Перед Маской / Before the Mask (джен)

На третью ночь после встречи Верминаарда с Аглакой с вершины крепости начал доноситься шум. Странные причитания и вопли скатывались вниз, во двор, к остолбеневшим часовым, которые тревожно переглядывались на своих постах. Даэгрефн выкрикивал «предательство» и «убийство», «брошенный» и «огонь», и «Лака» и «тёмные крылья», и на протяжении всего этого долгого крика до утренней стражи то и дело долетало имя «Абелаард», оно отбивало часы размеренно, точно корабельный колокол.

Верминаард ворочался на койке в покоях сенешаля, не в силах уснуть от пронзительного, жалкого плача. Наконец, незадолго до рассвета, он поднялся и вышел во двор, кутаясь в чёрный плащ Церестеса в свежести осеннего утра. Трава хрустела от инея, когда он подошёл к подножию крепости и взглянул вверх, в предрассветную тьму, в облачное ночное небо, где Солинари сузился до серпа.

На зубцах стены Даэгрефн зажёг единственную свечу. Она горела отважно и сиротливо в безветренном утре. Казалось, сам огонь взывал, когда пламя колыхалось и манило, когда вопль Даэгрефна вдруг соскользнул ниже слов и стал просто бессвязным воем, ужасающим блеянием.

На следующую ночь вторая свеча встала рядом с первой, точно пара светящихся глаз, и один из молодых часовых, парень из Восточных Дебрей по имени Филипп, отпросился с поста, уверяя, что башня ожила и следит за ним.

Верминаард посмеялся над парнем, сказал, что в подземелье есть куда более опасные глаза, и предложил ему показать, где их искать. Филипп неохотно вернулся на пост и дрожал три ночи напролёт в напряжённой и утомительной страже.

На пятую ночь после заточения Даэгрефна юный Филипп прибежал запыхавшись в покои сенешаля с вестью, что вся стена пылает огнём.

Так оно и было. Верхние стены крепости полыхали свечами, факелами и фонарями. Это был маяк, видимый на много миль, и кавалерия Верминаарда, патрулировавшая Южную Морену в ожидании прибытия Хугина, направляла коней по его свету.

И вот в полночь поднялся бриз с юга — холодный ветер, срывавшийся с Хребта Судьбы, — и множество огней начало колыхаться и шипеть. И тогда юный Филипп, впечатлительный парень, видевший глаза в облаках и огонь на стенах, взглянул вверх…

И увидел чёрный силуэт, пляшущий на крепостных валах.

Длинный чёрный плащ развевался за ним, точно изодранные крылья, когда он перескакивал с зубца на зубец, словно огромная безумная птица. Дважды он опасно покачнулся над пятидесятифутовым обрывом, и во второй раз взвыл и закричал над замершим двором — пронзительный, горестный вопль, от которого у Филиппа, Тангаарда и остальных застыла кровь.

Ибо вопль был теперь совершенно бессловесным, долгим, каскадным воем, который пугал лошадей в стойлах и поднимал шерсть на загривках собак.

И ветераны гарнизона — даже Гундлинг, который ничего не боялся, — чувствовали, как стынет их кровь и дрожат руки.

Ибо крик был вороньим, птичьим, но голос принадлежал Даэгрефну.

* * *

Верминаард склонился над запятнанным столом сенешаля и рассматривал руны.

Поместье. Колесница. Земля.

Рассеянно, израненной рукой, он помешал камни Амараха и бросил их снова.

Поместье. Берёза. Град.

Он ждал в Замке Нидус неделю — семь дней с того предложения Аглаке, с того отступления Даэгрефна. И за это время Аглака избегал его, а старик в крепости был безумен и бесполезен. Даже Хугин, капитан неракских разбойников, имел наглость обещать и обещать, но так и не явиться.

Ожидание начало подтачивать терпение Верминаарда.

В третий раз он собрал рунные камни. Они становились всего лишь салонной игрой — постоянное бросание и чтение, страсть глупцов и гадателей. С отвращением Верминаард небрежно смахнул их со стола, и они защёлкали и застучали по твёрдому каменному полу.

И тогда булава заговорила с ним.

Он знал, что она заговорит, с первого раза, как коснулся её в пещере над неракскими равнинами. Когда тёмный огонь пробежал по нему и рука его горела от преобразующей боли, а сердце — от видения и прозрения, он знал, что это лишь вопрос времени, когда Голос вернётся, преображённый тёмным огнём.

Ибо после того, что случилось в глубоких, населённых призраками закоулках пещеры, как мог Голос остаться прежним?

Так что когда он заговорил — когда голова булавы заблестела эбеновым огнём, а комната вокруг погрузилась в абсолютную тьму и тишину, так что он не видел ничего, кроме оружия, не слышал ничего, кроме мягких наущений Голоса, — он испугался и исполнился благоговения, но не удивился.

Никогда больше не удивлялся. Это больше не было его путём.

— Не отбрасывай свои прорицания, дитя, — сказал он, низкий, женственный Голос, обрушившийся на него, точно горячий, благоуханный дождь. Страх Верминаарда тотчас растаял в ярком и запретном восторге, — он откинулся в кресле, закрыв глаза в облегчении и освобождении.

Он не знал, как сильно по ней скучал.

— Не отбрасывай их, ибо хотя в это профанное и небогатое событиями время они говорят немногим, тебе они говорят с ясностью — с ясностью и мудростью, если ты только прислушаешься к тому, что они говорят.

— Поместье. Колесница. Земля, — пробормотал он. — Поместье. Берёза. Град.

— Ты смотришь слишком пристально — слишком глубоко в суть вещей, лорд Верминаард, — увещевало оружие.

Верминаард открыл глаза. Комната свернулась в себя, дальние стены оказались на расстоянии вытянутой руки, странно освещённые пульсирующим чёрным светом. Булава, ещё недавно прислонённая к камину, теперь лежала в пределах его досягаемости.

Он моргнул и снова пробормотал имена рун. — Поместье. Дважды руна Поместья.

Голос не ответил, но воздух затрещал. Волоски на руке молодого человека поднялись и заколыхались на тёплом ветру, и он ахнул, взяв булаву в израненную руку.

— Что это значит? — спросил Голос — или он подумал, что тот спрашивает, ибо уже не мог различить, поднимались ли слова из комнаты, из оружия или из его собственного колотящегося сердца.

— Поместье. Родовое наследие. Древняя духовность, — ответил он запинаясь.

Низкий смех наполнил занятые покои, и рунные камни защёлкали друг о друга на полу.

— Глупость. Двойной смысл. Где твоё поместье, лорд Верминаард?

— Замок Нидус, — уверенно ответил Верминаард. — Мой по праву и силе, и по явлению оружия.

— Нидус действительно твой, — согласился Голос, — но не по наследству. Где твоё поместье?

Неясная улыбка расползлась по лицу молодого человека. — Восточные Рубежи, — ответил он. — Замок Восточных Рубежей. Я сын Лаки Драконоборца, Соламнийского Рыцаря Меча.

— Иди один, — настаивал Голос. — Не бери ни эскорта, ни спутника. Я буду с тобой, и Приносящая Ночь упокоится в тёмных объятиях твоей руки.

* * *

Верминаард ехал один, как велел ему Голос. Он не оглядывался, пока ехал, закутанный в плащ с капюшоном, через тайные ворота близ тыла башни Даэгрефна, тихо уходя в во тьму горной ночи.

"Разве это не глупо? — спрашивал он себя. — Неужели я потеряю Нидус по небрежению, пока мои амбиции влекут меня к Восточным Рубежам? Что сделает Даэгрефн в моё отсутствие? А как же Аглака? И где Церестес?"

— Успокойся, — убеждал его Голос. — Успокой свои мысли и выровняй езду, лорд Верминаард. Нидус твой, далеко он или близко, ибо у меня есть глаза в замке Даэгрефна, и ничего нельзя сделать, чтобы навредить тебе или помешать, без моего ведома.

— Я верю тебе, — ответил мысленно Верминаард. — Мы связаны крепчайшим из заветов, клятвами, которые мы принесли друг другу в пещере Такхизис. Но покажи мне знак. Дай мне видение, которое прекратит мои сомнения.

Долгое молчание наполнило ночной воздух, затем булава заныла и зашипела в его руке.

— Ты всё ещё не доверяешь мне. Но пусть так. Взгляни на стены.

Верминаард повернулся в седле и посмотрел назад, на Замок Нидус. Он увидел тёмную фигуру, шагающую по залитой луной стене, в кроваво-красном сиянии Лунитари.

Кто это? — спросил он. — Кто это, Госпожа?

— Да ведь это ты, мой дорогой, — возликовал Голос. — Это ты, для всех смертных глаз. Ибо кто сказал тебе, что у Церестеса лишь один облик, одно лицо? Он правит твоим лицом и голосом и моей магией. Это образ грядущего.

Верминаард злобно улыбнулся.

— Я убежден, Госпожа. Уверен сверх всякого неверия.

— Хорошо, — прошелестел Голос, когда Замок Нидус исчез в стремительно падающей тьме. — Сейчас не время для вопросов и страхов. Уходи как мужчина, чтобы вернуться как мужчина.

* * *

На запад от Нидуса одна ночь езды по хорошо проторенной Тропе Джелек привела Верминаарда в сам Джелек. Он обошёл город с юга, затем свернул на запад через дальний край Таман-Бузака, к Восточным Дебрям и самым восточным соламнийским заставам. Вооружённый лишь своей булавой, ведомый звёздами, Голосом и разрозненными прорицаниями рунных камней, он взял с собой лишь семидневный запас дорожного хлеба, уверенный, что конец недели застанет его в Восточных Рубежах, в безопасности, в доме отца.

А когда он туда прибудет…

Что ж, Голос скажет ему, что делать, что говорить. И как потребовать свои права у отца, которого он видел лишь однажды — седого и далёкого за аркой моста.

Верминаард путешествовал ночью, в плаще с капюшоном, защищаясь от ветра и скрываясь от любопытных глаз. Он путешествовал и быстро. Орлог был неутомим и плавен под ним, стирая мили, словно был крылатым. Те, кто встречал их на дороге — караваны в Оплот и паломники в Гаргат и Обитель Богов, патрули и одинокие путники, направлявшиеся к более уединённым целям, — все гадали, действительно ли кто-то проехал мимо их лагерей, тёмный и летящий к западному горизонту, или же ночь, ветер, и клубящиеся облака сговорились создать грезу о всаднике, закутанном в чёрное, верхом на огромном чёрном жеребце.

Пять долгих ночей Верминаард говорил только с собой и с Голосом, поднимавшимся из булавы. Он бормотал в седле, пока Орлог мчался мимо окраин Джелека и в серые предгорья к северу от руин Обители Богов, затем снова на север через узкий, заваленный обломками перевал Чактамир, место соламнийской победы столетие назад, и вниз к скалистым, грозным границам Восточных Дебрей.

Восточные Дебри были суровой страной, местом обширных пустынных просторов, редко омываемых дождём и ещё реже — мягкими и умеренными ветрами. Верминаард ехал неутомимо, и его видение в пещере богов возвращалось к нему, пока он ехал, — как он летел на гордом, огромном звере, ощущал его широкую спину, толстую и исчерченную мощными мышцами…

И он был уверен, что это тот самый момент, который предсказало видение, рассказ о молодом человеке, возвращающемся, чтобы потребовать своё наследство.

* * *

Ранним утром шестого дня конь и всадник отдыхали на скалистом возвышении, глядя на Восточные Рубежи. Орлог устало щипал траву, пока Верминаард потягивался на короткой, свежей зелени и вглядывался в далёкий замок.

Замок был там, куда указал ему Голос, на холме посреди широкой и бесплодной равнины, отличная страна для охотников и хороший обзор против приближающихся армий.

И всё же Восточные Рубежи сами по себе были простым донжоном и двором, который выглядел скромно, почти скудно по сравнению с высокими стенами и четырьмя башнями Замка Нидус. Верминаард надеялся на нечто более величественное и устрашающее, и на мгновение заподозрил, что сбился с пути и наткнулся лишь на дом какого-то мелкого дворянина или разбойничьего главаря, заброшенный и забытый посреди Восточных Дебрей.

Но это был замок Лаки, всё верно. Он мог сказать это по знакам на знамёнах: серебряный зимородок Соламнийского Ордена, развевающийся бок о бок с чёрным драконом и белым копьём Семьи Драконоборцев.

— Это мой дом, — прошептал он неуверенно.

— Это твоё владение, — поправил Голос, его интонации были мягкими, настойчивыми и музыкальными. — Спустись и потребуй его.

Булава задрожала в его руке, и странная, непрошеная уверенность хлынула через неё.

— Да будет так, — прошептал он. — Восточные Рубежи мои.

Верминаард плотно закутался в плащ, пока ехал к замку. Старая чёрная одежда являла свою негодность после тяжёлой и суровой езды. Изношенная и изодранная, она давала мало защиты от холодных южных бризов, и молодой всадник дрожал в седле.

Он никогда не думал, что они выйдут ему навстречу.

Ворота замка Лаки открылись в утренней серости, и пятеро мужчин выехали под знаменем Драконоборцев. Пересекая подъёмный мост и внешний ров, они рассыпались по равнине и приблизились, каждый вооружённый коротким кавалерийским копьём, предпочитаемым горными армиями. Шлемы и бармицы скрывали их лица, и они тоже были закутаны от холодного ветра, но по серебряным зимородкам на их нагрудниках Верминаард мог сказать, что они были членами Соламнийского Ордена и, следовательно, великолепными бойцами.

Что ж, я поговорю с ними, — подумал он. — Скажу им, кто я, и потребую эскорта к самому лорду Лаке.

— Поговоришь? — поддразнил Голос. — Думаешь, они пришли поговорить? Они стоят между тобой и твоим наследством!

Булава рванулась в его руке, вспыхнув внезапным эбеновым свечением. Прежде чем он успел запротестовать, заговорить или даже подумать иначе, Верминаард обнаружил, что оружие влечёт его к знаменосцу, центральному человеку в ряду. Словно Приносящая Ночь звала его в бой, и он был вынужден ответить.

Он вспомнил слова Аглаки в глубочайших покоях пещеры Приносящей Ночь: "Если ты выберешь это, ты забудешь, что когда-либо сможешь выбирать снова."

Знаменосец натянул поводья и остановился на плоской равнине, его знамя было поднято в освящённом веками соламнийском знаке перемирия и переговоров. Верминаард поехал ему навстречу, Приносящая Ночь была опущена и положена поперёк передней луки седла, так что никто из соламнийцев не мог видеть, как крепко он сжимает оружие. Он направил Орлога к знаменосцу, зеленоглазому, веснушчатому юноше с рыжими волосами. Парень нервно, пристально смотрел на Верминаарда, и его пальцы подёргивались на древке знамени.

Приносящая Ночь приняла решение. Безрассудно, так быстро, что Верминаард подумал, что это его собственная рука, его собственное деяние, булава сверкнула в воздухе и с визгом врезалась сбоку в голову человека.

С треском костей и металла знаменосец рухнул с коня. Остальные рыцари развернулись и поскакали к захватчику в чёрных одеждах.

Верминаард огляделся. Он был окружён — в ловушке посреди четырёх атакующих рыцарей. Орлог нервно заржал и взбрыкнул, но Голос в булаве успокоил коня и всадника.

— Что с того, что их четверо? Разве четверо устрашили бы лорда Сота? Моих поборников тысячу, две тысячи лет назад? Не тревожься, лорд Верминаард, ибо я с тобой, и твоя булава — утешение, которое я посылаю.

Верминаард улыбнулся и повернулся к первому из приближающихся врагов.

Рыцарь низко пригнулся в седле, держа короткое копьё для рыцарской атаки. Он бросился вперёд, и Верминаард извернулся, когда копьё разорвало складки его чёрного плаща. Развернувшись с грубой, неуклюжей силой, Верминаард обрушил булаву с треском на спину проносящегося рыцаря, который обмяк над конём в потоке чёрного света и беззвучно упал на сухую равнину.

— Осталось трое, — провозгласил Голос. — Они придут к тебе по одному, ради чести. Трое, и замок твой.

Следующий рыцарь приблизился, кружа и угрожая, как неракский кавалерист, короткое копьё тыкало в воздух, ожидая начала боя. Двое других держались позади, завуалированные зрители на краю зрения. С рёвом Верминаард пришпорил Орлога и рванул к дерзкому человеку, который поднял и метнул копьё.

Верминаард заблокировал оружие булавой, и чёрный огонь пробежал по его руке и плечу, когда копьё расщепилось в воздухе. — Стойко, — настаивал Голос. — Стойко. О, разве это не прекрасно?

Затем Верминаард сблизился с рыцарем, который поднял щит, нащупывая рукоять меча. Верминаард поднялся в седле и обрушил булаву всем своим весом и силой. Изысканный серебряный зимородок взорвался в сердце щита, и человек покачнулся в седле. С криком торжества Верминаард поднял оружие, чтобы ударить снова, но голова рыцаря свесилась, и его рука безвольно упала на рукоять наполовину вытащенного меча. Верёвки, державшие его в седле, лопнули под его полным весом, и он свалился с коня, сражённый чистой силой удара.

— Осталось двое, — увещевал Голос, высокий и тонкий от возбуждения и восторга. — И ты начинаешь это любить, моя любовь, моя любовь…

И он любил. Ликующе Верминаард поскакал к последним выжившим соламнийцам. Один из них — тот, что крупнее, — спешился, внезапно и неожиданно, и знаком приказал Верминаарду сделать то же.

— Он хочет это врукопашную и один на один! — пробормотал Верминаард, останавливая Орлога на расстоянии не далее полёта копья от доблестного, благородного рыцаря. — И если он достаточно храбр, чтобы предложить вызов, да будет так!

Когда он решил спешиться, Голос зазвучал из булавы, оглушая его, изгоняя его мысли. — Ты глупец! Их двое. Когда он заставит тебя спешиться, тогда другой…

Но они так не сражаются, — подумал Верминаард. — Они соламнийцы! Они не…

Если только всё не изменилось.

Он наклонился вперёд в седле, недоверчиво вглядываясь в замаскированного рыцаря, ожидавшего его. Это было бы вполне в духе обманчивого Соламнийского Ордена — вызвать его на бой под предлогом чести, а затем устроить засаду, когда он откажется от преимущества. И всё же что-то в этом человеке…

Голос вернулся немедленно, забирая мысль прежде, чем она сформировалась. — Сейчас! — настаивал он. — Солнце за тобой! Сейчас!

Верминаард оглянулся через плечо на слепящий, кроваво-красный восход.

Сейчас!

С криком он пустил жеребца к рыцарю, который моргнул, ослеплённый солнцем, затем отпрыгнул как раз в тот момент, когда Верминаард взмахнул булавой у его головы.

— Полночь! — крикнул Верминаард, и чёрный свет в следе Приносящей Ночь поглотил человека. Он вскрикнул один раз, попытался встать на колени и схватился за лицо.

— Я ничего не вижу! — крикнул он, шаря по сухой траве в поисках выроненного оружия.

— Сейчас! — снова настаивал Голос. — Булава ослепила его. Сейчас!