Будущий сон (джен)

— Как именно действует клятва, которую повелители приносили Раканам? — Леонард влетел в комнату Енниоля, едва постучав, и это говорило о крайней степени взволнованности. — Я чувствовал, что в Надоре что-то неладно по пути в Олларию, когда Айрис Окделл была под арестом, и Ричард колебался. Потом это чувство утихло, а сейчас я снова как будто замечаю недобрый взгляд.

— Блистательные заняты тем, что делят трофеи, вместо того, чтобы исполнить свой долг, — с осуждением произнес старый гоган. — Сын моего отца предупреждал, но блистательные предпочли закрыть глаза и заткнуть уши. Не стоит теперь удивляться зловещим знамениям. Колодцы переполнены, и удерживать хрупкий баланс слишком долго невозможно.

— Дело не трофеях, а в Окделле, который разбрасывается клятвами не по делу, — раздраженно бросил Леонард. — Теперь, когда Фердинанд понимает, как действуют кровные клятвы, он может держать Рокэ в очень… неприятном положении, и противопоставить этому нам нечего. Да я и не хочу, если говорить откровенно. Меня устраивают действия короля, но не устраивает провалившийся под землю Надор только из-за того, что Окделл что-то пообещал, и Рокэ это вышло боком. И ведь отец предупреждал, что так и будет.

— Царственный Фердинанд не желает прозябать в тени сильных мира сего, — отозвался Енниоль. — Нареченный Леонардом может пытаться, но ему не по силам остановить Шар Судеб. Правители и их министры предполагают, что держат жизни в своих руках, но все решится в Гальтаре и только там.

— Фердинанд рискует раздразнить улей с пчелами, — Леонард тяжело вздохнул. — Окделл ни за что не станет мириться с нашим присутствием в Надоре и выкинет какую-нибудь глупость, а Рокэ не сможет оставаться в стороне. Если только… — он на миг замер, а потом все же закончил: — Если на Окделла не повлияет королева.

Енниоль удивленно поднял голову от трактата, что все это время изучал — библиотека графа Вильгельма весьма его заинтересовала.

— Зачем это царственной?

— Его Величество нуждается в верных людях на юге, — Леонард усмехнулся. — У Катарины остался не скомпрометировавший себя брат, с которым, если верить моему видению, так удачно свел знакомство Фридрих. Брат, связанный с Домом Ветра. Я смогу убедить Фердинанда отправить графа Ариго в родовые земли, что будет на руку и Катарине, и нам, и совсем не на руку Валмонам. А она убедит Окделла не вмешиваться в то, где он ни кошки не смыслит. Чем меньше он лезет в политику, тем меньше риска, что он как-то подставит Рокэ и нас вместе с ним. Лучше пусть посвящает сонеты своей даме сердца, — он помолчал и вдруг рассмеялся: — Если бы еще пару лет назад кто-то сказал мне, что нашими ближайшими союзниками вместо Колиньяров станут Ариго, за такое можно было бы и на дуэль вызвать. Бедный Ги, должно быть, в гробу переворачивается.

Прогулки с Мэллит вокруг озера стали прекрасной традицией, а еще они отлично подходили для встреч, которые лучше было бы не проводить в переполненном замке. С одной из них Леонард привез стопку писем, из которых выбрал два в качестве жеста доброй воли для королевы. Джулио Тамазини действительно умел добывать информацию, а Штанцлер собрал впечатляющий архив компрометирующих бумаг, и пожертвовать несколькими, чтобы засвидетельствовать лояльность, ничего Леонарду не стоило. Сложно понять, поверила ли в это Катарина, но письма забрала.

В Кадонэре королева чувствовала себя значительно лучше, чем в Олларии — первые тяжелые месяцы беременности остались позади, как и переживания, ставшие непосильной нагрузкой для ее слабого сердца. Во всяком случае, она больше не казалась бледной тенью самой себя, готовой вот-вот присоединиться к миру выходцев, а в покоях ее, по словам Мэллит, появился букет благоухающих белых лилий, которые никак невозможно было добыть в Северном Надоре в это время года. Енниоль ранее предупреждал, что ведьмы своенравны и живут, чтобы служить первородным, потому могут как забирать жизнь у врагов, так и продлевать ее достойным, восстанавливая силы и здоровье. Это Леонард мог подтвердить и на своем примере — от столичных мигреней не осталось и следа, да и запястье беспокоило значительно реже, чем могло бы, хотя он, с некоторых пор, и отдавал предпочтение левой руке при фехтовании. Неизвестно, была ли Катарина достойна, но она, определенно, была нужна, а значит, Леонарду снова пришлось спешно добывать украшение, способное пополнить коллекцию его невидимой помощницы.

Леонард и Мэллит намеренно провели скромную и тихую церемонию обручения до прибытия в замок герцога Ноймаринена и его свиты — пусть свадьба, как дань уважения отцу и принятым при дворе правилам, и должна будет стать пышным и торжественным событием, этого почти что семейного, если не считать королевской четы, вечера у них никто не отнимет. Достославный Енниоль, конечно, сетовал и жаловался на отсутствие в их распоряжении пристойной золотой ары, но в итоге согласился на найденный в лесу огромный плоский камень с вкраплениями перламутровых искорок кварца, над которым они обменялись клятвами. Мэллит была невероятно красива в одном из спешно переделанных бальных платьев графини Леонор в их фамильных цветах, Иоланта не могла дождаться танцев, Мария то и дело прикладывала к глазам платок, а на хитрую физиономию Арнольда Леонард лишний раз старался не смотреть — его шуточками брата было не смутить, чего нельзя было сказать о его невесте.

Последовавший за заключением обязательств ужин был так хорош, что невозможно было поверить, будто он происходит при новом дворе короля Талига, настолько он отличался ото всех званых вечеров, что Леонарду приходилось посещать до сих пор. Король был весел, расточал комплименты направо и налево и весьма походил на себя прежнего, только вырвавшегося из-под контроля кардинала и министров, зато королева явно сменила амплуа и убрала с лица гримасу безграничного страдания, вместо этого с живостью наблюдая за всеми и каждым вокруг. Гоганские традиции мешались с талигскими, Енниоль, переоблачившийся в традиционный наряд с неподшитым краем и ставший от того еще больше похожим на своего загадочного брата, даже отступил от своей вечной таинственности и сдержанно разъяснил гостям смысл проведенного им ритуала, а Фердинанд неожиданно пожелал, чтобы он, сразу же по прибытию тессория, побеседовал с тем о возможностях торговли. Леонард понимающе усмехнулся: теперь и Енниоль сможет на собственном опыте узнать, как тяжело думать о Гальтаре, скверне и оставленной позади Олларии, когда жизнь вдруг начинает выглядеть не просто нормальной, но именно такой, к какой ты всегда стремился.

Гоганы оказались очень музыкальным народом. Господин Жером, продолживший исполнять обязанности королевского лекаря, принес на пир музыкальный инструмент, который никто из них не видел раньше. Назывался он «орвинта», издавал тонкий плачущий звук и использовался как в религиозных песнопениях, так и на праздниках, когда требовалось добавить ноту торжественности. Что и он пожелал продемонстрировать тут же, спев длинную и завораживающую песню, чтобы церемония обручения внучки Ракелли запомнилась им навсегда.

Бывший аптекарь, в котором прежде было трудно заподозрить музыкальный талант, закончил песню, перебирая отдельные аккорды на своем пронзительном и странном инструменте. Аплодисменты раздались не сразу: кто-то пребывал в задумчивости, кто-то ожидал продолжения, а Леонард в очередной раз пожалел, что слишком плохо знает язык, чтобы уловить даже примерное значение, и, словно подслушав его мысли, король поинтересовался:

— О чем эта песня, господин Жером? Мы нечасто слышим столь прекрасную музыку.

— Это песня о достославном из достославных, жившем во времена Великого Излома, — пояснил аптекарь. — Раз в шестнадцать лет, в шестнадцатую ночь луны, глава общины возносит молитву за её благополучие. Лишь немногим Кабиох дарует эту честь дважды в жизни — многие не удостаиваются и одного раза. В эту ночь правнуки Кабиоховы не покидают чертога ары, не уединяются с женами, не поют и не играют, чтобы не вызвать гнев ущербной луны.

Достославный из достославных предчувствовал, что эта молитва станет его последней, и молил Кабиоха дать сил исполнить её безупречно. И тут в комнату вошёл его маленький правнук, умоляя сыграть на орвинте. Старец пытался напомнить о древнем запрете, но ребёнок плакал, и тогда он всё-таки взял орвинту и сыграл небольшую мелодию. Малыш успокоился и убежал, а достославный вознёс молитву и сказал: «Прости за нарушение обычая — но что не сделает отец, когда плачет его дитя? Ты ведь Отец всему миру; как же можешь смотреть на слёзы своих детей и не ниспослать Избавление?»

Говорят, эта песнь и эта молитва оказались столь угодны Кабиоху, что были отменены уже вынесённые им суровые приговоры.

— Какая красивая история, — король выглядел впечатленным. — А как звали этого достославного из достославных?

— Мы не произносим имен и не сохраняем их в песнях или поэзии, описывая человека через его определяющие качества, — ответил господин Жерар. — Достославным из достославных мог или может быть любой старейшина правнуков Кабиоховых, кому достанет сил и веры на такую молитву.

Леонард заинтересованно покосился на Енниоля, который за все это время не проронил ни слова и старательно отводил глаза, и подумал, что догадывается об истинной личности героя песни, но не станет нарушать его волю, разглашая тайну.

А на следующий день Эммануилсберг заполнился придворными, большую часть которых Леонард предпочел бы больше никогда не встречать, начиная с бывшего регента. Ноймаринен выглядел удивленным самим фактом, что король вообще находится здесь, жив-здоров и даже довольно деятелен, а еще больше тем, что и Манрики к текущему положению дел как-то причастны. В глубине души Леонард подозревал, что Ноймаринен никогда всерьез не рассчитывал на успех его миссии, а в Олларию отослал, чтобы не самым изящным образом избавиться, ведь формально держать его под арестом было не за что, а места в действующей армии для него не было никогда. Теперь, когда расчеты Ноймаринена не оправдались, он смотрел на него, как на ресурс неожиданно полезный, но вместе с тем непредсказуемый, а главное — среди его спутников Леонард безошибочно выцепил взглядом ярко-рыжую шевелюру Фридриха, а следом за ним увидел отца. Впрочем, добраться до них прежде Иолли ему так и не удалось.

Королева предсказуемо изобразила обморок при встрече с детьми, которых, по собственным же словам, едва знала, сам король был так же добродушен и любезен, как и в былые времена, но глаза его смотрели иначе, и Леонард уже имел некоторое представление о том, что за мысли кроются в его голове. Новости, что принесли с собой новоприбывшие, могли бы стать шокирующими, не будь у Леонарда его видений: мориски, и в самом деле, совершили опустошительный набег на Агарис, казнив всех магнусов конклава, за исключением одного, в Олларии успешно прошел контрпереворот, и Альдо был арестован, ожидая королевского правосудия, а Алва устремился в расположение Южной армии, оставив столицу на попечении Робера Эпинэ. Король пожелал немедленно услышать детальный отчет Ноймаринена о текущей кампании на севере, а Леонард, наконец, смог обнять свою семью, что тоже выглядело довольно странно: отец крайне редко проявлял свои чувства при посторонних.

— Лет двадцать я только и слышал о твоей мечте навсегда уехать из Олларии и жить здесь, — с кривой усмешкой заметил тессорий. — Что сказать, ты умеешь настоять на своем.

— О вас с Арнольдом ходят слухи один невероятнее другого, — подхватил Фридрих. — Что вы чуть ли не в одиночку вытащили короля из Багерлее из-под самого носа Альдо Ракана, что в Олларии свирепствует чума и Его Величество решил перенести столицу, что королева ждет ребенка, и вы будто бы спасли ей жизнь…

— Ну тогда ловите еще один слух, поинтереснее, — усмехнулся Леонард. — Я женюсь. На гоганни. Король вчера оказал нам честь присутствовать на нашей помолвке.

Выражение лица отца следовало запечатлеть на полотне, чтобы пересматривать в минуты душевного смятения; раньше оно бы вызвало у Леонарда бессильный ужас, сейчас лишь какое-то беззаботное веселье.

— Ты сам подал мне эту идею, помнишь? — широко улыбнулся он. — Я решил действовать, пока ты не передумал. Мэллит вам очень понравится.

— Так это Мэллит из твоих видений? — Леопольд напоминал рыбу, выброшенную на берег. — Значит, они все-таки правдивы, и мы не сошли с ума…

— Сходить с ума — время неподходящее, — возразил Леонард. — Его Величество хочет, чтобы мы превратили Надор во что-то достойное новой столицы, и именно тебе предстоит общаться с Мирабеллой. Уверен, что не хочешь обратно к Ноймариненам?

— Ноймаринены подождут, — тессорий торжествующе улыбнулся. — В первую очередь я хочу познакомиться с будущей невесткой.

Отец умел быть любезным и обходительным, если того желал, так что тревоги Мэллит, к вящей радости Леонарда, оказались напрасными, хотя он не сомневался, что как только суматоха первой встречи уляжется, девушку ждут самые подробные расспросы о ее родственниках по всем Золотым Землям и роду их занятий. Гоганская община, судя по донесениям с юга, захват города пережила относительно благополучно — гнев морисков был направлен, главным образом на церковников, что доставило Леонарду немалое мстительное удовольствие, — а значит, у Мэллит еще оставался шанс встретиться с уцелевшей частью семейства, и отец не был бы собой, если бы не нашел способ использовать эти связи в своих интересах. Впрочем, пока что Мэллит доставила немалую радость встреча с Абириолем — маленький гоган приехал вместе с остальными и сейчас что-то оживленно рассказывал девушке на своем языке.

— Здесь Штанцлер, — быстро шепнул Леонард, отводя отца в сторону. — У него было кое-что на Ариго. Теперь это кое-что у меня. И мы вроде как на одной стороне с королевой. На сегодняшний день.

— Лишним это не будет, — внимательно посмотрел на него отец. — А что с Второй резервной армией? Я слышал, большая часть гарнизонов перешла обратно на сторону Олларов?

— Это обошлось недешево, — Леонард поморщился, вспоминать об обстоятельствах, при которых это произошло, до сих пор не хотелось. — Король дает неплохое приданое Анне-Ренате. Арнольд расстроится, если ты его не поддержишь.

— Что же, остается надеяться, что дети у них получатся достойнее, чем безвременно почивший отпрыск Жоана-Эразма, — вздохнул Леопольд. — А я уж было подумал, что мы навсегда избавились от Колиньяров… Кстати, он после твоего отъезда вдруг изменил показания. Перестал обвинять нас во всех смертных грехах, как раньше.

— Встречи с выходцами даром не проходят, — Леонард покачал головой. — Я видел Циллу еще несколько раз, в Олларии. Вероятно, с городом в ближайшее время будет покончено. Как и со всеми, кто там останется. Как ни крути, лучший исход для нас. Ты ведь знал, что произошло с графом Танкредом Манриком.

— Я бы не радовался раньше времени, — не согласился отец. — Неуправляемая толпа рано или поздно организуется и на месте сидеть не будет. А за ними подтянутся и другие. Хуже того, что сейчас происходит на границах, может быть только гражданская война.

— А вот сейчас ты говоришь, как Енниоль, — мрачно подытожил Леонард. — И кому-то придется заняться этими гальтарскими ритуалами, хотя решить это может только Алва.

— Я предполагал, что ты отправишься следом за ним, — отец приобнял его за плечи. — Приятно видеть, что мне все же удалось воспитать в тебе ответственность.

Король пригласил тессория для беседы за закрытыми дверями, а Леонард воспользовался создавшимся свободным временем для того, чтобы перехватить Фридриха. Хотя брат, по очевидным причинам, куда больше хотел бы провести свободное время с женой и детьми, некоторые вопросы не требовали отлагательств.

— Не хватает только Константина, — Фридрих без своего привычного безупречного мундира выглядел как-то по-домашнему, но в нынешнем положении генерал-церемониймейстер Фердинанду не требовался, а о подходящей должности для старшего брата Леонард, к своему стыду, поговорить просто забыл. — Он сейчас в Торке, да оно и к лучшему. В последнее время в армии безопаснее, чем в тылу.

— Закончит службу и найдет здесь совсем новый Талиг, — Леонард усмехнулся. — Ты мне снился пару раз, когда я был в Олларии. Это правда, что вы нашли общий язык с Ариго?

— Удивительнее, что нашли вы, — ехидно ответил Фридрих. — Жермон не похож ни на королеву, ни на братьев. Отцу он напомнил покойного графа, ты его должен немного помнить.

— Это все, что ты можешь о нем сказать? — пристально воззрился на него Леонард, и Фридрих немного смутился.

— Все, если не переходить от фактов к догадкам. Ты знаешь, я никогда не верил во всю эту поросшую плесенью чепуху об Анаксии и потомках богов.

— Но Абириоль думает иначе, — скорее утверждал, чем спрашивал Леонард. — И если он прав, у нас нашелся недостающий Повелитель.

— Ариго — прекрасный генерал и неплохой человек, особенно в сравнении с остальным своим семейством, — подтвердил Фридрих. — Но я не знаю, как с первого взгляда узнать Повелителя. Окделл — тоже Повелитель, но ничем особенным себя не зарекомендовал.

— Окделл нуждается в том, чтобы кто-то постоянно говорил ему, что делать, — задумчиво проговорил Леонард. — Рокэ это удавалось. Там, в Олларии, еще кардиналу Левию. Вообще-то из нашего заговора бы ничего не получилось без Его Высокопреосвященства. Не знаю, что он будет делать теперь, после казни конклава, но из города его надо вытащить, и чем скорее, тем лучше. Так ведь он не уйдет, пока остается хотя бы один горожанин, с кем еще не все потеряно…

— Ты и эсператистский кардинал, только подумать, — Фридрих рассмеялся. — Изысканная насмешка над фамильным девизом. «Славлю Создателя и Государя», вот только Создатель не Создатель, и Государь не тот, что все считают…

— Что-то мне подсказывает, Эммануила Манрика выбор подходящего девиза очень развлек, — ухмыльнулся Леонард. — Кстати, кардинал считает, что из тебя получится отличный будущий тессорий, так что я буду советовать королю пересмотреть твое место при дворе, уж не обессудь.

Фридрих возмущенно вздернул подбородок, то ли озадаченный столь неожиданным предположением, то ли оскорбленный покровительственным тоном со стороны брата, с которым они вечно спорили под насмешки Арнольда и вящее неудовольствие отца.

Прислуги в замке катастрофически не хватало, и Леонарду пришлось срочно отдавать дополнительные распоряжения управляющему, потом выслушивать жалобы Марии на то, что еще несколько пиров, подобных готовящемуся, и они столкнутся с нехваткой провизии, потом принимать доклад Тамазини, доставившего Штанцлера в расположенный неподалеку домик, где с ним удобно будет побеседовать отцу. К тому моменту, как Леонард смог избавиться от требующих от него каких-то решений слуг, гостей и родственников, он мечтал лишь о том, чтобы уронить голову на подушку и проспать не меньше суток — но недостойно было бы не уделить времени своей прекрасной невесте, не навестить Абириоля, а сразу после пира отец хотел отправиться на допрос, и это следовало устроить незаметно для остальных. И, конечно же, королева интуитивно чувствовала, когда максимально неуместно будет появиться со своими проблемами.

— Его Величество давно разговаривал с вами? — Катарина выглядела прекрасно, хоть и стремилась казаться больной, и Леонард снова задался вопросом о том, чего ожидать от пребывающей в замке ведьмы и что та попросит за свои благодеяния. — Я имею в виду, не о делах?

— А о чем? — Леонарда все раздражало, и эта женщина — в первых рядах; после всего пережитого соблюдать субординацию было довольно сложно, особенно в те моменты, когда хотелось просто развернуться и уйти. — О сонетах, о дамах, о грядущем сезоне охоты?

— Фердинанд очень холоден ко мне, — Катарина не поддалась на его издевку. — Он не был таким до Багерлее. С тех пор, как мы здесь, он ни разу не навещал меня.

— Сожалею, — Леонард закатил глаза. — Но ничем помочь не могу. Насколько я понял от Его Высокопреосвященства, Альдо Ракан не слишком церемонился с узниками, особенно когда в его планах еще был суд над Рокэ. Методы, которыми он добывал нужные показания, вряд ли пришлись по душе Его Величеству. К тому же, сейчас у него много дел. Дайте ему время.

— Я видела его прогуливающимся с Айрис Окделл, — голосом Катарины можно было резать сталь. — Дважды.

— Он собирается устроить ее брак, — пожал плечами Леонард. — Мне казалось, вы сами говорили о том, что жители Надора обездолены и несчастны. Вот король и помогает, как может. Вы же не опуститесь до ревности к фрейлинам, Ваше Величество?

— Я уже не знаю, чего ожидать, граф, — Катарина накинула на плечи голубой шарф с черной бахромой. — Когда-то мне казалось, что моя жизнь ужасна, а у меня нет ни единого друга в столице, только Штанцлер, который в любую минуту может погубить меня и всю мою семью. Теперь мне кажется, что я совсем не понимаю своего супруга. Фердинанд, которого я знала, хотел чего угодно, только не заниматься политикой. Вы обратили внимание, как он поручил принцессу Георгию заботам виконтессы Эммануилсберг? Он даже не позволил ей присутствовать во время своего разговора с Рудольфом.

— Как раз это должно вас радовать, — парировал Леонард. — Вы уже написали вашему брату?

— Он получит письмо очень скоро, — королева кивнула. — Если бы вы знали, как я устала. Этот ребенок дается мне тяжелее прочих, и мне страшно, что я приведу его в такой безумный мир. Когда был жив Сильвестр, я опасалась отравления, а какой удар мне могут нанести сейчас? Когда-то ваш отец и герцог Колиньяр почти смогли убедить Фердинанда в том, что я виновна в многочисленных изменах. Ему достаточно лишь вспомнить…

Леонард подумал о том, что измены Катарины — последнее, что сейчас занимает короля, желающего лишь приструнить непокорных вассалов и вновь заполнить казну, но разубеждать ее не стал — сомневающаяся королева не плела интриги против него и его семьи и внимательно прислушивалась к советам. А вот ее наблюдение насчет герцогини Окделл заслуживало более детального рассмотрения — Катарина любила свою преданную фрейлину и вряд ли стала бы подозревать ее на пустом месте. Планировал ли Фердинанд обзавестись новой королевой или всего лишь фавориткой, оба варианта были плохи и сулили множество проблем.

Увидеться с Мэллит удалось только за ужином. Отец уже полностью оправился от тягот путешествия, а разговором с Фердинандом был явно доволен — Леонард мог буквально видеть расчеты, так и написанные на его лице. Принцесса Георгия, рассчитывавшая убедить брата перебраться в их замок, желаемого не добилась и теперь даже не трудилась скрывать неудовольствия. Зато Арнольд успел перед ужином поговорить с королем о Левии, но определенного ответа так и не получил. Похоже, Фердинанда сейчас куда больше занимало будущее олларианской церкви и грядущее прибытие Бонифация из Варасты.

— Что Мэллит скажет о жизни при дворе? — спросил Леонард с некоторым волнением. — Это только начало, своего рода репетиция, эти гости уедут, прибудут новые.

— Мэллит вспоминает дом своего отца и таверну, — с присущей ей непосредственностью ответила гоганни. — Там не было таких роскошных гостей, но тоже ни на минуту не наступала тишина. Мэллит сможет быть здесь счастлива.

— Тогда будет счастлив и Леонард, — мягко улыбнулся он. Ради таких коротких мгновений стоило пережить все, что происходило между ними в этот безумный год — однако именно сейчас, словно из ниоткуда, в ушах раздался шелестящий и такой знакомый шепот ведьмы:

— Твой предок знал, что этот мир умирает. Ты тоже это знаешь, и иллюзии не помогут тебе спрятаться. Цена Зверя — жизнь, а цена зову — смерть…

Он встряхнул головой, сам не зная, были ли то реальные слова или отголоски воспоминаний, но увидел, что и побледневшая Мэллит до боли сжимает его руку.

— Мэллит постоянно слышит этот голос, — тихо проговорила она. — Леонард знает, что мы должны идти в Гальтару и встретиться с тем, что ждет нас там.

— Леонард знает, — отозвался он и поцеловал кончики ее пальцев. — Мы отправимся туда. Длинным путем.

В условленное время они с отцом сели на оседланных коней и направились в сторону деревни. Джулио уже ждал их и предупредил, что пленник пребывает в крайне скверном расположении духа с тех самых пор, как был посвящен в некоторые изменения, что произошло в Талиге, совсем недолго снова побывшем Талигойей.

Штанцлер смотрел исподлобья, словно загнанная в угол крыса — возможно, правильнее было бы просто избавиться от негодяя, причинившего столько бед, но отец желал в последний раз посмотреть в глаза человеку, руками которого Алиса Дриксенская устроила изгнание графа Вильгельма, и который так и не смог оставить в прошлом эту давнюю вражду.

— Я был прав, когда говорил, что у вашей семьи чести нет, — сквозь зубы процедил бывший кансильер. — А вот ваши дети вас превзошли, Леопольд.

— Лучшие слова, которые только может услышать отец, — парировал Леопольд, но Штанцлер не растерял высокомерия.

— Благодарите за это Алву, ведь это у него ваш сын научился убивать и играть чужими жизнями ради забавы.

— Не скромничайте, Август, вы тоже были прекрасным учителем, — прищурился Леопольд. — С тех самых пор, как принялись отравлять жизнь еще моего отца.

— Ее Величество Алиса была слишком великодушной, — оскалился Штанцлер. — Манриков следовало казнить, а не отправлять в изгнание.

Отец меланхолично пожал плечами.

— Я бы мог положить на стол Фердинанда доказательства, от которых головы с плеч полетят, как листья с деревьев осенью, но зачем мне мутить воду на Изломе? Сегодня умрете только вы. И никто не осудит гвардейца, застрелившего графа Штанцлера, пробравшегося в Надор, чтобы поджечь его так же, как ранее Эпинэ.

— Вам не удастся заполучить Надор, Манрик, — злобно прищурился бывший кансильер. — Мирабелла этого не допустит. Сын Эгмонта Окделла не допустит. Этого не допустит даже Алва. Ваш сын устраивает его только до тех пор, пока слепо копирует, но стоит ему показать характер, как вы увидите истинное лицо Рокэ Алвы.

— Ваши занимательные теории мы, пожалуй, отложим для другого разговора, — отец лениво поднял руку. — Ах да, его ведь не будет. Ну так значит потешите любопытство закатных кошек. Я хотел взглянуть на вас, Август, чтобы сказать, что Вильгельм Манрик вас все-таки переиграл, пусть и посмертно. Дело Раканов мертво, ваши сторонники отреклись от вас или погибли, семьи и наследников у вас нет, даже мальчишка Окделл, на которого вы ставили, вместо того, чтобы вытащить вас из Багерлее, умчался куда-то вместе с Алвой. Благосклонность королевы Алисы стоила того?

— Вы глупец, если считаете себя победителем, Леопольд, — Штанцлер ядовито рассмеялся. — Вы даже не представляете, с чем связались. Вы думаете, от этого можно убежать, спрятаться, отпраздновав победу, но Шар Судеб уже не остановить…

Леонард вздрогнул. О Шаре Судеб он привык слышать от гоганов, от Левия, оказавшегося последователем и руководителем тайного ордена, но подобные слова из уст Штанцлера откровенно пугали и интриговали.

— Что вы собирались сделать, может, поделитесь напоследок? — с наигранным безразличием осведомился он. — Талиг дал вам все. При Фердинанде вы занимали положение, до которого никогда бы не дослужились в Дриксен. В чем был смысл?

— Собирался? — Штанцлер недоуменно изогнул бровь, будто Леонард сейчас озвучил необычайную глупость. — Право, вы меня удивляете, молодой человек. Я не собираюсь. Я все уже сделал.

— Так, — Леопольд предупредительно сжал локоть сына. — И что бы это должно значить, граф?

— Вы ведь так проницательны и умны, — кажется ли это Леонарду, или где-то за спиной он слышит мышиный писк. — Неужели сами не догадаетесь?

Был ли это намеренный план Штанцлера подороже продать свою жизнь и оставить их с неразрешенными загадками или удачная импровизация, но решено было не отправлять его на свидание с Леворуким именно в эту ночь. Леонард уже не был уверен, что Штанцлер ничего не знал о ритуале истинников — в конце концов, он сам был эсператистом и вполне мог попасть под влияние ордена, как много позже это произошло с тем же Люра. Разобраться мог бы Левий — но он пока что был далеко, к тому же, период, определенный его гороскопом, как чрезвычайно неудачный и даже смертельно опасный, стремительно приближался.

Фердинанд предупреждения Леонарда воспринял довольно серьезно: ко всем, кто так или иначе участвовал в их плане побега, и в первую очередь — к кардиналу, — король относился с подлинной благодарностью. В то же время, он считал рискованным отправлять посыльных в Олларию, справедливо полагая, что влияние скверны может передаваться от человека к человеку, и Рокэ был совершенно прав, выставив заставы возле Колец Эрнани. Леонард, не долго думая, предложил свою кандидатуру — и предсказуемо получил отказ.

— Мы уже ясно дали понять, что хотим видеть вас в Надоре, граф, — бескомпромиссно заявил король. — Рудольф сообщил нам о разговоре, который состоялся у него с маршалом Савиньяком. Ваши истории о выходцах получили подтверждение, но мы недооценили опасность, исходящую от них. Я не могу рисковать верными людьми, когда само существование государства под угрозой.

— Нынешняя Королева Холода — маленькая девочка, с которой у нас сложились, если можно так выразиться, приятельские отношения, — напомнил Леонард. — Я уверен, что она позволит мне беспрепятственно покинуть Олларию.

— Ваша уверенность восхищает, граф, — король поджал губы. — Но наш ответ остается неизменным. Его Высокопреосвященство умеет о себе позаботиться, но там, в Олларии, все еще находятся наши подданные, и я предпочитаю, чтобы обеспечением порядке занимался именно кардинал Левий. Вы же не думаете, что власть действительно в руках Робера Эпинэ, что бы ему ни пообещал Рокэ?

Леонард поклонился, внутренне кипя от с трудом сдерживаемого гнева. Откровенничать с Фердинандом о сути гальтарских ритуалов было бы безумием — теперь о происхождении Рокэ и заикаться было опасно, а три из четырех Повелителей в одну ночь превратились в опальных герцогов. Леонарду пришлось проявить большую изобретательность, представив Енниоля как радетеля за судьбу королевства, раскрывшего им планы истинников и своих неблагонадежных собратьев, переведя вину на покойного Варимиоля, которому в Закате от этого уже не жарко и не холодно, но существовали пределы того, как много лжи допустимо скормить королю.

— Мы вскоре намереваемся встретиться с братом нашим Хайнрихом, — вдруг, между делом, обронил король. — Рудольф посвятил меня в подробности мирного договора, что был заключен между Талигом и Гаунау… Граф Манрик, что вы думаете о Лионеле Савиньяке?

Если бы такой вопрос был задан Леонарду какие-то пару-тройку лет назад, он бы за словом в карман не полез: хотя их семьи объединяли крепкие узы, включая даже кровное родство, было время, когда Леонард графа, как, впрочем, и его несколько менее раздражающего брата, искренне ненавидел. Эмиль попортил ему немало крови в Тронко, несколько успокоившись в продолжение войны, а вот с Лионелем дело всегда обстояло несколько сложнее. Леонард бы не удивился, если бы однажды все закончилось последней для него дуэлью — но вместо этого была их с Окделлом нелепая мистерия перед покойным кардиналом, Лионель из врага вдруг превратился в секунданта, затем, ненадолго, в напарника по расследованию — а потом исчез, оставив больше вопросов, чем ответов, а вдобавок — письма его матери. Графиня Савиньяк должна была приехать ближе к предполагаемым родам королевы — традиция, смысла которой Леонард не понимал, учитывая, что замок и без того был полон имеющими представление об уходе за младенцем дамами разных возрастов и сословий. Лионеля он рассчитывал не встретить еще очень долго, но Фердинанд и тут решил по-своему.

— Ваше Величество не могли бы уточнить вопрос? — Леонард попытался изобразить глуповатого, но исполнительного придворного. — Маршал Савиньяк — талантливый военный, было бы удивительно обратное с его фамилией, и преданный слуга Вашего Величества, насколько я могу судить.

— Рудольф довел до нашего сведения показания Жоана-Эразма Колиньяра, — глаза короля опасно сощурились. — Любопытно, что он больше не пытается отрицать сговор с покойным Квентином Дораком и указания, полученные от него. Указания, о которых было решено не сообщать вашему отцу, и теперь мы понимаем причины. Имя маршала Савиньяка прозвучало не в самом выгодном свете.

— Колиньяр предвзят, и это не в новинку, — пожал плечами Леонард. — Раньше он точно так же обвинял во всем отца.

— Больше всего на свете, граф Манрик, мы ненавидим ложь, — со значением произнес король. — Колиньяр — лжец, и мы понимали это, приговаривая его к изгнанию в родовые земли. Но еще большим лжецом, как мы сумели выяснить, был Квентин Дорак, получивший от нас неограниченные полномочия и направивший их против нас. Сложив факты воедино, мы не можем больше отрицать, что планом кардинала было свержение правящего дома Олларов.

Даже намеренно Леонарду бы не удалось лучше изобразить удивление. Отец, конечно, предполагал нечто подобное, в то время им всюду мерещился заговор, хотя они умудрились просмотреть его у себя под самым носом, но все же до последнего не хотелось верить в злонамеренность Сильвестра.

— Его Высокопреосвященство был патриотом Талига, — осторожно заметил Леонард. — Разве не поэтому Ваше Величество так высоко ценили его советы?

— Очевидно, господин Дорак, — король намеренно опускал духовный сан усопшего, — больше не считал династию Олларов благом для королевства, патриотом которого он являлся. Мы имеем неопровержимые доказательства того, что он хотел бы видеть на троне Рокэ Алву, и об этом были осведомлены как Колиньяр, так и Савиньяк.

А вот это уже было любопытной новостью, однако, как бы соблазнительно не выглядела возможность утопить Савиньяка, подбросив королю побольше пищи для размышлений, — маршал был нужен, не на севере, конечно, но на юге, где он бы стал крайне уместным противовесом растущему влиянию Валмонов.

— Не могу поверить в такое, — уверенно заявил Леонард. — Рокэ никогда бы не согласился, а Савиньяк не сделал бы такое за его спиной. Ради чего?

— Ради того, чтобы Дорак мог спокойно умереть, зная, что оставил Талиг в надежных руках, вероятно? — неприязненно, но в то же время крайне расстроенно заявил король. — Так или иначе, мы не можем быть уверены в том, что маршал предан нам до конца и не действует в собственных интересах, либо не следует указаниям, полученным еще от Дорака. Вот почему мы хотим убедиться в том, что договор с Гаунау не принесет нам неприятных сюрпризов. Савиньяк, как нам донесли, даже поклялся Хайнриху кровью в том, что условия будут нерушимы. Мы полагаем, что маршал Талига не может клясться кровью кому-либо, кроме своего короля, не так ли?

Собственно, дальше можно было уже не слушать. Пока Леонард подозревал во всех смертных грехах ненадежного Окделла, отличиться необдуманными клятвами решил Савиньяк. Утешало, конечно, что земли его лежали довольно далеко от Надора, но вкупе с предупреждениями Енниоля, намеками Штанцлера и собственным шестым чувством, которое сейчас буквально вопило об опасности, Леонард начинал всерьез подозревать, что исполнить просьбу выходцев не расплескать пресловутые колодцы, будет крайне затруднительно.