Аргайл-энд-Бьют в чернилах (джен)

В феврале 1996 года Этельрик Эйвери впервые в жизни завел подобие дневника.

Он всегда знал за собой повышенный «коэффициент мебельности»: этот шуточный термин использовался в разведке для оценки доппельгангеров, качества маскировки и материалов для Оборотного: насколько хорошо человек сливается с толпой, группой или местностью, смогут ли события при нем развиваться естественным образом — проще говоря, будут ли человека воспринимать как мебель.

Рик начал записывать в пустой потрепанный гроссбух всё, что слышал и видел, когда понял, что уже не знает, куда девать глаза и уши — и с кем поговорить об этом, чтобы не сделать хуже, совершенно не представляет.

* * *

Рик не ждал чудес, когда от Лорда поступил приказ подготовить побег из Азкабана десяти осужденных на пожизненное Пожирателей Смерти.

Альфред считал, что сын слишком серьезно подошел к задаче собрать подборку газет и журналов за четырнадцать лет. Эйдан все еще был под глубоким впечатлением от неудовольствия возрожденного Лорда и полагал, что кузен — тоже. Но на самом деле Рик просто готовился к худшему — он, в отличие от них, бывал в Азкабане («так уж вышло», — ответил бы он любому, кто поинтересуется, улыбнулся бы и пожал плечами).

Он не спускался с верхних уровней и провел там едва ли полдня, но ему хватило. Всю следующую неделю он мерз, хотя осень была теплая, и вскакивал ночью, едва задремав: ему снились крики из пыточных Ставки, висящие на столбах тела на фоне горящих домов, плюшевый нюхлер на залитом кровью полу — и что его, Рика, всё-таки посадили «на срок от одного года до десяти лет», как тех рядовых и сочувствующих, кому не помогли взятки, юристы и письма нужным людям.

Рик шел варить себе очередную кружку горячего шоколада и думал о том, что из этого места невозможно выйти здоровым и нормальным, как уже подбитое и гниющее яблоко не может стать целым — можно только остановить процесс распада, но... Что осталось от тех, кого посадили двенадцать лет назад? Сколько останется к тому моменту, когда (если) Лорд действительно вернется или по стране каким-то чудом прокатится массовая амнистия? Есть ли там еще, кого спасать?

Поэтому когда Этельрик увидел их — он вздохнул с облегчением и продолжал радоваться там, где другие вздрагивали от ужаса, отвращения или жалости.

Родольфус ослеп на один глаз, Джагсон то и дело хватается за сердце, а Майкл не может есть ничего, кроме протертого супа? Спасибо, что они вообще вышли оттуда на своих ногах и не безнадежно покалеченными!

Трэверс сперва пытается корректировать курс лечения от нанятого целителя, а потом понимает, что сам половину забыл, и надолго садится за справочники; Руквуд пытается что-то чертить и в сердцах бросает, что мозг совершенно заржавел за эти годы, а Долохов уже перечитал всю подборку Рика, но по привычке называет Российскую Федерацию Советским Союзом? Удивительно, что после четырнадцати лет непрерывной ментальной мясорубки они вообще столько всего помнят и так быстро пытаются «вернуться в строй».

Беллатрикс разговаривает только с теми, кто тоже был в Азкабане, а с остальными общается исключительно взглядом и жестами: кивнуть, отмахнуться, показать «оставь тут»? Рабастан ведет себя так, будто получил по голове Конфундусом и пытается вспомнить, на каком он свете? И вообще эти десять человек будто так и остались вместе за отделяющей их от всего мира ледяной стеной? Ничего страшного, времени прошло всего ничего, сейчас освоятся — и постепенно оттают…

Оттаивать все начали — какая ирония — к весне.

* * *

Рик начал вести подобие дневника, когда понял, что представлял это по-другому.

Он представлял «оттаять» как хрестоматийную весну: капель, теплые солнечные лучи, первую траву и подснежники — хрупкие, прекрасные, поразительно жизнестойкие цветы. Когда вновь возвращается способность улыбаться, когда шутки вновь смешны, а разговоры — легки. Тепло прикосновений — обретающий реальность под пальцами мир, объятия и рукопожатия, вновь разделенная с кем-то постель. Настоящее, в котором можно жить, а не выживать, и будущее, в которое стоит верить и бороться за него. И прочее, что обычно случается в книгах, которые Рик считал безнадежно романтичными, но что в семнадцать, что в сорок так и не смог перестать читать.

Но то, что оттаивало весной 1996 года в Малфой Мэноре, меньше всего напоминало цветы — а вот другие «подснежники», которые по весне выкапывает аврорат…

* * *

Рик еще понял, когда Долохов, Мальсибер и Джагсон в феврале отправились в Лютный переулок с вполне конкретной целью — и первые двое потом страдали от жесточайшего, неприглядного похмелья, а третий был мрачен и никак не мог вспомнить, «попал Авадой в ту девицу или нет». Всякое бывает и всякое случается, особенно когда «дорвешься» до того, что долго было недоступно — это Этельрик полностью понимал. И что эти трое не запомнили, кто именно из боевиков их опохмелял, был даже рад: работать еще вместе, неловко, всё-таки.

* * *

Он уже не помнил, что ему понадобилось в апреле на подвальном этаже Мэнора — но сто раз пожалел, что не отложил вопрос на завтра: в тот день как раз изловили и доставили в Ставку кого-то из рядовых разведчиков, который в восемьдесят втором не выдержал допросов и сдал свою группу.

Рик проходил мимо приоткрытой двери кладовой, переоборудованной в пыточную — и сперва почувствовал запах крови и паленого мяса, потом различил в потоке совершенно нечеловеческих звуков немелодичный напев — какая-то немецкая шанти — а потом дверь распахнулась:

— Если ты с нами, ты честный капер — значит, есть у тебя борода… и совесть, да, и своих ты не сдаешь… Тьфу, я и забыл, какая выходит грязища — но как же освежает-то, а… — Родольфус, растрепанный и забрызганный кровью с ног и до головы, сунул в карман кожаного фартука шипастые щипцы, стянул обтекающие какой-то дрянью перчатки и достал пачку сигарет. — Эй, парень! Да, ты, я тут больше никого и не вижу. Дай прикурить, если руки чистые. И позови мне сюда Джагсона — скажи, что всё уже почти кончено, но если он хочет задать пару вопросов, пока эта плесень еще способна отвечать… А, это ты, Рики.

После побега Родольфус выглядел инферналом: застывшее маской лицо, почти лишенный интонаций голос, механические движения — но инферналом вменяемым и спокойным. А сейчас Рик впервые подумал: в категорическом нежелании Шифры, чтобы Лестрейнджи появлялись в доме Эйвери, есть здравое зерно. Пока рано детям знать о таких родственниках… да и надо ли, чтобы такие родственники знали о детях, тоже вопрос.

— Раз не боишься ни смерти, ни черта… — Родольфус оборвал шанти на половине строки, широко улыбнулся и потрепал Рика по волосам, пачкая лицо и воротник текущей с рукава мерзостью.

* * *

Рик проклинал свой «коэффициент мебельности», когда стоял, как фестрал, на пороге одной из многочисленных малфоевских гостиных — не то голубой, не то лазурной — и понимал, что Эйдан и Стэн сейчас едва ли его заметят, даже если бы он использовал Сонорус или разлил их Агуаменти.

— Как ты сказал — «всё давно уже не так»? Ну, прошу прощения: я в последнее время — почему-то — не читал газет и уж тем более — даже не знаю, почему — не выезжал за пределы родной страны. Зато ты, я смотрю, на месте не сидел — красивая серьга, Эйдан! Я забыл, когда там ее вставляют: Мыс Доброй Надежды обогнул или экватор пересек?

— Если ты думаешь, что я путешествовал для развлечения, — Эйдан говорил тихо, но журнал, вокруг которого, видимо, и возник спор, на пол швырнул так, что тот порвался по корешку, — ты глубоко ошибаешься. Я несколько лет не мог вернуться в свою страну, иначе как под чужими документами и на пару дней, а потом еще десять лет носился по свету, как проклятый, заключая контракты и сопровождая самые важные рейсы — как думаешь, почему?

— Ну да, конечно, как я мог забыть — взятки аврорату и Министерству, целители и юристы, помощь семьям… Ты очень удачно спрятался за матушкину юбку и дядину спину, Эйдан — прикрываясь тем, что помогал изо всех сил, — Этельрик собирался было вмешаться, но Эйдан тоже молчать не стал:

— А ты очень удачно «пострадал за Лорда» — вы все очень удачно сели в Азкабан, герои, оставив трусам и временщикам разгребать всё, что вы наворотили. Я молчу о Барти — о мертвых или хорошо, или ничего. Но ты думаешь, нам не было бы легче с поддержкой Блэков? Что нам бы не пригодились связи и ум Родольфуса? Или юрист — хотя бы такой паршивый, как ты?

Кто первый начал, здесь определить было сложно: Рабастан схватился за палочку, Эйдан на опережение двинул в челюсть, — и голубая или лазурная гостиная стремительно превратилась просто в разгромленную. Всё-таки выкрикнутое Риком «Агуаменти Максима» осталось незамеченным: промокшие до нитки кузены выпали в коридор, продолжая по-маггловски лупить друг друга и впечатывать в стены, пока в какой-то момент на месте стены не оказалась дверь другой гостиной — то ли пурпурной, то ли бордовой.

Рик запоздало вспомнил, что сейчас эту гостиную используют как общий рабочий кабинет Долохов и Беллатрикс. Рабастан и Эйдан тоже поняли это слишком поздно — и едва успели шарахнуться обратно в коридор: красный луч Круциатуса ударил в косяк двери.

— Это еще что такое? — голос Беллатрикс звенел от гнева. — Что должны думать наши люди, когда увидят, что двое из Ближнего Круга сцепились посреди бела дня, как последняя шваль из Лютного? Мне обратиться к Родольфусу, чтобы он напомнил вам о вашем долге — или лучше сразу к Лорду, чтобы он знал, на кого не стоит рассчитывать? Немедленно пошли вон из Ставки, оба — и пока не придете в здравый ум и не приведете себя в нормальный вид… что значит — «где», вы маги или кто?.. чтобы вас никто не видел!

Кузенов вымело на лестницу с такой силой, что Рабастан едва успел уцепиться за перила, а Эйдан все-таки пересчитал ступеньки — была ли это сила убеждения или без магии не обошлось, Этельрик не понял. Беллатрикс тоже «оттаяла» за последние недели — и если раньше ее властность и эмоциональность сдерживались воспитанием и соображениями целесообразности, то теперь Беллатрикс гнула порядок вещей вокруг себя, как нагретую проволоку, и напоминала безумную королеву из старых сказок.

* * *

Сейчас Этельрик вместе с Джозефом и Евангелиной Трэверсами смотрел в окно переоборудованного под лазарет бального зала: внизу Эйдан и Рабастан, не прекращая огрызаться друг на друга, пытались высушить одежду — к вечеру ощутимо похолодало.

— Пятнадцать минут — и?.. Простудятся же, — не выдержала Евангелина, но Джозеф непреклонно покачал головой.

— Нет, Ева, полчаса. Лучше — час. Тебе охота через неделю снова лечить последствия вульгарной драки? Мне — неохота, и так хватает дел. Но что наконец подрались — это хорошо.

— Да, — согласилась Евангелина. Посмотрела на лицо Рика, улыбнулась, призвала на подоконник накрытую салфеткой тарелку и какой-то флакон. — И Беллатрикс, говоришь, на них кричала? Тоже хороший прогностический признак.

Этельрик знал, что целители порой считают «хорошим прогностическим признаком» неприятные и странные вещи — например, когда больной портит простыни, мечется в горячке или плюется стихийной магией, что твой кипящий чайник. Но Трэверсы обменялись такими многозначительными улыбками, что Рик решил не спорить — но и когда Евангелина накапала ему на печенье успокоительного зелья, как маленькому, тоже не отказался.

И подумал, что когда это закончится — а однажды это обязательно должно закончиться — когда каждый придумает себе собственную складную историю об этой войне, он даст каждому почитать свои заметки в гроссбухе всем, и… и… и пусть думают.

* * *

А потом случился провал операции в Министерстве.

— В этот раз — по-другому. В этот раз Лорд здесь, Рик, и он освободит их, — Евангелина разливала чай, и руки у нее не дрожали, хотя на столе еще лежала книга, которую Джозеф заложил ярлыком от зелья с утра. — И — поверь мне, просто поверь — это как с болезнью: второй раз — всегда хуже, но когда уже знаешь, что будет и что с этим делать — легче.

Этельрик верил.