить её равнодушной.

— Эванс, а ты идёшь? — спросил Джеймс.

Лили раньше никогда в дуэльном клубе не появлялась, и всё равно на занятиях показывала хороший результат. То ли она и в этом была от рождения талантлива, то ли у неё имелись свои возможности для практики. Хотя где бы маглорождённой было их найти?

Ремус ждал ответа с искренним интересом.

— А какая тебе разница, Поттер? — не сдалась она сразу.

— Большая. Так ты идёшь?

Лили чуть поколебалась, явно не желая говорить, но всё же смилостивилась.

— Иду. Меня Сев уговорил.

Если бы Ремус не знал Лили Эванс достаточно хорошо, то обязательно решил бы, что она нарочно бьёт по больному. После того как отзвучала последняя фраза, на Джеймса стало больно смотреть — он сперва побелел до цвета фарфоровой тарелки, а потом на этой самой тарелке возникли, как волшебству — и по волшебству, наверное, не самому доброму, — ярко-красные, налитые помидоры.

— Снейп… — выдавил из себя Джеймс. — Ну конечно, кто же ещё.

Лили посмотрела на него непонимающе, потом в её взгляде промелькнуло что-то ей обычно несвойственное, что-то злое и ядовитое, и, недовольно фыркнув, она первая направилась к выходу из гостиной, гордо тряхнув собранными в хвост волосами. Джеймс смотрел ей вслед, и в его глазах причудливым образом чистая злоба мешалась с обожанием, обычно пылающим ярким костром, а в этот момент чуть притухшим.

Оакби и Маккиннон поспешили за своей подругой, и Мародёрам ничего не оставалось, как последовать за ними. Атмосфера на этот раз в их кругу царила иная: Питер нервно расчёсывал едва не до крови давно не стриженными ногтями тыльную сторону ладони — нервничал, это тоже было его первое посещение дуэльного клуба, хотя его, конечно, его уговорил не Снейп, а всей компанией весь прошлый год подбивали Сириус с Джеймсом; сам Джеймс шёл мрачнее тучи, а Ремусу от осознания мук друга было так же некомфортно. Один только Сириус шагал, всё так же улыбаясь, подкалывая Джеймса и стараясь его растрясти, в буквальном смысле в том числе. Но что-то показывало Ремусу, что и Бродяга лишь прячется за фасадом беззаботности. Как всегда.

Тренировочный зал, где проводились собрания дуэльного клуба, располагался на третьем этаже, если Ремус понимал правильно, — прямо над Большим залом, и едва уступал тому в размерах. Он был разделён на небольшие сектора, которые можно было отгородить магическим щитом, создающимся за счёт энергии само́го Хогвартса. Пол в секторах был выложен особыми плитами, каждый шаг на них отражался яркими бликами — красочными, завораживающими. Как объяснял им ещё давно профессор Флитвик, это было сделано для того, чтобы приучить не полагаться на обычно малоэффективные в условиях реального боя дезиллюминационные чары. Джеймс уже который год горел идеей проверить, обнаружит ли магия Хогвартса человека под его мантией-невидимкой, но его гипотеза так ей и оставалась: профессор Флитвик самолично запирал зал каждый раз, а звался он Мастером чар далеко не только фигурально. Как говорили, тренировочный зал всегда оставался запертым во избежание несанкционированных дуэлей. Впрочем, самопровозглашённые дуэлянты находили и другие места для практики, и от этой меры предосторожности толку было мало.

Окон в зале не было, и помещение озарялось светом сотни факелов и, наверное, как минимум тысячи свечей в словно хрустальных люстрах. Ремус до сих пор помнил, как один семикурсник в прошлом году, вознамерившись буквально сдуть своего противника с поля боя, перестарался и погасил как минимум четверть из них. Флитвик тогда был в одинаковом восторге и ужасе, и забавно было наблюдать, как борются в маленьком профессоре намерение снять и желание начислить баллы.

Там, где в Большом зале располагался преподавательский стол, здесь стоял помост. Именно на него профессор Флитвик, заведующий дуэльным клубом, вызывал студентов. Именно на этом помосте проходили все финальные битвы Дуэльного турнира. Сириус в прошлом году умудрился попасть в число сорока лучших дуэлянтов Хогвартса. Из тогдашних четверокурсников кроме него таким могли похвастаться лишь когтевранец Фолкнер, слизеринцы Розье и Снейп да… Ребекка Оакби. Хрупкая на вид сокурсница, неприметная и тихая, в испытаниях показала себя настоящей воительницей, и Ремусу было очень интересно посмотреть на неё в этом году. Да и сам он хотел попробовать свои силы, посмотреть, насколько сильно он продвинулся в итоге летних тренировок.

— Бекки, встанешь со мной? — предложила Маккиннон, указывая на свободную секцию.

— С удовольствием, — улыбнулась Оакби, опуская сумку с плеча на пол и расстёгивая манжеты рубашки. Выражение лица её изменилось, стало сконцентрированным и серьёзным.

Лили осматривала зал, явно кого-то выискивая. Ремус же наблюдал, как собирается с духом стоящий у неё за спиной Джеймс. Только тот успел открыть рот, как она проронила:

— Пойду навяжусь Севу.

И побежала куда-то в другую сторону зала, где уже собиралась, без преувеличений, маленькая толпа. Многие хотели попробовать скрестить палочки как со Снейпом, так и с безусловно талантливым в дуэльном искусстве слизеринским старостой. Наверняка были охочие и на Сириуса с Джеймсом, да только хогвартские студенты давно уже поняли, что идея разбавить мародёрский квартет своей персоной безнадёжна…

Лили смело подбежала к Снейпу, тот, заметив её, тут же бросил что-то резкое своему собеседнику — Ремус не мог понять, кто это был, но наверняка кто-то с Когтеврана или, может, даже старших курсов Слизерина, — и раздражённо мотнул головой, как бы намекая: «Проваливайте». Намёк поняли безукоризненно: несколько стоящих неподалёку студентов также отошли.

И тут Снейп поймал взгляд Ремуса, а потом посмотрел на Джеймса. И ухмыльнулся — нагло, торжествующе. А затем, словно вовсе забыв о существовании других людей, перевёл всё своё внимание на подругу.

— Да он назло... — раздражённо выдохнул Джеймс. Ремус был далёк от того, чтобы согласиться с другом. Снейп, выбирая в напарницы Лили, явно действовал не только назло Джеймсу. Хотя и этого исключать было нельзя.

В этот самый момент Снейп тихо что-то проговорил, чуть наклонившись к Эванс, но глядя исключительно на преподавателей, среди которых оказался и Грюм. Лили, дослушав его, резко повернулась в ту же сторону, потом обратно, к своему другу, и… стукнула его кулачком в грудь, заливаясь смехом.

Снейпу эта фамильярность явно не понравилась: он скривился и отшагнул от неё, опасливо озираясь по сторонам, словно проверяя, многие ли отметили, как смела с ним гриффиндорская староста. Но тот же Джеймс, насколько Ремус мог судить, уже не видел жестов слизеринца. Глаза друга горели, но не обычным огнём энтузиазма, а слепым пламенем ненависти.

Желая его отвлечь, Ремус подошёл ближе.

— Сириус, давай ты встанешь со мной. А ты, Джеймс, с Питером.

— Что? — хором изумились все трое его друзей. Чаще всего, пусть и не в дуэльном клубе, они делились иначе.

Ремус думал об этом последние несколько минут. Раз в дуэльном клубе оказался Грюм, следовало, как странно бы это ни звучало, показать себя с худшей стороны. Поблистать Сириус с Джеймсом ещё успеют, но куда важнее было извлечь из этого года, из самой ситуации, что им назначили в преподаватели аврора, максимум пользы. Сколь по-слизерински бы это ни звучало.

Грюм был прав: навыки защиты могли понадобиться им в самое ближайшее время. Этим летом Ремус много раз обсуждал происходящее в стране с отцом. Лайелл Люпин не любил вдаваться в политику, но безопасность семьи имела для него сакральное значение. Особенно после происшествия одиннадцатилетней давности, которое определило настоящее и будущее его единственного сына, наполнив их болью, душевной и физической.

На каникулах Ремус несколько раз в неделю практиковался в дуэльном искусстве с отцом. Тот, пусть и не был таким уж специалистом в этой конкретной сфере — отец специализировался на борьбе с тёмными магическими существами, а не волшебниками, — показывал ему некоторые уловки, поправлял, давал самое важное: поддержку и практику. Ремус чувствовал, что значительно продвинулся, и всё же понимал, что даже сейчас, вероятно, его обладающие каким-то врождённым чутьём друзья сумеют его одолеть. Что говорить о реальных противниках!

Сейчас нужно было показать из себя максимальную бездарность, чтобы Грюм в него вгрызся зубами и не отпускал, пока результаты не станут достойными. То же касалось и Питера.

Ремус намеренно отдавал приятеля во власть разгорячённого ревностью Джеймса. Сейчас Сохатый, скорее всего, будет не так сдержан и осторожен, как обычно. Вероятно, Питер по окончании дуэли будет смущён. И всё же другого выхода не было. Неловкость и стыд, как считал Ремус, в перспективе не такая плохая плата за хотя бы призрачный шанс выйти из по-настоящему важного поединка победителем. Или хотя бы не проиграть.

Мародёры поспешили занять два пока ещё свободных соседних сектора. В течение десяти минут распределились и остальные студенты, по крайней мере большинство: некоторые так и стояли у стен. Либо они не нашли себе напарника, либо им не хватило места, либо просто изначально пришли только ради того, чтобы поглазеть.

— Дорогие студенты! — пронесся по залу усиленный Сонорусом, но оттого не звучащий внушительнее, писклявый голос профессора Флитвика. — Приветствую вас на первом собрании нашего дуэльного клуба! Рад, что наш круг стал шире! Так как сегодня только вводное занятие, я хотел бы уточнить, что использование чар серьёзнее простого режущего запрещается. Также…

Дальнейшую речь Ремус не услышал. И далеко не потому, что, подобно многим другим, перестал слушать целенаправленно. Просто студенты загомонили, голоса их отражались от стен и смешивались в такой клубок обрывочных фраз, что распутать его или тем более вытащить необходимую нить представлялось задачей решительно невозможной.

Что ж, по крайней мере, первое правило он будет соблюдать.

Сириус его намерения не разделял. Скоро от привычных всем Экспелиармуса и Таранталлегры он перешёл к Секо, и на этом останавливать себя не стал, только едва ослабил напор, и то лишь тогда, когда заметил, что Ремусу такое совсем не по плечу. Он задыхался, но держался изо всех сил, пока одно из Экспульсо друга не прошло сквозь слабый щит, словно того и не было. Ремус едва успел вызвать Аресто Моментум, чтобы смягчить приземление. Впрочем, заклинание вышло таким же ничтожным, что и защитное, и от повторного поединка Ремус отказался: руки подрагивали от схлынувшего напряжения, да и ушибленная при падении коленка ныла. Добился же своего: выставил себя ничтожеством! Так почему же тогда отчаянная злость барабанит по рёбрам изнутри?

Сириус из вежливости извинился, пообещав в другой раз быть чуточку мягче, и встал с освободившимся Джеймсом, который, ожидаемо, тоже победил. На Питера было прямо-таки жалко смотреть: он весь поник и сжался, явно ущемленный сокрушительным поражением до глубины души.

— Никогда больше сюда не приду! — раздражённо пожаловался он, ударяя ногой по скамье. Скривившись от боли, он тихонько буркнул себе под нос ругательство, адресованное невиновному предмету мебели, и опустился на него рядом с Ремусом. — Чушь какая-то, а не дуэльный клуб!

Ремус одобряюще сжал его плечо, чувствуя, как ворочается, вытесняя злобу, запоздало проснувшаяся-таки в груди совесть.

— Пит, ты слишком рано судишь. Все начинали с неудач. Тем более твой первый поединок был с Джеймсом…

— Я и сам знаю, какой у нас Джеймс молодец, — фыркнул Питер. Он сморщился, уткнулся локтями в колени и, сгорбившись, спрятал лицо за ладонями. — Но, Мордред, даже девчонки в этом сильнее, чем я, я не смогу, не смогу сюда ходить…

Ремус, обдумывая новые аргументы, обвёл глазами зал. Девушек было не так много: бо́льшая их часть даже в политически неспокойное время предпочитала спокойные занятия вроде вышивания и чтения. Хотя те, что присутствовали, и вправду показывали хорошие результаты. Маккиннон и Оакби буквально носились по выделенному для них участку, явно предпочитая уклоняться от лучей, а не ставить щиты. Ремус не представлял, как им вообще это удаётся. Он сам если и был способен на такие подвиги, то заслуга тому была — звериные рефлексы. А девчонки… Что ж, наверное, их результат был заслугой долгой и упорной практики. Только успел Ремус подумать, что хорошо бы указать Питеру, что дело всё в неопытности, как взгляд его напоролся на ещё одну новенькую в клубе.

Дуэль Снейпа и Лили издалека напоминала… Ремус не знал, как это назвать. Ритуал? Танец? Диалог?

Их сектор, также укрытый прозрачным куполом, озарялся разноцветными искрами, они ходили друг вокруг друга кругами, и это не было похоже на дуэль, а напоминало… игру. Да, наверное, именно так. Словно они нарочно красовались, не пытающиеся прыгнуть выше головы, а наслаждающиеся процессом. Эти двое знали друг друга слишком давно и слишком хорошо, и с уверенностью можно было утверждать, что практикуются они в дуэльном искусстве далеко не впервые. Ремусу казалось, что, наблюдая за ними, он впадает в состояние транса, на него накладывается гипноз, и если это продлится ещё чуть-чуть, он с ума сойдёт…

Это закончилось. Снейп, наигравшись, остановился и отразил заклинание Эванс. Через мгновение палочка Лили уже оказалась в руке слизеринца. Ремус не видел их лиц, не слышал голосов. Но очень надеялся, что Эванс из-за поражения не расстроится, как Пит, не бросит, и когда-нибудь он ещё раз увидит, как скрестят палочки эти двое. Красиво сражались в зале многие, те же Джеймс и Сириус, но в этих его сокурсниках — странном, никем не понимаемом тандеме слизеринца и гриффиндорки, грубого и угрюмого Снейпа и сияющей добротой ко всем Эванс — было нечто уникальное.

— Пит, тебе просто нужно время, — наконец сказал Ремус. — И немного потрудиться. Хотя и это не залог результата. Я вот тоже… Ну, ты сам видел. Может, нам с тобой как-нибудь позаниматься вдвоём?

Питер сморщился в ответ на его предложение так, словно Ремус предложил ему не позаниматься несомненно интересными и полезными вещами в свободное время, а поухаживать за флоббер-червями. Впрочем, отказом он так и не ответил, и Ремус решил, что обязательно ещё к этому разговору вернётся. Как-нибудь в другой раз.

Отдохнув, Ремус поучавствовал ещё в трёх дуэлях — с каждым из своих друзей. Что примечательно, все три он проиграл. И даже не нарочно. На последней, с Питером, которого всё же удалось уговорить попробовать ещё раз, перед глазами уже темнело, настолько он был измотан, и ничего удивительного в том, что одно из жалящих он пропустил, а от неожиданной боли выронил палочку, не было. Питер, получив тысячу уверений в том, что ему совсем не поддавались, расцвёл такой улыбкой, что у Ремуса возникло глупое желание проигрывать ему почаще.

В спальню они добрались взмокшие и уставшие. Но довольные. Даже Джеймс, умудрившийся одолеть Сириуса в поединке, выглядел счастливым и, похоже, о неудачах на любовном фронте и не думал.

После второго за день похода в душ, на этот раз горячего, размягчающего, Ремус уже и думать не мог ни о чём, кроме сна. Но пришлось заставить мозг, вновь попавший под осаду — спасибо, ликантропия! — поработать ещё чуть чуть.

— Парни, — начал Бродяга самым серьёзным из доступных ему тонов. — Как мы через неделю выберемся из замка? Под мантией выйдем через парадные двери? Или пойдём через тайный ход, что…

— А зачем тебе через неделю выбираться из замка? — насторожившись, перебил его Ремус, приподнимаясь на локте.

— Как зачем? Мы же должны попасть под Гремучую иву, к тебе!

В спальне повисла тишина. Три пары глаз выжидательно уставились на него. Ремус судорожно сглотнул.

— Давай не будем торопить события, Сириус, — покачал головой он. — Пожалуйста.

— М-да… — протянул тот. — Уже второй раз за день мне отказывают. И что самое паршивое, одной и той же фразой! Вообще не дело. Теряю хватку! — Он резко сел в кровати и обернулся к Ремусу, ухмыльнувшись. — Но у меня есть план!

Через мгновение уже не шестнадцатилетний подросток, а большой чёрный кудрявый пёс спрыгнул на алый ковёр, грациозной, какой-то лисьей походкой проследовал к кровати Ремуса, нагло запрыгнул в изножье. И сел, устремив жалобный, просящий взор на хозяина постели.

Ремус смотрел на друга и думал, действительно ли тот верит, что он, как пятилетняя девочка, поведётся на милые глазки столь же милого пёсика. Особенно когда в этих самых глазах тускло, но явно поблёскивают знакомые искорки безумства.

— Нет, Сириус, — твёрдо возразил Ремус. — Ни в этом месяце, ни в следующем. Я не хочу. — На самом деле он хотел, хотел больше всего на свете, но страх был сильнее. Или просто он сам был трусом. — И даже не думай применять эту технику на Маккиннон.

Пес оскалился, коротко прорычал — у Ремуса на мгновение испуганно сжалось сердце, а где-то внутри расправило плечи странное желание второй его половины: зарычать самому, наброситься, порвать…

Прежде чем он успел хоть сколько-то в себе разобраться, Сириус, уже вновь ставший человеком, заговорил.

— Лунатик, мы три года трудились, — сказал он, а Ремус почему-то услышал за этим неприятное: «Я три года хотел увидеть тебя в волчьей ипостаси». — А теперь ты против. Но, более того, — Сириус ушёл от серьёзной темы, показывая Ремусу, что всё же принимает его нежелание, — ты лишил меня потрясающей возможности добиться сердца девушки моей мечты!

— Кажется, неделю назад это была Хорнби с Пуффендуя, — хмыкнул Джеймс.

— Нужно мыслить шире и не ограничиваться в своих мечтах, — хохотнул Сириус, принимая справедливое замечание. — И вообще, это скорее Сохатый пойдёт гарцевать перед Эванс!

— Никуда я не пойду! И вообще, достал уже говорить об Эванс!

— А что, это только твоя привилегия? — подвигал бровями Сириус.

Джеймс раздражённо запустил в друга подушкой и дернул балдахин. Его плохое настроение вернулось.

Питер последовал примеру Джеймса, напоследок робко попросив не шуметь утром. Сириус, как всегда бодрый, даже после нескольких пока не так просто дающихся в силу неопытности превращений, ещё сказал в их адрес пару острых шуток, получил в ответ пару проклятий на голову и тоже затих. Впрочем, он и во сне умудрялся оставаться шумным: то ворочался с боку на бок, то тихо постанывал, словно ему снились какие-то кошмары, то сонно хрюкал: сказывался насморк, ради лечения которого он наотрез отказался обращаться за бодроперцовым к мадам Помфри.

Ремус лежал в кровати и мысленно прокручивал события этого невозможно длинного и прекрасного, украденного у злой судьбы дня. Он не мог назвать себя оптимистом, но сегодня пытался им стать: гнал от себя мысли о тяготящих и его самого неудачах Джеймса, заставлял себя не думать о пристальном взгляде нового профессора и том, что этот взгляд ему сулит, отрешался от неприятных физических ощущений. Счастливые моменты были редкостью, сокровищем, и Ремус старался их ценить. Возможно, он и сумел бы вызвать патронуса. Если бы точно-точно знал, что свет из палочки разделится на три части, явив собой его друзей: пса, оленя и крысу. А не его самого — волка. Пусть надеяться на такое было наивно.

И всё-таки Ремус не мог понять этого даже после десятка разговоров с отцом: как его счастье могло олицетворяться его проклятием, его болью, страхом, годами неотвратимых страданий, уготованных ему судьбой?

Особенно когда у него были любящие родители. Когда у него были друзья, которые ради него сегодня совершили немыслимое — обманули саму магию. Весь мир.