Избранник Богов | Chosen of the Gods (джен)

Во дворе замка Люсиэля, где прежде жил барон Таварре, темнели десять могильных холмиков. Небольшая крепость возвышалась над городом на вершине обрыва высотой в несколько сотен футов. Внизу торчали острые скалы, а сам замок из города виден не был. За простой каменной стеной теснились конюшня, зернохранилище и двухэтажный господский дом. До прихода поветрия здесь жили двенадцать человек.

Выйдя со второго этажа на мостик, соединявший дом с крепостной стеной, Илиста остановилась. Барон отдал замок в распоряжение Илисты, Бельдина, сэра Гарета и его рыцарей. Сам он больше не желал ночевать в этих стенах, и Илиста его понимала. Всё здесь напоминало о погибших. Под десятью холмиками лежали те, кто некогда жил в замке. Уцелели лишь сам Таварре и его помощник Ведро. Остальных ещё в первые дни унесла Лонгосай. Большинство умерших были слугами и людьми барона, но две могилы отличались от прочих: на них стояли надгробные камни. В одной покоилась Айлинн, баронесса Люсиэля и любимая жена Таварре. В другой — его сын Ларрис, которому минувшим летом исполнилось бы десять.

Когда Илиста спустилась во двор, барон стоял перед могилами, опустив голову. Его плечи вздрагивали. Он услышал шаги Первой Дочери на лестнице, но не обернулся.

Неудивительно, что он ушёл в горы, — подумала она, взглянув на холмики. Вспомнились другие могилы на кладбище Люсиэля и выжженная земля на месте погребальных костров. Неудивительно, что они все туда ушли. Если бы только…

Если бы — что? — спросил внутренний голос. Да, Симеон оставил поветрие без внимания. Но даже если бы он решил вмешаться, что можно было сделать? Жрецы Мишакаль не смогли бы остановить болезнь. Никто бы не смог.

Ещё недавно она ответила бы именно так. Но теперь всё изменилось. Теперь у них был Бельдин.

Монаха в замке не было. Как и прежде, он оставался в Люсиэле. Бельдин медленно исцелял тех, кого поразила Лонгосай, но теперь больных оставалось совсем немного. Утром их было двенадцать. К вечеру должно было стать вдвое меньше. А к исходу завтрашнего дня болезнь должна была отступить.

Что будет потом, Илиста не знала. Смерть Симеона и восшествие Курноса на престол наверняка многое изменили, но что именно — оставалось лишь гадать. Она не раз пыталась связаться с Лоралоном, и всё безуспешно. Сколько бы ни повторяла имя посланника, хрустальный шар оставался тёмным и пустым. Из его глубины на неё смотрело лишь её собственное отражение, словно насмехаясь. Что-то заставило Лоралона замолчать, и эта неизвестность приводила её в ярость. Таварре разослал всадников за новостями. Теперь, заметив у него за поясом кожаный футляр для свитков, Илиста поняла, что один из них вернулся.

Барон выпрямился и начертил перед собой знак треугольника. Он попытался вытереть слёзы, но, когда повернулся к ней, на его покрытом шрамами лице всё ещё блестели влажные дорожки.

— Госпожа, — хрипло произнёс он.

— Ваша милость, — ответила Илиста и осеклась.

В его взгляде, помимо скорби, было что-то ещё. Он явно принёс ей дурную весть.

— Что случилось? Что-то с Бельдином?

Таварре покачал головой и достал футляр.

— Мне жаль.

Илиста взяла футляр, развязала шнурок и вытащила пергамент. Ветер едва не вырвал лист из её рук, но она удержала его и расправила дрожащими пальцами.

Что-то произошло. С Лоралоном? Потому он и не отвечает?

Нет. Всё оказалось гораздо хуже. Чем дальше Илиста читала, тем сильнее её пробирал холод.

В истарской церкви существовало три степени церковного наказания. Первая, Бурнон, была простым выговором за мелкие прегрешения. Снять её было легко: достаточно покаянной десятины и трёх ночей поста. Вторая, Абидон, означала официальное осуждение. Отменить её мог лишь патриарх или один из высших иерархов Великого Храма. Такое наказание налагали за тяжкий проступок против Паладайна. Пока оно оставалось в силе, осуждённого не допускали к таинствам и запрещали ему ступать на освящённую землю. Каждый год священники налагали Бурнон на сотни людей, а Абидон — на несколько десятков.

Третья степень была совсем иной. Форипон означал предание анафеме и полное отлучение от церкви. За ним нередко следовали дознание и смерть. Снять анафему мог лишь сам Король-Жрец, однако прежде такого не делал ни один из них. За все годы при дворе Илиста лишь однажды видела, как Симеон предал человека анафеме. Это был солдат, который помочился на придорожное святилище и отказался покаяться.

Курнос правил всего несколько дней, но уже успел отлучить вдвое больше людей. На пергаменте стояли два имени: Илиста — без титула Первой Дочери — и брат Бельдин. «За чёрную ересь и сговор с изменниками», — гласил указ. Ниже значилась награда — тысяча золотых соколов.

Колени Илисты подогнулись. Таварре успел подхватить её, но пергамент выскользнул из ослабевших пальцев. Ветер подхватил его и унёс за крепостную стену. Илиста смотрела, как лист кружится в воздухе.

— Нет, — прошептала она. — Это какая-то ошибка.

Барон промолчал, лишь крепче сжал её руку. В этом простом жесте чувствовалось сочувствие человека, который сам через такое прошёл. Теперь они оба были вне закона. От этой мысли Илиста вздрогнула.

А следом пришла другая.

— Бельдин. Он знает?

— Нет, госпожа.

Она кивнула, глубоко вдохнула, выпрямилась и осторожно отстранилась от Таварре.

— Тогда пойдёмте, — сказала она, поворачиваясь. — Нам лучше…

Над холмами разнёсся протяжный волчий вой. Эхо подхватило его, и вой тревожно прокатился по долине. Таварре замер и тихо выругался.

— Что это? — спросила Илиста, когда вой стих.

— Сигнал. Дозорные вернулись.

Барон резко развернулся, взметнув плащ, и взбежал по ступеням на крепостную стену. Илиста поднялась следом. Едва дыша, она всматривалась в долину. Вдали по тропе к Люсиэлю скакали два всадника. Их лошади были в пене. Один был разбойником в кожаных доспехах и плаще. Броня второго сверкала в лучах полуденного солнца, и Илиста узнала Гарета. Он вернулся с большой дороги раньше срока.

Глядя на всадников, Илиста сглотнула: она уже знала, какую весть они привезли. По бледному лицу Таварре было видно: он тоже всё понял.

Теперь Форипон казался пустяком.

В горы пришла война.

* * *

Они собрались в таверне Люсиэля: Катан и Гарет, Таварре и Ведро, Илиста и Бельдин. Покрытый дорожной пылью рыцарь осушил кружку терпкого вина и рассказал обо всём, что видел. Катан, всё ещё не отдышавшись, подтверждал его слова кивками. Остальные слушали в потрясённом молчании.

— Что ж… — произнёс Таварре, когда Гарет закончил, и вздохнул.

— Может быть, сюда они не придут, — сказала Илиста. — Городок маленький…

— Придут, — угрюмо ответил Ведро.

Все замолчали, избегая встречаться взглядами. Наконец Бельдин тихо кашлянул.

— Значит, нам нужно уходить. Всем.

Таварре поднял голову и встретил горящий взгляд монаха. Помолчав, кивнул и повернулся к Катану.

— Они вас видели?

— Нет. Но тела своих людей найдут, — ответил юноша. — И следы мы оставили.

Ведро выругался и с досадой хлопнул себя по бедру.

— Значит, уходить придётся сегодня ночью. Они пошлют всадников вперёд. Застанут нас здесь — всем снесут головы.

— Куда мы можем пойти? — спросил Гарет.

— В Говинну, — сказал Таварре, проведя рукой по тёмным кудрям. — Оссириан нас примет. И он должен знать, что войско уже в Таоле.

Илиста откашлялась.

— Вы забываете о Лонгосай. Бельдин, сколько человек ещё нужно исцелить?

— Только восемь.

Ведро снова выругался. Остальные помрачнели. Илиста понимала: все думали об одном и том же. Больные не выдержат дороги, а до заката осталось всего три часа. Бельдин уже выглядел усталым. Вокруг него ещё мерцал божественный свет, похожий на тонкую дымку над горной вершиной, но силы монаха иссякали.

Никто не решался произнести вслух то, что было ясно всем. Другого выхода не оставалось: чтобы спасти остальных жителей Люсиэля, восьмерых больных придётся бросить.

Бельдин сжал губы и отодвинул кружку вина, к которой так и не притронулся.

— Принесите их. Я их исцелю.

Все повернулись к нему.

— Что? — переспросила Илиста. — Бельдин, одумайся. На это у тебя сейчас не хватит сил…

Он посмотрел на неё так, что она замолчала. Такой яростной решимости Илиста прежде в нём не видела.

— Я сказал, что исцелю их. Мы никого не оставим.

Ей хотелось возразить, убедить его, но слова застряли в горле. Так смотрят фанатики. Илисте стало не по себе.

Она оглядела собравшихся. Все с надеждой ждали её решения. Они хотели верить. Какое право она имела отнимать у них эту веру? Илиста снова посмотрела на Бельдина, вздохнула и кивнула.

— Хорошо. Делайте, как он говорит.

* * *

Остаток дня пролетел быстро. Поднявшись на крепостную стену, Таварре затрубил в длинный латунный рог. Протяжный звук разнёсся по всей долине. Из домов и лавок выбегали люди. Разбойники и рыцари Гарета принялись собирать жителей на центральной площади. Одним велели собрать еду и одеяла, другим — наполнить бурдюки водой из городского колодца. Уцелевших после поветрия едва набралось две сотни. Они тревожно оглядывались, не понимая, что происходит.

В кольчуге и длинном дорожном плаще, с мечом на боку, Таварре вышел к своим подданным, поднялся на пень и жестом призвал к тишине. Люди сразу умолкли, хотя многие продолжали высматривать Бельдина. Монаха никто не видел с полудня. Небо уже покраснело, а солнце скрылось за далёкими горами Халкист. Приближалась ночь. Жители Люсиэля тревожно перешёптывались, не сводя глаз с барона.

Едва он успел рассказать о войске и о том, что нужно бежать, как шёпот сменился возмущённым гулом.

— Уходить?! — выкрикнул лысый старик, наморщив лоб. — Да я всю жизнь в этой долине прожил!

Вперёд выступила молодая женщина с кричащим младенцем на руках.

— Говинна слишком далеко! Зима на носу, нам туда не добраться!

— А с ними что будет? — потребовала ответа полная женщина с суровым лицом.

Она стояла возле больных, которых уложили почти посреди площади. Восемь последних жертв поветрия — четверо мужчин, три женщины и ребёнок. Смотреть на них было страшно. Исхудавшие, измученные, они кашляли и дрожали на подстилках, приготовленных разбойниками.

— Они не выдержат пути!

Илиста сглотнула. Женщина была права. Больных слишком много. Возможно, Бельдин ещё сумеет исцелить троих, в лучшем случае четверых. Но восемь? Это ему не по силам. Илиста не верила, что он справится, и лишь одно удерживало её от возражений: воспоминание о непреклонной решимости монаха.

Бельдин появился, когда жители ещё кричали, а Таварре пытался их успокоить. Сначала его заметили лишь немногие. Он стоял на краю площади, спрятав руки в рукава. Но стоило монаху шагнуть вперёд, как толпа стихла. Люди отвернулись от барона и с благоговением уставились на Бельдина.

Толпа охотно расступалась перед ним. Кто-то опускался на колени, кто-то перешёптывался, не скрывая изумления. Видя, с каким обожанием жители приграничья смотрели на Бельдина, Илиста вдруг поняла, что сама положила начало чему-то, над чем теперь не властна. Эти люди могли спорить с Таварре, когда он велел покинуть Люсиэль. Но попроси их Бельдин — и они пойдут за ним через весь Ансалон.

Монах подошёл к подстилкам с умирающими, а Илиста невольно потянулась к медальону.

Только бы ты оказался прав.

Она не хотела даже думать о том, что случится, если Бельдин ошибся.

— Выслушайте меня, дети мои, — произнёс он.

В его строгом голосе почти не осталось прежней мелодичности. Теперь он звучал холодно и властно. Бельдин поднял подбородок. Черты его юного лица стали суровыми.

— Я знаю, как вам тяжело. Но уйти необходимо. Здесь мы беззащитны, а стены Говинны нас укроют. Что же до этих людей…

Он указал на больных, дрожавших в лихорадке.

— Смотрите.

Бельдин опустился на колени перед восемью подстилками. В Люсиэле стояла такая тишина, что слышен был только шум ветра. Монах обвёл взглядом больных и протянул над ними руки. Илиста сама не заметила, как затаила дыхание.

Он закрыл глаза и начал молиться:

— Паладо, укдас пафиро…

Свет вспыхнул и почти мгновенно стал ослепительным. По всей площади раздались испуганные крики. Люди прикрывали глаза. Звон, всегда сопровождавший исцеления Бельдина, теперь звучал громче и глубже. Ему вторило странное эхо, возникавшее словно из ниоткуда. Осенний холод сменился теплом. Божественное сияние окутало монаха, а затем в толпу потянулись извилистые струи серебряного пламени.

Илиста задрожала. Прежде она не видела у Бельдина такой силы.

— Только бы ты оказался прав, — прошептала она, сжав медальон так крепко, что острые края впились в ладонь. — Милосердный Паладайн, пусть он окажется прав…

Наконец сияние дрогнуло и начало меркнуть, растворяясь в наступающей ночи. Свет отступал, и один за другим становились видны лежавшие на подстилках люди. Казалось, рассвет пошёл вспять. Каждый из них был уже здоров: кожа была чистой, лихорадочный пот исчез. Исцелённые спокойно спали, дыша легко и ровно.

Лишь Бельдин всё ещё был почти скрыт сиянием. Сквозь белый божественный свет горели его синие глаза. Илисте на миг почудился красный блеск рубинов, но уже в следующее мгновение он исчез в ослепительной белизне.

Те, кто ещё стоял, тоже опустились на колени. На лицах людей сияла вера. Таварре, всё ещё стоявший на пне, покачал головой и криво улыбнулся от изумления.

Илиста не сводила с Бельдина глаз, тревожно теребя медальон.

Монах оглядел жителей Люсиэля, смотревших на него с обожанием. Затем закрыл глаза, улыбнулся — и рухнул на землю.